Глава девятнадцатая
Я не даю ответ Лису ни завтра, ни послезавтра, ни три дня спустя.
Пока всё идёт как прежде: я занимаюсь работой по дому, переняв на себя обязанности двух ушедших служанок, и выполняю капризы Хозяйки, которая настолько разволновалась из-за моего молчания, что стала в разы требовательнее. Лис меня не торопит. Он ничего не спрашивает, ни о чём не напоминает и даже перестаёт следить за мной, то ли давая мне больше времени подумать, то ли милосердно разрешая передохнуть перед неотвратимой развязкой, — и поэтому мне ненадолго удаётся отвлечься.
Точнее говоря, меня отвлекает Хозяйка.
— У меня сегодня день рождения! — счастливо сообщает она мне в начале второй недели февраля. Её ступни в нежно-розовых чулках отбивают ритм по ворсистому ковру, лежащему под туалетным столиком.
Я медлю с реакций, отсчитывая месяцы в голове.
— Он же был... пятнадцатого ноября?
— Был, — загадочно отвечает Хозяйка. — И будет ещё раз сегодня! А потом — дважды весной! Или лучше нет, трижды!
— И четырежды — летом, — отзываюсь я.
— А может и так!
Хозяйка слетает с пуфика, отталкивает его в сторону и, схватив меня за руки, начинает кружиться по спальне. Я позволяю ей вести в этом никчёмном и бессмысленном танце, как до этого позволяла ей вмешиваться в ход моего плана. Мы натыкаемся на кровать, шкаф, один раскрытый сундук, туалетный столик, второй сундук; боками бьёмся об углы подоконников, а локтями — царапаемся о стены; и заканчивается эта вакханалия тем, что Хозяйка сильным рывком усаживает меня на постель, опускается на колени и, протянув руки вверх, кладёт их мне на плечи.
— Расскажи мне всё! — требует она. — Сию секунду! Расскажи о том, что и почему ты скрываешь!
— Дайте угадаю, — говорю я. — Моё признание должно стать подарком на якобы ваш день рождения.
Я жду, что лицо Хозяйки вытянется от обиды, поскольку её эгоистичная и взбалмошная версия всё ещё здесь, но она неожиданно вздыхает и смотрит на меня снизу-вверх — серьёзно и одновременно с... нежной жалостью?
Не то чтобы меня это удивляет. Я видела её такой много раз: видела, как она притворяется обиженной, чтобы выпросить у Него дорогую безделушку (хотя ей стоит просто просить об этом прямо, меняя драгоценности на своё безучастие в семейных делах); видела, как её невинная искренность превращалась в инструмент, чтобы сделать тонко рассчитанный ход в игре на публику; и видела, что жалость в её глазах была лишь отражением собственного нарциссизма.
Не удивляет. А злит, что мне приходится угадывать, что ей взбрело в голову на этот раз.
— Хорошо, я понимаю... Понимаю, что ты не хочешь разговаривать. И какие бы причины для этого ни были, я уважаю твоё желание молчать.
Светлая зелень в глазах Хозяйки напоминает мне о стенах и колоннах любимого ресторана Лиса. Она делает паузу, и её пальцы слегка шевелятся на моих плечах, будто она хочет сжать их, но останавливается.
— Но давай начнём иначе. Без уговоров и уступок.
Хозяйка встаёт и садится рядом, больше не глядя на меня. Она смотрит куда-то в пространство, на пыльные лучи зимнего солнца, пробивающиеся сквозь шторы. Пальцы, ещё мгновение назад поглаживавшие мои плечи, теперь перебирают складки на юбке, как струны арфы.
— Кажется, настала пора прекратить вести себя так... по-дурацки, — задумчиво говорит она. — Поэтому предлагаю следующее: на ближайшие пять минут я перестаю играть роль балованной дуры, а ты в благодарность честно отвечаешь на один вопрос. Всяко лучше, чем подарок на якобы день рождения, правда?
— Я тебя не понимаю, — говорю я предательски сорвавшимся голосом. — Кто ты на самом деле и что из себя строишь? Как мне к тебе относиться?
— А ты?
Хозяйка склоняет голову набок и добавляет:
— И вообще, вопросы должна задавать я. С тебя — только ответы.
— Один ответ.
— Да. — Она безрадостно смеётся. — Один.
Я киваю.
Наверное, я должна насторожиться, но сил на это у меня уже нет. Отчётливее всего ощущается лишь любопытство — да и оно еле-еле посвёркивает, а не полыхает.
— После вашего вечера в ресторане брат несколько раз спрашивал у меня, не помню ли я что-то о тебе, твоей семье или доме у моря, — начинает Хозяйка. Складки юбки под её пальцами трепещут, как крылья бабочки на сильном ветру. — А потом его вопросы стали более... специфическими. Он говорил о пейзажах, нарисованных человеком, которого ты любила...
Она останавливается, смотрит на меня и мягко говорит:
— Пусть упокоится с миром.
Я сама слышу, насколько сильно скриплю зубами. Хозяйка откашливается и продолжает:
— О пейзажах, крабовом мясе, ящиках с опиумом и... пожаре, который...
— Уничтожил мой дом, — перебиваю я.
— Да, — соглашается она. — Он рассказывал обо всём упорно и настойчиво, описывая твоих близких и жилище в подробностях... Но я ничего не вспомнила. Да и откуда бы мне помнить? И... я прямо ему об этом сказала. Знаешь, что он ответил?
— Идиотка без мозгов! — гневно восклицаю я тоном Лиса.
Хозяйка бурно хохочет, словно услышала одну из самых смешных шуток в своей жизни. Хотя наша беседа далека от чего-то приятного, мне кажется, что мы — обычные юные подружки, украдкой обсуждающие вредного старшего брата одной из них, лишённые забот и груза ответственности за ложь, предательство и построенные козни.
И поэтому я невольно начинаю улыбаться в ответ.
— А вот и не угадала!
Хозяйка достаёт из кармана вязаного кардигана горсть разноцветных леденцов в шуршащей обёртке и предлагает мне. Я отказываюсь. Она разворачивает сразу два — лимонный и яблочный, — кладёт их в рот, морщится и шепеляво произносит:
— Он ответил: «Вот и хорошо. Ты не должна помнить. Потому что тебя там не было. И...»
Она давится, вытирает выступившую слюну и заканчивает:
— И сейчас тоже быть не должно.
Я молчу. Сказать мне нечего, потому что Лис прав.
Тогда Хозяйки и правда не было. Ни единожды. И когда мы встретились, я позволила себе понадеяться на то, что при этой попытке всё сложится иначе.
В каком-то смысле действительно сложилось. Благодаря Хозяйке и тому, что я к ней чувствую — как бы это ни называлось, — мне гораздо проще, словно она своими капризами, жестокими просьбами и неуместными признаниями придаёт мне сил. Раньше я всегда справлялась со всем сама, в полном одиночестве, и чем чаще повторялось одно и то же, тем сложнее становилось. Да, мне удавалось чётко следовать своему плану (из раза в раз, из жизни в жизнь), и со временем я уверилась, что так будет всегда, пока не закончится и я не сброшу груз мести с плеч; и да, с появлением Хозяйки всё пошло наперекосяк, и теперь я не знаю, к чему приведёт наш союз, но — мне и правда проще.
И, наверное... Я впервые не хочу, чтобы всё это заканчивалось.
Однако судьба не спрашивает. Она неумолимо гонит вперёд, выполняя план за меня. А мне только и остаётся, что скрытно наслаждаться близостью к Хозяйке, каждое прикосновение которой ощущается как прохладная ладонь, ложащаяся на пылающий из-за жара лоб.
Как неоправданная нежность, возникающая там, где должны быть тревога, боль и ярость.
Я смотрю на курносый профиль Хозяйки, на её влажные губы, на которых искрится леденцовая пыль, маленький шрам у уголка левого глаза и понимаю: я ей благодарна. Благодарна за то, что она есть здесь и сейчас, и совсем неважно, откуда и почему она появилась. За то, что ненавидит свою семью так же сильно, как я.
И, конечно, за то, что она не помнит.
Как бы она относилась ко мне, если бы помнила? Лучше об этом не думать.
А радоваться тому, что с ней я могу быть не той, кем должна быть, даже несмотря на то что я о многом умалчиваю. Не жертвой, не мстительницей, не призраком прошлого. У меня есть право молчать, недовольно скрипеть зубами, мечтать о том, чтобы Хозяйка замолчала, — но в то же время улыбаться, когда она смеётся, и молиться, чтобы нам досталось чуть больше времени.
— Знаешь, что во всём этом самое идиотское? — говорю я, хотя и не планировала. Не желала признаваться. — Что мне... хорошо. Вот так, сидя рядом с тобой. И это чувство, оно... Неправильное. Как будто я пришла не отплатить за поруганное прошлое, а взять чужое. Украсть кусочек спокойствия и надёжности, который мне не положен.
Хозяйка перестаёт шелестеть обёртками.
— Я не ослышалась? — Она хихикает. — Ты сказала «спокойствие и надёжность»? Когда говорила... обо мне?
Она не перестаёт меня удивлять. Потому что прекрасно знает, какое впечатление производит её поведение, и с удовольствием пользуется раздражением окружающих, чтобы добиться желаемого; а когда сама того хочет, то снимает привычную маску и в открытую смеётся над ней, как над удавшейся шуткой.
«Удивительная женщина», — думаю я с непередаваемым восхищением, будто поняла это только что, и отвечаю:
— Ну... да.
И зачем-то прибавляю:
— Это может быть неправда. Просто мои ощущения... на данный момент. Возможно, уже завтра всё изменится.
— Надеюсь, нет. — Хозяйка кладёт на язык вишнёвый леденец. — Мне нравится такая роль. Да и кто сказал, что твои чувства неправильные? Кто это решил?
— Никто. Точнее, я сама.
— Ну а я решила, что они правильные, — парирует она. — И что у меня сегодня день рождения. И-и-и ещё одно! Что ты должна ответить на мой вопрос. Ты ведь знаешь, о чём говорил мой брат? Объяснишь? Почему меня не должно здесь быть?
Тёплый пузырь чего-то похожего на любовь, окруживший меня розоватой плёнкой, лопается.
И зачем я разболталась? Так глупо и некстати.
— Это три вопроса, — говорю я, поднявшись. — Отвечаю на один, как и договаривались.
Её глаза начинают сверкать. Раздаётся хруст раскусываемого леденца.
И я отвечаю:
— Нет. Не объясню.
Следующим вечером Лис подзывает меня к себе, когда я иду через холл с корзиной выстиранного белья в руках. За секунду я успеваю придумать десяток причин, по которым он наконец-то пожелал со мной поговорить, но он говорит сухо и отстранённо:
— Мне нужно пять наборов свечей. Самых обычных, толстых и без запаха. Из магазина Мильмана. Поняла?
— Что ж тут непонятного? — смиренно откликаюсь я.
Ведь теперь я работаю за пятерых — и кого ещё отправлять за мелкой бесполезной ерундой, если не меня?
Лис бросает мне небольшой, но набитый кошель. Я машинально ловлю его на лету и удивляюсь:
— Не многовато ли для свеч?
Тем более самых обычных.
— Не задавай идиотских вопросов, — раздражённо отвечает он. — И давай побыстрее!
Я отношу бельё в спальню Хозяйки, говорю ей, что должна сходить в город, и быстро спускаюсь обратно в холл, пока она не начала по своему обыкновению заваливать меня шквалом бессмысленных «зачем?»
Благо Хозяйка особо и не интересуется тем, что я вновь собралась выйти из дома: куда больше её интересует какой-то предмет, спрятанный в глубинах шкафа, на который она смотрит не отрываясь, пока я бормочу что-то бессвязное о приказе Лиса.
— Надо — иди, — рассеянно отвечает она.
Когда я выхожу за дверь, мне кажется, что в её руках блестит сталь револьвера.
Идти по нечищеным дорогам от одного тусклого фонаря к другому не так уж и просто. Под ногами — наполовину растаявшая, наполовину замёрзшая каша, под одежду забирается безжалостный вечерний ветер, падающие с деревьев комья снега заваливаются за шиворот, заставляя вздрагивать.
К магазину Мильмана я подхожу спустя час и натыкаюсь на большой ржавый замок, висящий на дверях. Сама не зная зачем я касаюсь грязного металла, и исходящий от него холод пробирает даже сквозь перчатки. В окнах на втором этаже, где расположена квартира самого Мильмана, темно, хоть глаз выколи.
Ни огонька.
Я отступаю назад, к высокому сугробу, не понимая, стоит ли мне подождать Мильмана (убогого старика, который никогда не запирает двери, потому что боится, что в противном случае не сможет позвать на помощь, когда будет нужно), или начать подозревать что-то плохое. Ветер бросает в лицо пригоршню колкой снежной крупы. Я задумчиво щурюсь и сжимаю кошель, оттягивающий карман пальто.
Слишком большая сумма. Уж точно не за обычные дешёвые свечи.
Не задавай идиотских вопросов. А я и не задала.
«И когда ты успела настолько поглупеть?» — проносится в голове, когда я вижу выходящих из-за угла людей.
Один из них оказывается у меня за спиной и грубо обхватывает шею сгибом руки. В трахее вспыхивает жгучая боль. Я пытаюсь отбиться локтями, наступаю на ноги каблуками, царапаюсь, но — их трое, и они определённо сильны. Меня обездвиживают, швыряют на снег, продолжают душить, бьют под рёбра...
Снег ледяной и жёсткий, как наждак. Он впивается в щёки мелкими осколками, но я уже не чувствую холода — только боль.
И сожаление.
Тяжёлое колено впечатывается в поясницу, и я слышу жалобный хруст. Чудом мне удаётся перевернуться на спину: я дёргаюсь, ловлю ртом воздух, но он застревает где-то в травмированном горле, вырываясь наружу свистящим хрипом. От нового удара в лицо рот наполняется горячей кровью.
— Забери деньги из кармана, — говорит кто-то. — И серьги.
Чужие пальцы хватаются за мои мочки и одновременно вырывают из них серьги. В ушах звенит, а вскоре звон перерастает в шум, напоминающий мне шёпот волн, исходящий из глубин морских раковин.
Следовало догадаться, стучит в висках. Следовало догадаться.
До
га
дать
ся.
А не позволять наивным «спокойствию и надёжности», над которыми благоразумно посмеялась Хозяйка, ослеплять себя.
— Ну, хватит... — начинает предводитель шайки.
Его прерывает внезапный оглушительный выстрел.