Глава семнадцатая
По пути в спальню Домоправительницы я захожу в кладовую и беру пару бутылок дешёвого вина, предназначенного для подачи не очень важным гостям. Гостей в Его доме давно не было, поэтому бутылки покрыты плотным серым слоем пыли и паутины. Я обтираю их стоящей колом тряпкой, найденной там же, и спешу к Домоправительнице.
Она — помятая, с размазанной вокруг глаз тушью, окружённая запахом перегара — открывает не сразу. Давно не стираное платье усыпано кофейно-винными пятнами, как изысканным узором.
— Что там за шум? — хрипит она.
— Господину стало плохо.
В глубине глаз с покрасневшими белками вспыхивает и моментально затухает искра.
— Тебе что-то нужно?
— Выпьем?
Я машу перед её лицом бутылками.
— М-м-м... — Домоправительница облокачивается на дверной косяк. — А помимо этого?
— Ничего. — Я делаю вид, что её слова оскорбили меня до глубины души. — Просто хотела предложить выпить, пока все остальные скачут вокруг старика...
Она молча разворачивается, и я воспринимаю это как приглашение. Бархатные портьеры задвинуты так плотно, что внутрь не может проникнуть даже узкая полоска света. Идя вперёд, к очертаниям стола и двух продавленных кресел, я стараюсь лавировать между брошенными на пол платьями, зачем-то выдвинутым на середину комнаты туалетным столиком, жуткими гипсовыми бюстами и пуфиками на бронзовых ножках, но всё равно то и дело натыкаюсь на препятствия. Домоправительница же, напротив, без проблем доходит до кресла, грузно падает в него и стучит ногтем по столу.
— Ставь вино сюда.
Из-за тяжёлой одышки разобрать её слова практически невозможно.
Я оглядываюсь.
— А бокалы?
— Бутылки две? Две. — Она ухмыляется. — Нас тоже двое. Как раз по бутылке и осилим.
Её пальцы с лёгкостью выкручивают пробки и подносят бутылку ко рту. Я тем временем смотрю на заваленный бумагами секретер, который из-за полутьмы напоминает согбенного старика.
— Любишь её? — вдруг спрашивает Домоправительница.
Я недоумённо перевожу на неё взгляд.
— Кого?
— Госпожу С. Кого же ещё. А, ладно. Можешь не отвечать. И слепой всё заметит, а я на зрение пока не жалуюсь.
Она вытирает потёкшее по подбородку вино ребром ладони, а я, несмотря на нежелание размышлять о сказанном, всё же задумываюсь о том, что испытываю к Хозяйке. В голове, как отдельные, наиболее зацепившие кадры из кинофильма, возникают сцены и титры к ним: наша первая встреча — потрясение; Хозяйка тратит время на неуместные радостные возгласы и бессмысленные стенания — раздражение; совместные ночи — ликование; Хозяйка говорит или делает что-то точно так же, как (пережиток прошлого, давно забытая история, почти растаявшая тень) мой любимый человек — растерянность и...
испуг?
Не отрицаю, что и положительным эмоциям есть место в моём отношении к Хозяйке. Как бы мне того ни хотелось, я не могу ненавидеть или презирать её настолько же сильно, как других членов её семьи.
Себя, слабую и так легко предавшую собственные цели, — могу. Её — нет.
Но разве можно из всех этих чувств собрать любовь или её подобие? Ответить я не могу. По крайней мере, не сейчас. И уж точно не Домоправительнице.
— А я вот любила малыша Т. — Она икает. — Как сына, конечно. Это ведь я его растила. Больше он никому не был нужен.
— Госпожа С. — тоже, — отвечаю я.
— Наверное. — Домоправительница вяло машет ладонью, будто отгоняя муху. — Сама знаешь, старший сын — эгоистичный лицемер. Про среднего и говорить нечего, я ничуть не удивлена, что его жизнь кончилась вот так вот. Госпожа С., признай, странная девица, к которой очень сложно подступиться. Поэтому... меня очаровал именно Т. Несчастный, добрый, талантливый мальчик. А теперь... теперь его нет. И меня нет.
Она одним махом допивает вино, ставит бутылку на пол и с жадностью смотрит на мою. Я киваю.
— Берите. Мне достаточно.
— Ты ни глотка не выпила, — ворчит она
— Перехотелось. — Я снова смотрю на секретер. — Знаете... Мне нужно вам кое-что рассказать.
Домоправительница замирает, и я рассказываю. Про подслушанный разговор, намерения Лиса и моё желание объединиться, чтобы ему не удалось выгнать нас обеих сразу и оказаться в победителях.
— Я подумала, что мы с вами можем написать несколько писем с рекомендациями, чтобы убедить его в том, что вы не приняли меня сюда просто так. А потом...
Я абсолютно уверена, что Домоправительница согласится на временное сотрудничество — в конце концов, её благополучию и сытой (пусть и печальной) жизни угрожает опасность, — но она возбуждённо трясёт волосами и бормочет:
— Не-не-не. Нет. Никакие письма и рекомендации я подделывать не буду.
— Тогда нам обеим не поздоровится, — напоминаю я.
Домоправительница хрипло смеётся.
— Спасибо, конечно, что предупредила, но разбираться с этим будем поодиночке. Знаешь, сколько раз меня уже пытались отсюда выгнать? И не сосчитать, милочка! Всего-то надо поговорить с хозяином. А вот ты... — Она наклоняется и угрожающе шепчет: — У тебя ведь и правда нет никаких рекомендаций.
Я выдерживаю её внимательный, несмотря на опьянение, взгляд.
— И почему вы меня тогда пустили?
На самом деле я знаю, почему. Но хочу услышать, что скажет Домоправительница.
— И правда... — Она щиплет себя за запястье. — Нет, не помню... Какое-то наитие было, что ли...
Наитие, как же.
— Давай-ка иди отсюда... — Домоправительница облокачивается на стол и болезненно морщится. — И решай свои проблемы без моего участия. А если тебя выгонят... Найду кого-то другого. Не беда.
— Думаете, кто-то согласится здесь работать? После всех слухов о проклятии, распространившихся после смерти сыновей хозяина? Когда найдёте такую идиотку, не забудьте сообщить, я хоть посмеюсь.
Поднявшись, я толкаю стол коленями. Винная бутылка падает прямо на Домоправительницу, но она уже не обращает на это внимания: её голова свесилась на грудь, а изо рта доносится несвязное бормотание, перемежающееся с прерывистым храпом.
Я ухожу ни с чем и трачу остаток дня на маниакальное протирание поверхностей в спальне Хозяйки. Сначала она настойчиво пытается выведать у меня, что произошло, но, быстро поняв, что отвечать я не собираюсь, понимающе вздыхает и обнимает меня со спины. Я машинально кладу ладонь на её запястье и поглаживаю гладкие бока жемчужин на браслете из белого золота.
— Как отец?
— Эй! Не о чем больше спросить? — возмущается она и неловко смеётся. — Не знаю. Я думаю, хуже, но... Мне никто ни о чём не говорит. А почему...
— Да так, — рассеянно отвечаю я, смотря на своё отражение в тёмном оконном стекле.
Если Ему и правда стало хуже, это значит одно: мне надо поторопиться. Он должен умереть от моей руки, иначе всё, что последует за Его смертью, вновь пойдёт не так, — а ещё раз я неудачу не переживу.
Но сначала — Лис. Лис, который сопротивляется упорнее, чем раньше.
И я впервые не понимаю, что с ним делать.
Когда я успела растерять свои навыки? Куда делось привычное хладнокровие, в какой момент пропала безжалостность?
В отражении видно, как Хозяйка выглядывает из-за моего плеча. Она и есть ответ на мои вопросы. Основная причина, по которой очередная попытка всё исправить идёт не по проторенной дорожке. Это было очевидно с самого начала, и я осознанно упустила все шансы не поддаваться её чарам. Однако что-то в ней (сходство с моей любовью) куда сильнее, чем моё пылкое стремление отомстить.
Потому что в первую очередь я хочу отомстить не Его семье. А себе самой. Я избегала наказания мучительно долгие годы, но нынешний период должен стать последним.
— Я устала, — шепчу я. — Невыносимо устала.
— Тогда, может, отдохнёшь? Ты так много работаешь, немудрено, что устала...
Хозяйка отодвигается и обеспокоенно заглядывает мне в лицо. Я пытаюсь отвернуться, спрятаться от её увлажнившихся зелёных глаз, закрыться от понимания (или того, что она прячет под пониманием), исходящего от неё дрожащими волнами, — а она, наоборот, тянется ко мне, не обращая внимания на барьер, который уже слишком поздно строить, утешающе гладит меня по спине; и жемчужины на её запястье почему-то позвякивают, словно колокольчики, и разбушевавшийся зимний ветер за окном приносит с моря угрожающий шёпот, складывающийся в непрерывное быстрее, быстрее, быстрее...
Я хватаюсь за подоконник, как за спасательный круг. Спальня Хозяйки закручивается в водоворотную спираль. От неё самой — или от меня? — тянет тёплым, как дыхание, запахом влажного песка, смешивающимся с приторными духами. Под всем этим я чувствую солёность водорослей, терпкость рыбьей чешуи и едкость корабельного дёгтя; вьющиеся волосы Хозяйки струятся, как длинные пряди глубоководной тины, а в глубине пропитанных состраданием глаз мерцает холодный белый свет.
Обои отслаиваются, а тени на них — медузы в глубине — колышутся, расправляют щупальца и тянутся ко мне, точно как Хозяйка, намереваясь обнять и задушить. Все звуки глохнут, поглощённые морской бездной; пол, потолок и стены изгибаются и глухо стонут. «Скоро всё здесь уйдёт на дно», — слышу я голос Хозяйки, хотя рот её закрыт.
Дно, дно, дно, повторяет морской шёпот. То самое дно, где лежат кости моего отца, кости моей матери, кости моих младших, кости моей любви — их сдуло туда с берега многолетними ветрами, вымыло из углей волнами, унесло временем. Там же должен покоиться и мой скелет (мы мечтали, что вдвоём превратимся в кораллы и будем вечно алеть в глубине), но вместо этого он страдает, корчится и болит в этом мире, потому что я не умерла, не умерла, не умерла.
— ...умерла! — громко и взволнованно восклицает кто-то.
— А? — растерянно переспрашивает Хозяйка. — Тётушка М... что?
«Умерла», — одними губами повторяю я, глядя на бледную, едва держащуюся на ногах горничную.
Зачем нужна была эта смерть?
Почему, почему всё снова переворачивается с ног на голову? Только лишь из-за Хозяйки, или дело всё-таки в чём-то другом?..
— Простите меня, госпожа! — слёзно выкрикивает горничная. — Но я так больше не могу! Я ещё пожить хочу, а в вашем доме... Все мрут! А если я стану следующей? Нет, нет! — Она срывает застиранный фартук и бросает его на пол. — Ухожу прямо сейчас!
Она разворачивается и убегает, громко всхлипывая. Хозяйка спешит за ней и умоляет остаться, а я замираю у подоконника, будучи не в силах оторвать от него руки.
Быстрее, быстрее, быстрее, напоминает ветер и замолкает.
В окне отражаюсь не я, а голый скелет, обросший ярко-алыми кораллами.