Глава тридцатая
Я снова лежала без сна и слушала море. Любимый спал, уткнувшись носом в моё плечо, а его пальцы сжимали край моей рубашки, словно он боялся, что я исчезну.
Мы ночевали в доме моих родителей после первого совместного ужина, на который я согласилась с трудом. Мне не хотелось делить мою любовь даже с членами семьи: я желала, чтобы наша связь оставалась нетронутой чужим одобрением, чтобы никто не заводил тягостные разговоры о свадьбе, детях и прочих земных «радостях».
Но отстраняться, когда все и так всё знали, уже не было смысла. Поэтому я собрала всю волю в кулак и вытерпела вечер, полный взаимной неловкости, постоянно падающих на пол столовых приборов, дурацких вопросов младших, неуместной материнской заботы и смущённого отцовского покашливания; а когда небо стало темнеть, я с облегчением сбежала в свою прежнюю комнату, где спряталась под одеяло. Сестёр, которые делили со мной эту небольшую каморку, мать забрала с собой, а отец и братья согласились переночевать на кухне.
Я думала о деньгах и том, что уже в конце недели смогу поехать в город, чтобы купить ему новые краски — хорошие, качественные, не ту водянистую дешёвку, которой он вынужден пользоваться сейчас — и зелёный шёлк. Я успела прикинуть, сколько ткани понадобится на новое платье, решила, как буду прятать свёрток, чтобы сделать сюрприз, и даже улыбнулась своим мыслям — широко и радостно, до боли в заветренных уголках губ.
А потом я услышала шаги и стук открывающейся входной двери. От моей комнаты её отделял табурет, на который отец обычно присаживался, чтобы обуться или разуться, поэтому в первые секунды я и подумала, что это может быть он: ночная рыбалка в это время года не была редкостью, — но отцовский храп слышался из кухни, а чужие резкие голоса более чем явно говорили о том, что в дом пробрались недоброжелатели.
Воздух стал плотным и липким. Я спустила ноги с лежанки, чувствуя, как тело предательски каменеет.
— Сол?
В полумраке его сонные глаза блеснули, как солнечная рябь на воде.
— Тихо, — шепнула я.
Тяжёлые шаги замерли прямо у нашей двери. Я судорожно вдохнула — и подскочила, когда раздался удар такой силы, что доски затрещали, а откуда-то с потолка посыпалась пыль.
— Открывай!
Я метнулась к подоконнику, на котором, по счастью, лежал грязный, но острый нож для разделки рыбы. Сжав рукоять так, что побелели костяшки, я медленно двинулась к двери.
— Сол, что происходит?
Он тоже встал, натянув рубаху задом наперёд, как несмышлёный ребёнок.
— Не выходи, — приказала я. — Спрячься.
— К-куда? — беспомощно спросил он, озираясь.
Я не знала. В комнате были лишь стол, лежанка и сколоченная отцом ещё в моём детстве вешалка для одежды, но я всё равно наивно надеялась, что он найдёт, где укрыться.
Дверь содрогнулась от нового удара.
— Это из-за картин, — вдруг выдохнул он. — Из-за того причала. Я же говорил тебе, что видел там что-то... Что-то странное. Кучу ящиков, людей со скрытыми лицами... Я подумал, это рыбаки, но они были слишком тихие, слишком...
Он замолчал, потому что дверь слетела с петель и превратилась в жалкую груду обломков. В комнату вошли двое — те, чьи лица и повадки я запомнила навсегда.
У первого был острый подбородок и такие же холодные глаза, как у господина Ш. Его тёмный дорожный костюм и начищенные сапоги освещал свет фонаря, который он сжимал в кулаке. Он загадочно усмехался, осматривая комнату высокомерным взглядом человека, привыкшего к роскоши.
Второй — грузный, с тяжёлой челюстью и жирными губами — беспечно размахивал дубиной, обмотанной тряпками. Его большое тело выглядело неповоротливым и медленным, но для того, чтобы расправиться с парой человек в крохотной спальне, требовалась не скорость, а грубая сила, которой у него, как мне показалось, имелось в достатке.
Сыновья. Я поняла это сразу, хотя никогда их не видела. Сходство с господином Ш. было почти неуловимым, но в то же время заметным — из-за пугающей пустоты в глазах и хладнокровности, скользящей в их движениях, голосах и выражениях лиц.
— Где картины? — спросил Лис таким тоном, будто это мы ворвались в чужой дом и пытались что-то украсть.
Я выступила вперёд, загораживая собой любимого, и выставила нож.
— Убирайтесь из нашего дома!
Лис визгливо рассмеялся.
— Ах, вашего дома? Девочка, ты хоть знаешь, кому принадлежит побережье и эта хренова деревушка? Ваш дом стоит на земле моего отца, и вы все тут — его собственность.
Он обвёл комнату фонарём. Свет остановился на моём любимом, который прижимался к стене, закрывая лицо ладонью. Хмыкнув, Лис сделал шаг, и его грудь оказалась в нескольких сантиметрах от острия моего ножа. Моя рука дрогнула, но я не отступила, готовясь в любой момент проткнуть его плоть.
— А это тот самый творец, который шастает по ночам где не просят и забирается на чужие причалы без разрешения? — с интересом протянул Лис.
— Он ничего не знает! — закричала я. — Он просто рисовал море! Ему плевать на ваши дела! Он даже не понял, что вы там делали!
Кабан издал странный хлюпающий звук, отдалённо похожий на смех, и угрожающе двинулся ко мне. Я взглянула на его мясистые щёки и ощутила сильный запах пота, смешанного с чем-то приторно-сладким. Этой же сладостью несло и от Лиса, но тогда я ещё не знала ничего об опиуме и не могла сложить очевидные подсказки воедино.
— Море рисовал? — Свет фонаря, снова метнувшись к любимому, выхватил из темноты его полные слёз глаза. — Ящики тоже? И людей? И, может, заодно то, как люди грузят товар?
— Не подходи! — зашипела я.
— Да ты храбрее паренька будешь, — заметил Лис со смехом. — Он, кажись, совсем ничего не соображает, глянь, как трясётся! Ты объясни ему, девочка, что он нарисовал то, что вообще никто и никогда не должен был увидеть. Повторяю: это наш причал. И товар, который там грузят, тоже наш. И если кто-то узнает...
— Я никому не скажу! — выкрикнул он из-за моей спины ломающимся голосом. — Клянусь! Я не понял, что вы делали, я думал, что вы ловите рыбу...
— Ловим рыбу, — издевательски повторил Лис. — И складываем в ящики, от которых так сладко пахнет, да? Рыба не пахнет опиумом, дурачок.
Любимый уже плакал навзрыд, и меня это... раздражало. «Зачем, зачем ты выставляешь себя настолько слабым перед ними?» — думала я, без конца прокручивая этот вопрос в голове, будто он мог каким-то образом прозвучать в его сознании и заставить успокоиться.
— Я не знал! Я не знал, клянусь!
— Да поздно уже клясться, — просипел Кабан и с неожиданной прытью рванул ко мне.
Он сделал выпад рукой, пытаясь выбить у меня нож. Я отскочила назад и наткнулась на любимого, который коротко и испуганно вскрикнул. В этот же момент в комнате появился ещё один человек — худой, сгорбленный, но готовый защищать детей ценой собственной жизни.
— Пошли вон отсюда! — заревел он, замахиваясь разделочным тесаком.
И тут всё смешалось.
Я не помню точно, что и как произошло дальше. Может, в темноте, среди дёргающихся тел и оглушающих криков, я растеряла всю способность думать. Может, кто-то толкнул меня, и я потеряла равновесие. Может, я решила, что лучше всего бить наугад.
А может, сам дьявол тогда направил мою руку, — и я с воплем ударила кого-то ножом. Целых три раза.
Человек осел на пол, и в доме вдруг воцарилась страшная тишина. Море за окном тоже замерло, прислушиваясь.
Я посмотрела на окровавленный нож и перевела взгляд на отца. Он лежал у моих ног, с перекошенным от ужаса лицом. Тесак лежал в быстро набегающей луже крови. Он ещё дёргался, но когда я протяжно застонала, осознав, что натворила, мгновенно застыл.
— Ну и ну, — присвистнул Лис. — А она не промах. Посмотри-ка, папашу своего замочила.
Я закричала. И бросилась на него, ослеплённая яростью, но Лис перехватил мою руку и выкрутил её так, что захрустела кость, но боли я не почувствовала. Нож со звоном упал на пол.
— Тихо, — прорычал он мне на ухо. — Не дёргайся, а то твоего художничка сразу порешаем.
— Зачем? — прошептала я, еле шевеля ватным языком. — Зачем всё это...
Лис щёлкнул меня по лбу двумя пальцами.
— Я же уже объяснил. Затем, что этот урод нарисовал наш причал, наши лодки и наш товар. Товар, который твой папаша, кстати, согласился прикрывать морепродуктами. И всё могло бы так хорошо сложиться для всех нас, если бы ты не вылезла с продажей картин... Хотя, впрочем, так даже лучше. Чем меньше свидетелей, тем нам спокойнее. Наверное, надо поблагодарить тебя за сообразительность...
— Какой товар? — взвыла я. — О чём вы?
Лис и Кабан недоумённо переглянулись.
— Зачем идиотничаешь? Говорю же, опиум. О-пи-ум, — повторил Лис по слогам. — А твой художник нарисовал место, где мы этот опиум грузим. Поняла теперь?
Нет. Я не поняла.
Потому что в голове не было мыслей. В возникшей пустоте плавали обрывки, не связанные друг с другом: мокрый блеск только что выловленной рыбы, ласковые улыбки любимого, чёрное море из кошмарного сна, ящики, крабы, ножи, причал, люди со скрытыми лицами...
И я не могла соединить всё это в одну картину.
Пока я медлила, придавленная к полу паникой, как многотонным валуном, Кабан успел оттащить отца в кухню, откуда спустя миг донёсся пронзительный визг братьев.
— Нет, не смей! Нет!
Я рванулась на крик, но Лис, ухватив меня за плечи, отшвырнул к стене.
— Стой тут! — рявкнул он.
И я послушалась. Потому что на самом деле не была такой сильной и смелой, какой мечтала быть.
Следом за братьями закричали сёстры. Самой последней, рыдая, вскрикнула мать — как-то коротко и оборванно.
Я понадеялась, что они не мучились. Что над ними не издевались, отрезая кусочки или выбивая зубы по одному.
Если уж нам всем суждено умереть, пускай это произойдёт быстро.
Но у сыновей господина Ш. — самой судьбы — были на меня другие планы. Лис взял меня за шкирку, как котёнка, и выволок на улицу. Я упала спиной на дорожку — камни впились в кожу сквозь ткань рубашки, как мелкие клыки — и уставилась на наш дом, который
полыхал.
Огонь вырвался из окна кухни, где остались тела моих родных, с жадностью принялся лизать бревенчатые стены, добрался до крыши и поглотил её целиком. Ночной воздух дрожал от жара. Пахло гарью, палёным деревом и чем-то тошнотворным.
По правой стороне, совсем недалеко от дома, стоял Он. Не господин Ш, просто Он, безликий, безымянный и посему ужасный.
Наши взгляды встретились.
Он улыбнулся. Спокойно и даже приветливо, как бы говоря: «Ну как? Осознаёшь, какую цену иногда приходится платить за мелкие ошибки?»
Я поднялась, чтобы броситься на него, вцепиться зубами в горло и растерзать его голыми руками, но тут поняла, что любимого нет рядом.
Но почему?.. Я же видела, как Кабан выводит его из комнаты и...
Толкает не к выходу, а на кухню, и закрывает дверь на щеколду, которой мы никогда не пользовались и которую отец давно хотел убрать.
И не успел.
До меня не сразу дошло то, что о чём упорно подсказывала память. Меня вытащили на улицу. Любимого заперли в кухне, вместе с телами родителей и младших. Меня вытащили на улицу, любимого — заперли в кухне. Я на улице, он в кухне, и там же разгорелось пламя.
Пламя, которое сожрало наш дом и всё — всех, — что было внутри.
Ни одному живому существу не удастся закричать так, как закричала я тогда. Я побежала, споткнулась, упала, встала, вновь побежала, — и Кабан, появившийся из ниоткуда, преградил мне путь и сгрёб в охапку. Я билась в его жирных руках, как птица в силках, визжала, по-звериному ревела, вырывала свои волосы, царапала его лицо, выворачиваясь, но он не ослаблял хватку, прижимая меня к себе с какой-то тупой, равнодушной силой.
Никто из соседей не откликнулся на мой вопль. Никто не вышел посмотреть, что и почему горит.
Никто не помог.
Я не помню, как долго длилась эта пытка. Минуту, десять, полчаса, час, вечность... Когда я пришла в себя, ни Его, ни Его сыновей уже не было. Огонь догорал, остановленный холодным ливнем. На месте дома лежали обугленные балки и вещи, среди которых я, полностью покрытая пеплом и кровью, и отыскала кости родных.
Спрятав их в прибрежных кустах, я выпрямилась. В кармане рубашки что-то зашуршало, зовя меня. Это был карандашный портрет, который жених положил туда, когда я не видела, — портрет всей моей семьи, всех моих любимых.
Вместе с тем, как на него легли лучи выглянувшего из-за туч солнца, словно необычные краски, я поклялась, что отомщу. И буду мстить вечно, пока море не высохнет, а камни на его берегу не превратятся в пыль.