Глава восемнадцатая
Гладкие мятные стены и белые колонны ресторана, вздымающиеся к потолку, напоминают мне один из любимых десертов Хозяйки — желе с горкой взбитых сливок и вишней наверху. Яркий, белый, безупречный свет льётся на ослепительно чистые скатерти с выверенными до миллиметра загибами, отражается в холодном блеске хрусталя и смешивается с янтарным коньячным золотом. В воздухе вибрирует низкий гул — сплав сдержанных смешков, шелеста шёлка и бархатного голоса лощёного сомелье, уже добрых десять минут описывающего терруар. От запахов ванили, пряного трюфеля и кожи дорогих кресел у меня свербит в носу, и я украдкой чихаю, когда Лис поворачивается к официантке, чтобы дозаказать вина.
Ещё сегодня утром здание театра в двух кварталах отсюда пострадало в результате очередного налёта. Разбор завалов продолжается до сих пор, а серое дымное облако, поднимающееся к небу, кажется, не рассеется никогда, но в этом месте никто о случившемся не вспоминает. Только одна дама за соседним столиком, щедро украшенная жемчугами, мягко вздохнула: «Ох, ужас что творится» — и продолжила обсуждать со своим спутником предстоящую поездку на горнолыжный курорт.
Посетители и посетительницы платят не за изысканные блюда и дорогой алкоголь, а за право не слышать, не чувствовать и не переживать, — если они вообще на это способны. А ресторан, выбранный Лисом, как раз исправно поставляет им эту роскошь — полную и безупречную непричастность. Катастрофы, случающиеся чуть ли не ежедневно за этими мятными стенами, для них — всего-навсего досадная помеха, лёгкая рябь на поверхности их идеального богатого мира, отражающегося в полированном серебре; а грохот рушащегося мира тонет в звоне бокалов, поднятых для общего тоста.
Ваше здоровье!
— Ваше здоровье, — повторяет Лис.
Он снова называет меня на «вы», и это искренне меня смешит, несмотря на то что я слышу притворную вежливость с его стороны уже не впервые.
Тактика Лиса по позорному изгнанию меня из Его дома резко изменилась, когда после смерти Домоправительницы прошло около трёх недель. Поначалу он неистовствовал, обвиняя меня во всех существующих грехах, пару раз вознамерился поймать меня на попытках его отравить (которых не было), а потом вдруг сменил гнев на милость: начал обращаться ко мне с уважительным «госпожа», уступать дорогу, если встречал меня в коридоре с подносом в руках, и предлагать мне «сотрудничество» — сначала намёками, затем прямыми призывами объединиться.
Один из таких призывов привёл меня в этот ресторан.
Узнав о том, что я согласилась на «деловой разговор» с Лисом, Хозяйка засмеялась так оглушительно и истерично, что спустя пять минут её хохота, смешанного с безуспешными попытками отдышаться, я всерьёз задумалась о том, не вызвать ли ей скорую помощь. Она буквально задыхалась, давясь смехом и всхлипами, колотила кулаками по смятому одеялу и вытирала выступившие от перенапряжения слёзы краешком шёлковой подушки.
Я знала: это было проявление той личности Хозяйки, что олицетворяет высшую степень манипулятивности, нарциссизма, лицемерия и мстительности; той личности, что вымогает у меня эмоции, создавая ситуации, в которых я обязана просить прощения через унижение и жертвы; той личности, что преувеличивает мелкие проблемы, раздувает конфликты из ничего ради привлечения внимания и настойчиво пытается пролезть в мои тайны, которые я не раскрою ей даже под страхом смерти — при условии, конечно, что я когда-нибудь буду её бояться.
Поэтому пришлось обойтись без скорой.
Когда Хозяйка наконец-то перестала смеяться, она сползла с кровати, сполоснула лицо водой из фарфоровой умывальной чашки и бесстрастно произнесла:
— Открывай шкаф и доставай платья. Все сразу. Оденем тебя так, чтобы он с первого взгляда понял, с кем имеет дело.
Я хотела возразить, отказаться, сославшись на то, что Лис и так понимает, кто я и чего хочу, но Хозяйка была непреклонна.
В результате долгой и крайне изнурительной примерки она выбрала для меня узкое платье из серебристо-серого шифона, расшитое едва заметными узорами, напоминающими следы мороза на стекле и тёмно-вишнёвый редингот с горностаевой опушкой, лёгший на мои плечи с ощутимой тяжестью. Я отчётливо помню, что касание ткани заставило меня вздрогнуть, как от удара: столь грубая царственная роскошь была мне непривычна и неприятна.
Отступив на шаг, Хозяйка сняла с запястья браслет с белыми сапфирами и велела мне протянуть руку. «Конечно, он поймёт, что я выбрала для тебя этот наряд, — сказала она, застёгивая браслет. — Возможно, он и ждёт, что ты появишься перед ним в моих одеждах, чтобы иметь дополнительный повод задеть тебя. Но я всё равно хочу, чтобы ты выглядела именно так. Пусть видит в тебе не мою горничную или любовницу, а выражение моей воли и напоминание о том, что я тоже умею играть в хитрые игры. И пусть сходит с ума от того, что ты — моя. Моя соратница и моё оружие».
На последнем слове Хозяйка запнулась и продолжать патетическую речь не стала.
Но я и так услышала всё, что хотела.
— Вам идёт образ богатой дамы, — замечает Лис. — Хотя я бы предложил заменить серый шифон на чёрный бархат, а белые сапфиры — на рубины или падпараджу. А, может, лучше натуральный янтарь? Он бы прекрасно подошёл к вашим глазам. Вы знаете, сколько можно выручить за уникальное янтарное украшение?
— Вы позвали меня поговорить о тканях и украшениях?
Он усмехается.
— Нет. Разумеется, нет. Я уже говорил, что речь пойдёт о сотрудничестве. Хочу вам кое-что предложить.
— Ну так предлагайте, — отвечаю я, откидываясь на спинку стула.
Женщина в жемчугах фальшиво смеётся и прикрывает рот ладонью в длинной тёмно-синей перчатке. Её спутник, выдавливая из себя золотозубую улыбку, смотрит на меня с куда бо́льшим интересом, чем на неё, и многозначительно постукивает длинными ногтями по бокалу. Я отвожу взгляд: смотреть на кровь, медленно вытекающую из куска мраморной говядины, куда интереснее.
— Буду краток, — начинает Лис. — Вы получаете определённую сумму, достаточную для того, чтобы затеряться на другом конце земли и безбедно прожить там ближайшие лет пять, и никак не даёте о себе знать. Ни писем, ни неожиданных возвращений, ни обмана. А моя сестра остаётся дома. И здесь найдётся, куда пристроить её болтливый ротик и... другие части тела.
Я непроизвольно морщусь. Он довольно улыбается.
— Наверное, нужно было сразу с этого начать, а не пытаться угрожать? Прошу прощения. Я был опечален потерей братьев и не позаботился о том, чтобы правильно подобрать слова.
— Допустим, — говорю я. — Извинения приняты.
Лис легко кивает. Я медленно провожу пальцем по ножке бокала и смотрю на огромное зеркало в позолоченной раме, висящее на стене за спиной Лиса. В нём отражается весь зал: снующие туда-сюда официанты во фраках и официантки в чонсамах, десятки люстр, кадки с цветущими гибискусами, лоснящиеся и напудренные лица... Я вижу там и себя — кажущуюся чужой женщину со строгой причёской и пустыми глазами, воплощение бледности в обрамлении тёмного меха. Браслет Хозяйки сдавливает запястье, как широкие ржавые кандалы.
— Давайте ещё раз, уважаемая госпожа. — Голос Лиса возвращает меня в настоящее. Он отпивает вина, не спуская с меня глаз. — Я предлагаю вам свободу. Самую настоящую, без обязательств, да ещё и приправленную деньгами. Разве не прекрасно? Всяко лучше, чем прислуживать истеричной идиотке. А взамен я прошу лишь... исчезновения. Тихого и окончательного.
Я делаю вид, что погружена в глубокие раздумья.
— Вы задумались, — моментально отмечает Лис. — Это прекрасно. Но на долгие размышления у нас нет времени. А вдруг завтра наш дом разрушится так же, как театр? А что если вы случайно добавите в чай мышьяк вместо любимой настойки? В нашей жизни всё так хрупко. Неужели не лучше будет схватить свой шанс и убежать от этой хрупкости подальше?
«Самую настоящую свободу», — запоздало повторяю я про себя и беззвучно смеюсь. Лис явно воспринимает меня как достойную и умную соперницу, но в то же время считает, будто я не понимаю, что он предлагает не истинную свободу, а всего-навсего смену тюрьмы?
Вместо тесной клетки бытия горничной — бескрайнее поле изгнания. Вместо воли Хозяйки на плечах — гнёт собственного безымянного существования где-то на краю земли.
Очень привлекательно. Даже если бы я была обычной служанкой, задумавшей присосаться к наследству госпожи, я бы на такое точно не согласилась — благо остатки здравого рассудка ещё при мне.
— Пять лет безбедной жизни, — повторяю я вслух. Не как вопрос, как сухую констатацию факта. — А что потом?
— Потом — обычная жизнь, — спокойно отвечает Лис. — Та, на которую вам вполне хватит ума, смекалки и внешней привлекательности. Вы же не думаете, что я предлагаю вам всё это из одной только душевной щедрости? Право слово, поймите же, что вы — ценный актив. И пока вы здесь, вы актив, принадлежащий моей сестрице. А я говорю вам, что вы должны стать своим собственным. Да, рискованно, но потенциально гораздо выгоднее.
Он снова поднимает бокал, и свет от люстры дробится в хрустале, бросая на скатерть радужные зайчики. Они танцуют рядом с моей рукой, закованной в чуждый мне блеск сапфиров.
Я продолжаю молчать.
И тут Лис бьёт сильнее.
— Я хочу получить ответ прямо сейчас, госпожа Виктория. Или лучше называть вас Витой?
Я роняю нож на тарелку. На ней мгновенно появляется некрасивая трещина.
Лис с издевательской радостью повторяет:
— Я прав? Вас же зовут Вита. Не Виктория, как думает моя сестрица. И не Ви. Что-то среднее. И, если я не ошибаюсь, это тоже сокращение, но, простите, полную форму вашего имени я подзабыл...
Вита.
Это имя было похоронено вместе с моей семьёй. Его знаю только я.
Я, я, я. Не Лис. Но почему тогда...
Он наблюдает с прежним спокойным интересом и начинает улыбаться — хищно и ласково одновременно.
— Кажется, я попал в точку. Не надо так пугаться, госпожа Вита. Знаете ли, память — штука причудливая. Иногда она возвращается обрывками, как сны, иногда — лавиной, со всеми запахами, звуками и... именами. И подобное возвращение неудивительно, особенно если что-то — или кто-то — настойчиво напоминает о себе из раза в раз, из жизни в жизнь.
Из жизни в жизнь.
Он помнил. Не просто подозревал или вычислял.
Помнил.
И говорил об этом так, словно обсуждал погоду или сорт винограда.
— Я забираю свои прежние слова назад. Вы пришли к нам не за деньгами и не за положением, а за... скажем, долгом? Или за местью? Часто это одно и то же. Жаль, что моя сестра до сих пор видит в вас безобидную игрушку. — Он залпом заливает в себя ещё один бокал вина. — Но ей простительно. Она слепа. А я... Я уже начинаю прозревать. И вновь вижу перед собой ваш дом у моря, ящики с опиумом и картины, которые были нарисованы... Кажется, вашим любимым человеком. Напомните, госпожа Вита, сколько лет прошло? Или будет правильнее сказать... столетий?
Я вскакиваю. Стул с грохотом опрокидывается на мраморный пол. Удивлённые взгляды облепляют меня, как стайка голодных комаров.
— Ваше здоровье, — произносит Лис. — И моя победа.
Я отшатываюсь, спотыкаясь о ножку стола.
Мне нужно бежать. Нужно как можно скорее оказаться за пределами мятных стен, там, где воздух не отравлен ложью и не вовремя возродившимися воспоминаниями.
И я бегу. Бегу, натыкаясь на столики, расталкивая в стороны обеспокоенных официантов.
— Я жду до завтрашнего вечера, госпожа Вита! — орёт Лис мне вслед. — И ваш ответ должен быть положительным! А если нет, то мне придётся принять меры!..
Моё отражение в зеркале мелькает искажённым призраком в нелепых одеждах, жалкой пародией на «богатую даму», сбегающую от торжествующего противника.
Вечерний зимний воздух ощущается как пощёчина. За моей спиной — шумный и яркий островок равнодушия, передо мной — город, пропитанный дымом. Едкий запах войны в конце концов перебивает ядовито-сладкие духи и трюфели, и я, вдоволь надышавшись, бегу куда-то по разбитой плитке не разбирая дороги.
Он знает. Он помнит.
И это меняет всё.
У меня не осталось ничего, за чем я могла бы укрыться. Моя тайна, моя суть — всё было разоблачено.
Я останавливаюсь у каменной статуи морской девы и смотрю на проступившую сквозь рваные облака луну. Её свет выхватывает из темноты облупленные фасады, колючую проволоку на крышах, чёрные провалы окон. Где-то вдалеке глухо ухает тяжёлые артиллерия, напоминая, что этому городу осталось совсем немного.
А моё время и вовсе вышло.
Я прислоняюсь к статуе и провожу пальцами по чешуйчатому хвосту русалки. Мы с ней чем-то похожи: обе выброшены на берег, в жестокий мир, и не можем закричать, чтобы спастись.
Сколько лет? Или столетий?
Мне хочется смеяться. Страх, острый и животный, начинает отступать.
Я бросаю последний взгляд на огни ресторана. Пусть Лис наслаждается победой до завтра. Пускай думает, что я в панике, что ему удалось меня сломать.
В каком-то смысле это так и есть. Но его воспоминаний недостаточно, чтобы меня уничтожить.
Ветер свистит в разбитых витринах, и мне чудится, что это не ветер, а чей-то знакомый смех, прилетевший из прошлого и теперь догоняющий меня в переулках. Смех звонкий и чистый, как раз тот, что когда-то влюбил меня в его владельца.
Но я не оборачиваюсь.