Дважды не повесят

Я сную между мужчинами во фраках и женщинами в блестящих платьях, напоминающими мне о Домоправительнице, с двумя подносами в руках. По начищенной поверхности скользят весело позвякивающие бокалы, и я еле успеваю выровнять подносы, чтобы они не рухнули на пол. Паркет вымыт до зеркального блеска, в котором отражается огромная люстра и плывут расплывчатые лица; и мне приходится лавировать, вжимать плечи и протискиваться между локтями. С каждым шагом бокалы звенят всё настойчивые, и я, машинально прижав подносы к груди, чувствую, как прохладные хрустальные края касаются подбородка.

Воздух в холле серый от терпкого сигарного дыма. Смесь парфюмов щиплет глаза, из-за чего по моим щекам беспрестанно катятся слёзы. Когда подносы пустеют, я возвращаюсь на кухню и раздражённо скидываю их в уже заполненную раковину. Взлетевшие от удара мыльные брызги оседают на бархатном платье, позаимствованном у Хозяйки, некрасивыми серыми пятнышками.

Горничная Мышь, так и не решившаяся сбежать следом за остальными слугами, старательно натирает серебряные приборы, пока тот самый пожилой военный заунывно пересказывает ей истории из своей яркой, по его же мнению, судьбы. Её губы плотно сжаты, брови сведены к переносице, а руки трут ложки с таким остервенением, будто Мышь хочет стереть не въевшуюся в серебро грязь, а самого навязчивого рассказчика.

— Шумное торжество, дом, полный гостей, и реки алкоголя — не то, чего ожидаешь от людей, три недели назад похоронивших члена семьи, — громко говорю я, вклиниваясь в монотонную гнусавую речь. — Не находишь?

Мышь поднимает на меня испуганные глаза, но военный даже не оборачивается: он продолжает увлечённо рассказывать о том, как собственноручно вытащил из огня троих раненых, не забывая демонстративно поправлять украшающую его грудь медаль.

— Мне вот кажется, — продолжаю я, — что хозяин специально устроил это шоу, чтобы показать, что ему плевать на всех погибших сыновей. Ну а что, жизнь же продолжается!..

— Не может быть! — горячо перебивает военный. Воспользовавшись моментом, Мышь сгребает в кучу приборы и выбегает из кухни. — Что вы такое говорите? Ваш хозяин — широкой души человек! Он скорбит, это по глазам видно!

— Пусть скорбит, — соглашаюсь я. — Но к чему тогда было устроено сегодняшнее празднество?

Военный сосредоточенно пыхтит, пытаясь придумать ответ, но, так ни до чего и не додумавшись, недовольно дёргает ладонью, словно отгоняя муху, и уходит — наверняка чтобы найти бедную Мышь и начать очередной виток историй о собственном благородстве.

— К тому, что Он любит, когда всё вертится вокруг Него, — тихо говорю я. — А смерть даёт отличный повод снова оказаться в центре внимания. Устроить пир, собрать сочувствующих зрителей... Какая разница, что сыновья умерли, какая разница, что пляски на костях — это отвратительно... Главное, что Он наконец-то может показать себя во всей красе, не делясь всеобщим обожанием с другими...

— Ты чего тут застряла?

Нанятая повариха выглядывает из-за угла, за которым стоит дышащая жаром плита, не прекращающая работать с рассвета, вытирает руки о фартук, заляпанный свекольным соком, и вопросительно смотрит на меня.

— Давай-давай, шевелись, бокалы-то небось пустые у всех!

Я хватаю подносы и ныряю обратно в табачно-парфюмный туман. Ещё далеко не поздний вечер, но все уже изрядно пьяны. Молодой человек с зализанными назад светлыми волосами и высокомерием во взгляде фальшиво играет на рояле (мелодия периодически сбивается, и он зло морщится и начинает сначала). Стоящая рядом девушка в пышном, белом, будто бы свадебном, платье уныло выводит тоскливую песню, раскачиваясь, как от сильного ветра — того и гляди, завалится прямо на рояль.

Чуть поодаль, у кадки с разросшимся во все возможные стороны цветком, стоят трое мужчин: я видела их прежде, осенью, когда Он ещё устраивал деловые встречи дома. Один из гостей выглядит подозрительно похожим на того человека, который хотел взять Хозяйку «третьей женой». Я успеваю беспричинно напрячься — не хватало ещё, чтобы здесь начали появляться мертвецы, — но, когда подхожу ближе, мираж рассеивается. Все трое, не прерывая беседы о биржевых индексах, берут бокалы, и я иду дальше, к столам, где переговариваются дамы с веерами из страусиных перьев в руках.

Среди них ярче блистает та молодая женщина, которая неприкрыто обсуждала Хозяйку и её происхождение на похоронах Лиса. Сегодня на ней алое платье с глубоким декольте, волосы взбиты в подобие пышного облака, на веках — сверкающие голубые тени.

— Представьте, говорят, развод... — верещит она, едва ли не захлёбываясь желанием побыстрее вывалить товаркам как можно больше сплетен. — И это после всего, что он для неё сделал! А вот вы знаете, кто она на самом деле? Обычная ресторанная подавальщица, вот кто!

После этих слов я услужливо подношу ей бокал. Она хватает его не глядя, делает большой глоток и несётся дальше:

— А знаете, знаете, что самое пикантное? Я слышала, что он передал ей все свои дела, но его семья с этим не согласна, поэтому один из его племянников нанял частного детектива... Так что, милочки, это ещё не финал. Ох, не финал... Посмотрим, как эта красавица запляшет, когда о ней раскопают что-то интересненькое...

Девушка в пышном белом платье, которую я замечаю не сразу, брезгливо, одним пальцем стучит сплетницу по обнажённому веснушчатому плечу и произносит:

— Не думала, что моя история вызовет у тебя столько любопытства...

Я с некоторым сожалением оставляю их разбираться самостоятельно, потому что вижу спустившуюся с лестницы Хозяйку и спешу к ней. Она появилась в холле в самом начале вечеринки, поболтала с парой гостей и затем быстро скрылась в спальне, преувеличенно громко стуча каблуками, — а я так и не успела уточнить, в чём дело.

Я останавливаюсь в шаге от Хозяйки, к груди которой прикреплена большая уродливая брошь в виде птицы в клетке, и ловлю её взгляд, полный тяжёлого раздражения и усталости.

— Что-то не...

— Шампанского? — громогласно вопрошает толстяк с сигарой, оттолкнув меня плечом. — Ваш братец любил выпить. Он бы не одобрил, если бы вы отказались поднять бокал за его упокой...

Хозяйка неприкрыто закатывает глаза.

— Вы, вероятно, путаете моего братца с кем-то другим, — холодно говорит она. — Он не любил шампанское. Попросту терпеть не мог. И предпочитал коньяк, выдержанный не меньше двадцати лет. Вы же близко дружили, разве не так? И уже успели забыть, что на самом деле нравилось вашему, как вы же часто и выражались, лучшему другу? Какая досада...

Её собеседник багровеет. Сигара в его пальцах подрагивает, и пепел срывается вниз, прямо на остроносые лакированные ботинки.

— Вы не так поняли...

— О, я всё прекрасно поняла. — Хозяйка пускает в ход ту хищную улыбку, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Тот коньяк, кстати, на столике слева от рояля. Проходите, угощайтесь. Думаю, мой братец бы не одобрил, если бы вы отказались...

Толстяк исчезает с поразительной скоростью. Я усмехаюсь. Хозяйка поворачивается ко мне, заправляет выбившуюся из причёски прядь за ухо, украшенное серебряной серёжкой-цепочкой, и картинно удивляется:

— Ты всё-таки решила остаться? Я думала, ты опять сбежишь к своему морю, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке...

Я снова хмыкаю.

— Я сходила туда утром. Всё в порядке, море никуда не делось.

— И то правда. Оно никогда никуда не девается и никого не бросает. — Хозяйка вытаскивает из волос лилию и резко сжимает пальцы. Цветок ломается, бутон печально повисает на тонком стебле. — В отличие от людей.

Она протягивает лилию мне.

— Принеси-ка ещё шампанского. И скажи этой милой женщине, найденной моим отцом в ближайшей забегаловке, что пора подавать горячее. Надо уже дать всем нашим прекрасным гостям то, за чем они пришли.

Я машинально прячу мягкие остатки цветка в кулаке и шепчу: «Море никогда никого не бросает, в отличие от людей». Поверить, что Хозяйка сказала это без задней мысли, я не могу, потому что её слова прозвучали как неприкрытый намёк.

Намёк на то, что она знает о моём скором уходе. И на то, что она обижена, что я разбила ей сердце, что я и мои решения — прямая причина её плохого настроения... Она хочет, чтобы я почувствовала себя виноватой и осталась с ней; и я, возможно, тоже этого хочу, чтобы в конце концов обмануть судьбу и вернуть в свою жизнь подобие счастья, но...

Подобные желания слишком фантастичны.

И ни при каких условиях не станут явью.

Я бросаю лилию на пол, наступаю на неё и плетусь в кухню. Там я упираюсь поясницей в край шкафчика и выдыхаю.

Надо потерпеть ещё немного, и всё закончится.

Не только этот вечер, не только это празднество, но и цикл. Главное — взять себя в руки и...

— А, вот ты где.

Он встаёт передо мной как истинный вестник несчастья — чёрный костюм, прямая спина, трость с набалдашником в виде волчьей головы, монокль в золотой оправе — и хитро прищуривается. Вблизи Он выглядит одновременно и через силу двигающимся полутрупом, и полным сил, более чем живым человеком.

— Я сейчас позову всех, включая прислугу, в холл, а ты запри двери. Все, через которые можно сбежать.