Дважды не повесят

Хозяйке идёт траур. Приталенное чёрное платье выглядит скорее как вечернее, которое нужно «выгуливать» в ресторанах и театрах, но вкупе с собранными волосами, шляпкой с кружевной вуалью, тонкой леской с одной-единственной жемчужинкой и кажущейся настоящей скорбью, навешенной на лицо, она идеально вписывается в мрачный антураж кладбища.

— Скорбеть — это так утомительно, — шёпотом призналась она мне, перед тем как сесть в автомобиль, и со вздохом поправила сползшую перчатку. — Приходится носить её с достоинством. Особенно когда за тобой наблюдают.

Я вспоминаю об этих словах, когда ловлю её взгляд, напряжённо направленный не на вырытую в мёрзлой земле яму, а на оставшееся место рядом. Мне кажется, что Хозяйка размышляет о том, для кого предназначено это место: для Него, заметно постаревшего и сдавшего, или всё же для неё.

Я допускаю оба варианта, но ни за что ей в этом не признаюсь.

Он стоит у самой ямы, поддерживаемый неизвестной полной дамой с правой стороны и старым товарищем-военным — с левой. Люди, не стесняясь, откровенно перешёптываются, пока священник старательно зачитывает нужные речи. Я улавливаю кусочки их торопливых, сбивчивых бесед: «Все три сына...», «Кошмар, никому не пожелаешь...», «Нужно было думать, прежде чем ввязываться в...», «Одна надежда осталась на дочь...», «...она даже не родная, о чём ты?»

Не... родная?

Я навостряю уши. Странное полуосознание некой правды о Хозяйке, сокрытой до этого момента, противно щекочет меня под рёбрами, там, где ещё остались синяки после нападения бандитов.

Сама она вскользь рассказывала мне о своей матери, одной из Его любовниц, и каждый из рассказов звучал так, словно Хозяйка вспоминала не о близком человеке, а об отстранённой няньке; хотя и няни порой становятся детям роднее матерей. Меня никогда не интересовали её признания в несчастном детстве и сожаления насчёт отсутствующих отношений с женщиной, которая вроде как произвела её на свет; поэтому проскользнувшая среди пришедших на похороны Лиса сплетня незамедлительно привлекла моё внимание.

Я бросаю быстрый взгляд на Хозяйку, которая, опустив голову, теребила в руках белоснежный цветок, похожий на лилию, и незаметно шагаю вбок.

— Она ему теперь единственная опора, — взволнованно продолжает молодая женщина, по-видимому, совсем не заботящаяся о том, как много людей её слышит. — Всё наследство ей достанется!

Её собеседница кривится. От её тяжёлого пальто удушливо пахнет нафталином. Ткань кое-где проедена молью.

— Не рано ли говорить о наследстве?

— А долго ли он протянет? — тянет первая. — Дочь-то, говорят, характерная. Неровен час и его в могилу сведёт...

Воздух вокруг них становится душным от изрыгаемого злорадства. Я не хочу вмешиваться, поскольку защищать честь остатков Его семьи — не моя задача, но что-то настойчиво подталкивает меня заставить их замолчать.

По крайней мере потому, что кладбище — неподходящее место для бессмысленной болтовни.

— Простите, ради бога.

Это говорю не я, — а Хозяйка.

Она мягко отталкивает меня плечом, запахивает расстёгнутый полушубок, учтиво кивает и ровно, без дрожи, произносит:

— Спасибо, что вы печётесь о папином благополучии. Это очень трогательно. Особенно учитывая, что вы даже не подошли к нему, чтобы поздороваться.

Женщины застывают. Молодая краснеет — по её щекам идут крупные розовые пятна, — а её спутница с презрением поджимает губы, неуместно накрашенные яркой красной помадой.

— Подойдём позже, — надменно отвечает она.

— Разумеется, — таким же тоном отвечает Хозяйка.

Священник замолкает и многозначительно кашляет, но она, никак не реагируя, продолжает смотреть прямо на даму в пальто и повторяет «разумеется» ещё несколько раз. В этом слове нет ни капли веры в слова собеседницы — только вызубренная ледяная вежливость, которой учат в «приличных» домах.

Выждав минуту, Хозяйка задумчиво добавляет:

— Вы поразительно хорошо смотритесь. Эта помада... очень вам идёт. Правда, не очень-то подходит к поводу, из-за которого мы здесь сегодня собрались, не находите?

Дама в шубе хочет что-то ответить, но тут Он требовательно зовёт Хозяйку по имени. Я тоже оборачиваюсь и чертыхаюсь, коря себя за оплошность.

— Секунду, — отвечает Хозяйка и мило улыбается. — Прошу прощения, но, думаю, вам лучше уйти.

Молодая женщина хватает за руку свою подружку и тянет её прочь, гневно бормоча что-то про «наглую сиротку, нашедшую тёплое местечко».

— Вы их знаете? — шёпотом спрашиваю я.

Хозяйка едва заметно качает головой и возвращается к Нему. Он тянется к неё и цепко хватается за локоть, как за спасительную соломинку. Я вижу, как военный одобрительно улыбается, и, убедившись, что никто больше не собирается сказануть лишнего, отхожу к узловатому мрачному дубу, чьи корни почти целиком вылезают из земли.

Могильщикам следует отдать должное: они работают споро и с завидным энтузиазмом; хотя, наверное, единственной причиной для столь ярой работоспособности является желание как можно быстрее закопать очередного богача-мертвеца и вернуться в тепло. Снег почти сошёл, обнажив прошлогоднюю гнилую траву. Лопаты вгрызаются в мёрзлую февральскую землю, тёмные комья падают на крышку гроба с глухим звуком — бух, бух, бух.

Моим близким не суждено было обрести упокоение так, как положено. Единственное, что я смогла сделать, — это выкопать кости из гор пепла, отмыть их морской водой и оставить в зарослях прибрежных растений.

Тогда это казалось мне правильным.

Я вздрагиваю и тру замёрзшие ладони друг о друга. В отношении захоронения я всегда была... старомодной и считала, что придерживаться традиций, завещанных предками, — самое важное в жизни и её завершении. Что уход должен быть обставлен достойно, что в подобном серьёзном деле нужна чёткая граница, а не размытое «где-нибудь».

Но в тот момент, когда я смотрела на кости, омытые морем, я думала о свободе. О том, что мои родные хотели бы вернуться к природе, к корням растений, мягкому влажному песку, ласкаемому солёным ветром.

Сейчас же я думаю о порядке, а не дикарском порыве бросить кости в кустах, которые я сама же потом не смогла бы отыскать. О конкретном месте, куда можно прийти, за которым можно поухаживать, с которым можно поговорить.

Бух, бух, бух.

После третьего «бух» я вспоминаю, что давно не навещала море. И моя душа рвётся туда, чтобы провести сегодняшний день там, где фальшивый траур превратится в настоящий.

Вскоре процессия расходится. Первыми, подхватив лопаты и поспешно засыпав горку окурков снегом, исчезают могильщики. За ними расползаются во все стороны вновь начавшие переговариваться гости. Последними мчатся к машине военный и его спутница, в результате чего Он и Хозяйка остаются у свеженасыпанного холмика вдвоём.

Я наблюдаю за ними из-за дуба. Отсюда они, замершие и прижавшиеся друг к другу плечами, похожи на траурный этюд, выполненный кистью не очень умелого художника. Он всё ещё держится за неё, ветер треплет вуаль, в пальцах — поникший цветок, который Хозяйка почему-то не положила в гроб, — лица одинаково осунувшиеся и бледные.

Идеально. Если бы я не знала их обоих так хорошо, я бы, наверное, даже прослезилась, умилившись печальному единению двух убитых горем людей.

Наконец Хозяйка отстраняется и ведёт Его к кованым воротам. Издалека Он выглядит как полумёртвый старик, которому недолго осталось до того, чтобы отправиться следом за сыновьями, но я догадываюсь, что Его немощность — всего-навсего внешняя оболочка. Он хочет показаться другим слабым и потерянным, чтобы, во-первых, убедить всех в тоске по ушедшим детям, а во-вторых, нанести неожиданный удар своим конкурентам и злопыхателям, нацелившимся на Его имущество.

Я в число тех, на кого будет направлен этот удар, не вхожу: Он наверняка понимает, что меня невозможно обмануть подобной слабой ложью. Поэтому... На данный момент мы оба просто ждём, кто сделает первый шаг в финальном этапе нашей борьбы.

— Надо ехать, — бросает Хозяйка свысока, проходя мимо.

Мне не нравится её тон: в нём слышатся нотки беспричинной обиды, и я подозреваю, что на свет скоро появится Хозяйка-истеричка — как всегда не вовремя.

— Я не поеду, — говорю я. — Схожу... по делам.

Она молча смотрит на меня, недоверчиво поднимает одну бровь и отворачивается. Я выхожу с кладбища, когда Его автомобиль скрывается вдалеке, в конце ряда тёмно-зелёных пихт, и, перепрыгивая через ручейки тающего снега, мчусь туда, где монотонно шумит море.

Приблизившись к зарослям — совсем других растений, не тех, что здесь росли раньше, — я сажусь прямо на ледяной песок, граничащий с широкой снежной полосой, обхватываю колени руками и жмурюсь, пытаясь представить лица моих родных.

Но в дрожащей черноте, царящей под веками, вижу лишь горку костей, неаккуратно сложенных на сырой земле.

Шум моря заползает в уши и, свернувшись там, мурлычет, как кошка — гулко и громко, заглушая мысли. Кости передо мной дёргаются и тают, как утренняя туманная дымка на рассвете, и я вдруг понимаю, что вижу вместо них саму себя.

Вчера вечером, когда Хозяйка упорно расчёсывала волосы, чтобы заплести их на ночь в толстую косу, я мельком взглянула в её зеркало. Взглянула — и ужаснулась, будто увидев оживший ночной кошмар.

Я никогда не была выдающейся красавицей, но если бы мои родные увидели меня сейчас, они бы точно побежали за помощью к тем, кто умеет изгонять духов. С того момента, как я заметила произошедшие со мной изменения в зеркалах трельяжа, прошло много времени, и теперь я выгляжу вдвойне хуже, чем прежде. Глаза ввалились так глубоко, что кажутся двумя чёрными дырами, скулы остро проступают наружу, а кожа... Кожа серая и сухая, как старый пергамент. Когда я поднимаю брови, моргаю или смахиваю со лба пот, мне слышится хрустящий шелест тонкой бумаги; ещё немного — и из меня посыплется пыль.

Или прах.

Сегодняшним утром, во время быстрого умывания, у меня пошла носом кровь. И продолжала идти, даже когда я заткнула ноздри ватой и просидела так полчаса, задрав лицо к потолку. Окровавленные комки ваты, которые я бросила в раковину, были похожи на необычные красные цветы. Они раскрылись и порозовели, когда я залила их водой. А потом вновь покраснели, когда кровь хлынула с новой силой.

Хозяйка ничего не заметила: она была слишком занята подготовкой к наигранной скорби. Сама я ничего и не сказала: не хотела, чтобы она устраивала сцены, оправдываемые беспокойством.

А ещё больше я не хотела объяснять причины, по которым резко начала сдавать.

Я вытягиваю ладони, словно хочу дотронуться на моря, и смотрю на них. Под кожей видны все синие, тонкие, как нитки, жилки. Пальцы мелко дрожат, но не от холода.

Я не помню, когда последний раз ела. Вчера утром, кажется, доела половину суповой булочки, от которой отказалась Хозяйка. Позавчера... Ничего. До этого был чуть заплесневевший кусок белого хлеба, размоченный в остатках ледяного кофе. Но я и не хочу есть, поскольку не чувствую голода.

Да и вообще ничего не чувствую. Кроме, пожалуй, непривычной и странной лёгкости, намекающей на то, что меня уже наполовину не существует.

Мой срок подходит к концу, и я в этом точно уверена. Я знала, на что шла, когда выбрала месть (каждый раз, когда выбирала месть), знала, что придётся платить — как же без этого? Отмщение — не просто достижение собственной цели, а сложнейший процесс, у которого есть начало, но нет конца. Если бы его суть можно было уложить в одну картину, то её символом стал бы уроборос — змей, бесконечно пожирающий собственный хвост.

Это мне всё более чем понятно. Но одно дело — знать и понимать головой, и совсем другое — чувствовать, как жизнь в буквальном смысле вытекает из тебя по капле, по кровавой струйке из носа в раковину.

Я снова закрываю глаза и невольно представляю Хозяйку: блестящие чёрные волосы, зелёные глаза с золотистым отливом, глупая извиняющаяся улыбка, мягкие изгибы тела; слышу её хихиканье и возмущённые вскрики одновременно; ощущаю привычный — и уже любимый — цветочный аромат...

Она — живая. Я — нет. Если я приму непростое решение остаться с ней, если буду и дальше вытирать её слёзы, делить с ней пирожные, отвечать на поцелуи и проводить ночи в её постели, то однажды я рассыплюсь в пыль — прах — у неё на глазах. И что тогда? Она останется одна. А я... Я не могу представить её одну, без меня.

Однако...

Мне не стоит поддаваться тому, что мы с Хозяйкой ошибочно считаем любовью — или каким-то из её губительных проявлений. Моя главная задача —успеть осуществить план, чтобы не дать Ему победить. Закончить со всем — с Ним, своей немощностью, местью в целом — и наконец уйти на покой.

«Уйти на покой», — мысленно повторяю я и усмехаюсь. Звучит почти как «умереть». Впрочем... Может, так и есть. Может, тот покой, который ждёт меня (а я уверена, что повтора цикла больше не случится; я молюсь об этом каждую ночь), продлится целую вечность.

Но сначала — Он.

Я поднимаюсь с песка и слышу, как хрустят мои колени. Море провожает меня равнодушным перешёптыванием волн. Они будут шептать и после того, как не станет меня, Его, Хозяйки и забытых давным-давно костей.

Отряхнув одежду от липкого песка, иду домой. К Нему, к ней, к моему неизбежному финалу.

«Я сделаю это, — обещаю я то ли морю, то ли ветру, в котором звенят голоса моих родных, то ли себе. — Я успею».

Кровь капает мне на грудь, и я вытираю её рукавом, даже не останавливаясь.