Дважды не повесят

В детстве мне казалось, что весь мир ограничивается домом моей семьи, морем, уходящим далеко за горизонт, и небольшим кусочком пляжа, за пределы которого меня не выводили. Мне вполне хватало горки песка на заднем дворе, ежедневно чудесным образом «наращивавшей» шляпку (отец всегда внимательно следил за тем, чтобы горка сохраняла форму), рыбок в затхлом прудике рядом с ней и ярких звёзд, видневшихся через широкие щели между досками на потолке.

Мама много рассказывала мне о звёздах. В её историях они становились то живущими на небесах феями, то улетевшими в некие дальние дали душами, то кем-то вроде игривых зверьков, привлекающих внимание своим блеском, чтобы с ними поиграли. Фантазии менялись ежедневно, поэтому мама часто забывала, о чём рассказывала в предыдущие вечера, и приписывала детали одной истории другой, но мне всё равно очень нравилось проводить с ней время именно так.

Потом мой мир постепенно стал расширяться. У меня появился первый младший брат, доживший лишь до трёх лет, и меня приобщили к работе по дому, а чуть позже — и к походам на рынок. Тропинка, которую раньше я преодолевала, держась за мамину руку, отныне казалась бесконечной, а запах водорослей — резче и гуще, словно море дышало мне прямо в затылок.

До сих пор помню своё неподдельное удивление и то, как захватывало дух от осознания, что вокруг есть другие люди и места — не самые прекрасные, разумеется, пахнущие рыбой и солью, однако всё же чудесные в своей, как мне казалось тогда, уникальности. Серебристая чешуя блестела на досках прилавков, как те самые звёзды в щелях нашего потолка, однако теперь они были рядом, и их можно было тронуть пальцем. Меня восхищали и старые рыбаки, с кожей, похожей на древесную кору, и вертлявые торговки в застиранных платьях, и юнцы, чинящие лодки, и девушки, делающие ожерелья из ракушек...

И мне очень хотелось стать одной из них.

Тоже приходить на рынок рано утром, до восхода солнца, раскладывать рыбу и крабов на прилавке, сетовать на слишком холодную или, наоборот, слишком жаркую погоду, и периодически громко и заразительно хохотать. Повзрослев, я поняла, что хохот вызывали противные и безосновательные сплетни, распространять и поддерживать которые я бы сама никогда не стала, но в детстве этот смех, объединяющий всех «жителей» рынка крепче, чем родственников, был для меня чуть ли не поводом для зависти.

Чем больше проходило времени, тем шире становился окружающий мир. Ещё один брат прожил чуть дольше первого. Я хорошо помню его тёмные глаза и то, как смешно он пытался ловить рыбок в нашем прудике, пока отец не оттаскивал его за шиворот — грубо и взволнованно, как могут лишь отцы. Мне казалось — и хотелось, — чтобы брат остался навсегда, но в один из рассветов он не проснулся.

Мама не плакала. По крайней мере, не при мне. Она долго сидела на крыльце и смотрела на море, а в конце концов сказала в пустоту «Звёзд на небе прибавилось» и никогда больше не вспоминала о своей — нашей — потере.

По прошествии времени рассказы о звёздах перешли к младшим, а затем прекратились вовсе: увеличившиеся бытовые заботы отнимали у мамы много сил. Я видела, как желание рассказывать сказки уходит из неё, как вода впитывается в песок, оставляя тёмный влажный след. Ей стало не до фей и не до душ, улетевших вдаль. Ей нужно было кормить нас, растить, поднимать. И звёзды над потолком погасли для неё навсегда.

Я постепенно начала выходить в море, научилась плести сети, торговаться, заинтересовалась книгами, из-за чего злые языки принялись ядовито называть меня «учёной» и предсказывать карьеру в столице, которая ни при каких условиях не могла стать реальной; а спустя ещё какое-то время занялась нырянием и влюбилась в подводный мир.

И не только.

Первым, что я услышала от моего будущего любимого человека, был задумчивый вопрос — немного приглушённый из-за того, что я не успела вытряхнуть воду из ушей.

Ты потеряла что-то на дне или ищешь то, чего нет на суше?

Солнце било мне в глаза, но у меня получилось рассмотреть крепкое тело, загорелую кожу, песчинки на ней и приветливую улыбку. Всё это, включая вопрос, на который я так и не нашла, что ответить, отпечатались в моей памяти надолго.

Вообще говоря, мы были знакомы, потому что жили не так уж и далеко друг от друга. Думаю, нас можно даже назвать громким «друзья детства»: мы иногда играли вместе, строя песчаные замки или бегая по рынку, разделяли боль от разбитых коленей и радость от новых игрушек, сделанных из тряпья и соломы.

Затем наши пути разошлись, и тот, кого я считала своим близким приятелем, исчез. Я даже думала, что он улетел к звёздам и тщетно пыталась высмотреть его на ночном небе, но оказалось, что его семья переехала в большой город, а когда дела там так и не заладились, вернулась в наше маленькое рыбацкое королевство.

Я считала, он умер, искала его среди звёзд. А он просто уехал. И вернулся.

Вернулся ко мне.

Не описать словами, каким большим стал мир, когда мы поняли, что желание дружить переросло в серьёзное влечение. Его домовитость, открытость и доброта ярко контрастировали с моей нелюдимость и замкнутостью, однако эти различия и стали тем, что нас объединило.

Он много рассказывал о городе, о длинных улицах, где легко можно потеряться и где пахнет не морем, а пылью. Он смеялся, говоря, что задыхался там без морского дыхания, но я видела, что воспоминания о тоске по морю причиняют ему боль и не смеялась вместе с ним.

Я молчала о том, что люблю читать, и о том, что из-за этого ко мне стали относиться хуже. В нашей деревне «слишком умных» не любили, считая, что жизнь надо тратить на более приземлённые занятия вроде рыболовства и торговли. Как-то раз он увидел разваливающийся, зачитанный томик у меня в руках и уважительно спросил: «Читаешь? В городе я тоже много читал. Какая твоя любимая книга?»

И я вдруг поняла, что можно не прятаться. Что можно быть разной — любящей море и тянущейся к знаниям, ловящей рыбу и собирающей красивые раковины, нелюдимой и открытой ему одному.

И, конечно, мы мечтали, что наша связь навсегда останется непоколебимой. Что у нас будет дом, где пахнет морской солью и книгами, где стены украшены выловленными раковинами. И что наша любовь — это навсегда, потому что такое родство душ не может просто взять и разорваться, как перетёртая нить.

Когда я смотрела на горящий дом, в котором страшной смертью погибали мои близкие и моя любовь, я впервые ощутила, насколько на самом деле огромен и безграничен мир. Можно кричать, рыдать и звать на помощь, срывая горло, но никого так и не дозваться. И не дождаться тех, кому будет не всё равно.

Я пыталась прорваться сквозь огонь, но меня держали чьи-то руки. Я вырывалась, царапалась, кусалась, но они были сильнее. Отчётливее всего я помню чужой насмешливый смех, отвратительный запах гари и почерневшую ракушку, которую я так крепко сжимала в ладони, что её острые края впились мне в кожу.

Мне очень не хватает того, что существовало до пожара. Моего моря. Моих звёзд. Моих воспоминаний. Я понемногу теряю их, забывая всё самое важное. И знаю, что моя жизнь должна будет закончиться, когда в памяти ничего не останется; когда она превратится в чистый лист — символ не нового начала, а неизбежного конца.

Всё вокруг вновь сузилось до пределов одного дома, когда Он отправил нас с Хозяйкой в её спальню, велев не высовываться оттуда. «Вас здесь не было. И выстрела вы тоже не слышали, — сказал Он. — Я сам со всем разберусь. Если у кого-то возникнут вопросы, стойте на своём до последнего, как тогда».

Он не стал ничего объяснять, но я — и Хозяйка, думаю, тоже — поняла, что он имел в виду день, когда в дом пришла полиция, чтобы опросить нас по поводу убийства Кабана. Не то чтобы я хочу с Ним соглашаться, но тогда Хозяйке и правда удалось выдержать оборону и отвести от меня все возможные подозрения, — но, глядя на неё, застывшую от шока, я не была точно уверена в том, что она вообще услышала Его слова.

Зайдя в спальню, Хозяйка уверенно отправилась в ванную и хлопнула дверью, а я заползла в её кровать и положила гудящую голову на холодную мятую подушку. В этот момент мы обе были нужны друг другу, однако мы обе же решили, что проживём его порознь. Я скорбела об утерянной возможности продолжать мстить своими руками, а Хозяйка...

Не могу утверждать, но мне кажется, что, она стряхнула с себя оцепенение (если оно вообще было настоящим) и отпраздновала смерть Лиса парой шоколадных плиток, которые прятала в одном из шкафчиков под зеркалом (я всегда делала вид, что не знаю об её тайнике, хотя и сомневаюсь, что её бы обеспокоила моя осведомлённость).

Я слышала, как в дом пришли полицейские, и мне неожиданно стало интересно, что они думают обо всём, что произошло за короткий промежуток времени: убийство Кабана, самоубийство Птенца, смерть Домоправительницы, убийство Лиса... Должны же у них возникнуть какие-то подозрения? Или всё это — вполне закономерное течение жизни, обычная мелочь в сравнении с тем, что происходит в погибающей в огне войны стране?

Пораздумав немного, я пришла к выводу, что всем плевать. Полиции, Ему, Хозяйке, мне, остальным слугам, которые наверняка убегут отсюда в ближайшие дни... Взаимное безразличие всегда помогало людям выжить.

Внизу раздавались голоса. Монотонные, деловитые, без тени привычной нервозности, что царила в этих стенах последние месяцы, переходя от меня к Хозяйке, от Хозяйки к Лису, от Лиса к слугам — и снова по кругу. Я представила, как Он стоит в холле — спокойный, собранный, с положенной по случаю печалью во взгляде — и объясняет полицейским, что случилось несчастье. Что Лис, бедняга, напился до чёртиков и сам в себя выстрелил. Или, что фантастичнее, в окно Его кабинета залезли бандиты и убили его...

А может, Он опять заплатил им и никаких объяснений не дал вовсе.

Гул в голове постепенно стих. Я закрыла глаза, прислушалась к тому, что ещё осталось внутри меня, и с удивлением поняла, что кроме разочарования чувствую странную лёгкость. Вскоре входная дверь хлопнула — полицейские ушли. Одновременно с этим открылась и дверь ванной. Хозяйка бесшумно скользнула под одеяло и, не говоря ни слова, притянула меня к себе.

Мы молчали, казалось, целую вечность.

Вечность рухнула, когда сквозь тревожный сон я услышала тихий вопрос Хозяйки (или кого-то другого?)

Ты потеряла что-то на дне или ищешь то, чего нет на суше?