Глава двадцать девятая
Господин Ш. оказался не таким, как я себе представляла. В нём не было ничего ни от добродушного толстяка с лоснящимися щеками, ни от сухого старика с умными глазами и очками на цепочке, которые появлялись в моём воображении, когда я думала о городских богачах.
Я помню его высоким, подтянутым, несмотря на возраст, с аккуратно уложенными волосами и белым, гладким, идеально выбритым лицом, — но отчётливее всего в память въелись его глаза, холодные и цепкие, изучающие всё и всех вокруг так внимательно, словно он был хищником, который выбирал себе наиболее подходящую жертву.
Именно его взгляд и заставил меня засомневаться. Я впервые задумалась, точно ли столь серьёзный и очевидно хладнокровный человек разбирается в искусстве. Будут ли ему нужны картины от неизвестного художника, или его интересуют только морепродукты, а творческих людей он и вовсе презирает?..
Я сжала в руках холщовый чехол с картинами, который притащила домой ещё затемно, и попыталась выровнять дыхание. Отступать было не глупо, но поздно, потому что моё тело само дёрнулось в сторону и выскочило из-за угла сарая, споткнувшись о брошенное наземь весло, а из горла вырвался крик:
— Господин! Господин, подождите!
Отец, взмыленный после получаса обхаживания важного гостя, обернулся и вытаращил глаза. Господин Ш. медленно повернулся, и его глаза прошлись по мне сверху-вниз, а потом уставились на моё лицо.
— Что тебе нужно?
— Я, ну... У меня есть для вас кое-что! — выпалила я, протянув ему чехол. — Если вы п-позволите показать!
— Солвита, что ты!..
Отец шагнул ко мне, намереваясь схватить за руку, но господин Ш. остановил его едва заметным, но полным власти жестом, от одного вида которого у меня внутри всё перевернулось.
— Показывай, — разрешил он.
Я опустилась на колени прямо на каменную дорожку, расстегнула чехол и начала доставать картины: море, гонимое ветром; портрет девушки у окна; поле маков; и, наконец, моя любимая работа, расставаться с которой было тяжелее всего, — та, где он нарисовал себя в уничтоженном изумрудном платье, стоящим на берегу, с развевающимися на ветру чёрными волосами и непередаваемой тоской в глазах.
Господин Ш. молча принялся разглядывать каждую картину в отдельности, не меняясь в лице. Я замерла, боясь не то что шевелиться, а дышать. Отец за моей спиной тихо ругался сквозь зубы.
Вдруг господин Ш. побелел. В глазах сверкнули молнии, рот скривился, словно от омерзения.
— Это... Это... Кто нарисовал?
Я взглянула на картину, на которую указывал его палец, увенчанный тремя золотыми перстнями. На ней был изображён ночной берег, скалы и старый причал, у которого иногда всё ещё разгружали лодки, — симпатичный, чуть мрачный пейзаж, который цеплял меньше, чем маковое поле или автопортрет у моря. Любимый не объяснял, почему решил запечатлеть этот дальний уголок побережья, а я и не спрашивала.
Как выяснилось позже — зря.
— Кто это нарисовал? — требовательно повторил господин Ш.
— Мой жених, — пробормотала я.
— И откуда он знает об этом месте?
Я растерялась.
— Он... часто ходит рисовать побережье по ночам... Вроде как лунный свет даёт особые тени, я точно не знаю... Наверное, он увидел причал и решил...
— Он видел его? — перебил господин. — Вживую?
— Думаю, да, — ответила я, всё ещё не понимая, куда идёт наша странная беседа. — Раз он там бывал, то да... Наверняка рисовал с натуры.
Господин Ш. осмотрел остальные картины.
— А лодки? Он видел лодки у этого причала?
Я замялась. «Видел», — услужливо подсказала память.
Однажды утром любимый вернулся домой позже обычного, почти под утро, чересчур взволнованный, нервно взмахивающий руками. Он пытался попить, но пальцы тряслись так сильно, что кружка выпала из них в ту же секунду, когда он её поднял. Я испугалась, подумав, что он поранился, что недоброжелатели вернулись и сделали с ним что-то пострашнее порезанного платья, но он сказал лишь, что видел что-то необычное, и больше о той ночи не заикался.
Благо мне хватило ума не рассказывать об этом господину Ш.
Правда, от беды это всё равно никого не спасло.
— Не знаю, — уклончиво ответила я.
Господин поджал губы, пожевал их и осведомился, странно растягивая слова:
— Этот причал с картины далеко отсюда?
Я пожала плечами.
— Наверное, чуть больше часа пешком вдоль берега. Там достаточно крутые скалы, поэтому нужно знать тропинку, по которой лучше дойти, чтобы не покалечиться...
— И ты её знаешь?
— Я? — удивлённо переспросила я. — Нет, я туда не хожу... Там почти нет рыбы, и нырять за раковинами неудобно, одни камни вокруг.
— Хватит, Сол, — шепнул отец.
Господин Ш. повысил голос:
— А твой жених, получается, в курсе о тропинке?
Хватит, Сол.
— Думаю, да.
Он кивнул, и этот кивок показался мне каким-то... окончательным. Будто господин Ш. решил что-то для себя, и это решение уж точно не предвещало ничего хорошего.
— И сколько ты хочешь за все картины?
Я назвала цену наобум — совсем не ту, о которой думала изначально. Услышав её, отец выругался уже громче, но господин Ш. и бровью не повёл. Он достал кошель, вытащил оттуда целую горсть монет и приказал мне выставить ладони. Я заворожённо наблюдала за тем, как золото сыпется прямо в мои руки, а в душе что-то приятно трепетало.
Слуги, сопровождавшие господина Ш., забрали картины. Он сам отправился прочь, но остановился и вместо прощания сказал:
— Передай парню, пусть рисует дальше. У него талант. Возможно, чуть позже я пришлю кого-нибудь... посмотреть на его новые работы.
Он ушёл, а я так и осталась стоять на дорожке с монетами в руках.
— Сол, — тихо сказал отец, тронув меня за плечо. — Зачем ты говорила с ним про тот причал? Зачем отвечала... так открыто?
— А? — очнулась я. — Ну... Господин спросил — я ответила. Разве нельзя было? Молчать, думаю, невежливо, особенно в присутствии такого гостя...
Отец отвернулся. На его осунувшееся от тяжёлой работы и жизненных невзгод лицо легла тень.
— Не к добру это, — пробормотал он. — Точно не к добру...
Я пропустила его стенания мимо ушей и вновь уставилась на деньги. В моей голове возникли картины: дом с белыми стенами и вделанными в них раковинами (обязательно крупными, целыми, перламутровыми), просторные комнаты, фарфоровые вазы, веера в качестве настенных украшений — и ещё много-много всего бесполезного, но радующего душу. Оставалось только рассказать любимому о сегодняшней удаче и попросить у него прощения.
Жаль, что я не обладала даром предвидения и не знала, что в тот причал по ночам приходят лодки с грузом, который принадлежал господину Ш. и не был предназначен для чужих глаз.
Глаз моего жениха, случайно оказавшегося там в неподходящее время.
***
Когда я вошла в дом, я увидела, как любимый ходил по комнате, отмеряя её широкими шагами. Он оглянулся через плечо, и в его глазах я увидела то, чего ждала и опасалась.
Искреннюю жгучую обиду.
— Где мои картины? — громко спросил он. — Не лги мне, Солвита. Я видел, как ты унесла их. Сначала думал, что мне мерещится. Мне хотелось верить, что ты так не поступишь. Но потом... Я пересчитал их. И всё понял. Ты унесла мои самые лучшие, самые любимые работы. Куда? Зачем?
Он слезливо запнулся. Я потупилась.
— Я... Я продала их.
— Ч-что?
— Продала, — повторила я. — Тому богачу, который приезжал к отцу за товаром. Он очень высоко оценил их и... сказал, что, вероятно, закажет у тебя что-то ещё. Смотри...
Я высыпала на стол монеты, ожидая, что он очаруется их блеском так же, как я. Но он смотрел на них со страхом, словно это были ядовитые змеи.
— Солвита, ты... не имела права трогать мои картины. Мои картины, понимаешь? Ты же знала, что я больше не собираюсь их продавать.
— Нам же нужны деньги... На дом. Разве нет?
Он обессиленно потёр лоб.
— Я бы нашёл другой способ заработать. Ты... Ты могла хотя бы спросить!
— Ага, — хмыкнула я. — А ты бы разрешил?
— Нет! — закричал он, и я отшатнулась. Он никогда на меня не кричал. Никогда. — Нет, нет и ещё раз нет, Солвита! Я создаю картины не для таких людей, как этот богач! Не для богатых бездушных ублюдков, которым плевать на то, как создаётся искусство, которые ни черта не смыслят в том, как надо видеть, чувствовать и понимать...
— Ему не плевать, — упрямо перебила я и, сама не зная зачем, соврала: — А картину с причалом он назвал невероятной. Сказал, что это тонкая работа и... Что такое не каждый день увидишь.
Он сел на стул, затем сразу встал, заложил руки на спину, прошёлся к окну, выглянул из него и резко повернулся ко мне. Волосы чёрными лентами взметнулись в воздух и легли на напряжённые плечи.
— Ты думала, что поступаешь правильно, — сказал он.
Это был не вопрос, а, скорее, утверждение. И я, неожиданно оскорбившись, поспешила оправдаться.
— В первую очередь я думала о нас. О доме, который мы хотим построить, о тебе и возможности рисовать, не думая, на что купить самые дешёвые жидкие краски... И о том, что мы отправимся в город, чтобы тебе больше никто не посмел сделать больно!
Моя речь прозвучала слишком патетически, слишком фальшиво, и от него истеричные нотки в моём голосе не ускользнули. Он сложил руки на груди, опустил глаза в пол и негромко произнёс:
— Иногда я не понимаю тебя, Сол. Вроде бы ты делаешь всё, чтобы кому-то угодить, но порой твои действия лишь ранят. И ранят так, что вытерпеть эту боль невозможно.
Он ждал от меня слов, которые я не могла произнести. Ждал, что я скажу «прости» и в самом деле покаюсь в содеянном.
Но я чувствовала пустоту. Ни стыда, ни раскаяния, ни мелких уколов совести. Меня всё больше облекала расчётливая уверенность, что я поступила так, как должна была. Его обида не могла длиться вечно, поскольку он любил меня так сильно, что мог закрыть на неё глаза, — поэтому и я выбрала не воспринимать её всерьёз.
Впрочем... Несмотря на это, мне тоже было больно. Больно видеть, как он отворачивается, закрывается руками и сжимается в комок, будто пытаясь защититься от меня. И для того, чтобы он перестал хмуриться и обращаться ко мне с ледяным отчуждением, я была готова сказать любые слова, даже те, что жгли горло фальшью, те, что делали меня трусливой и малодушной.
Поэтому я сказала:
— Прости, что не спросила. Я правда не хотела тебя ранить. Но я должна признаться, что не жалею. И если господин Ш. появится снова и попросит принести ему новые картины, я понесу, потому что твой талант должен увидеть весь свет. Я верю в это и никогда не отступлю, как бы тебе того ни хотелось.
Он недолго смотрел на меня, а потом со вздохом ответил:
— Ты сумасшедшая, Солвита. Когда-нибудь твоя уверенность тебе аукнется.
— Но ты меня и такой любишь, правда?
Я попыталась улыбнуться.
А он промолчал.