Хозяйка

Чем безумнее идея, тем результативнее её исполнение.

Мне потребовалось время и множество совершённых ошибок, чтобы понять это и действовать так, как подсказывает воспалённый разум, однако оно определённо того стоит. По крайней мере потому, что Птенец верит в мой дешёвый маскарад.

Я прихожу в одно и то же время и неизменно останавливаюсь у двери, — а Птенец неизменно остаётся в постели, натягивает одеяло до самых глаз — чёрных, испуганных, не моргающих — и, заикаясь, лепечет извинения, после которых начинает плакать. Я не двигаюсь, стараясь не произносить лишнего, и упорно продолжаю задавать одни и те же вопросы.

«Как ты поживаешь? Ты продолжаешь рисовать? Почему ты не закончил мозаику за меня? Ты понимаешь, что это ТЫ виноват в моей гибели?»

Он мотает головой — влажные от пота волосы бьются о покатый лоб, — складывает ладони в молитвенный жест, трясёт ими и еле-еле шевелит губами. Не сразу, но мне удаётся распознать его безнадёжную жалобу. «Оставь меня. Оставь!» — просит Птенец, и я воочию вижу, как рассудок мало-помалу его покидает.

Когда я приношу ему завтрак в своём обычном облачении, то обнаруживаю его на полу у окна с блокнотом в руках: он рисует новые портреты матери, состоящие из кривых линий и странных кружков, и никак не реагирует на еду и мои неискренние попытки убедить его поесть.

Четырёх визитов «призрака» оказывается достаточно, чтобы Птенец закрылся в себе и перестал воспринимать действительность. На пятый день я нахожу его, истощённого физически и морально, на том же месте, у окна. Пол усеян листами, полностью закрашенными пепельно-серой краской. Обложка блокнота лежит между ножками кровати, как мёртвая тушка мелкого животного. Окно, поросшее плющом с внешней стороны, заляпано бурыми кляксами, и между ними мне вновь видится далёкое стылое море.

Я беру Птенца за вялую руку и слушаю пульс. Он слабый-слабый, почти не слышный, но старательно трепещущийся глубоко под кожей. На застёгнутых манжетах рубашки багровеют мелкие пятна.

— Что там? — свистящим шёпотом спрашивает Хозяйка, заглядывая в спальню. — Он в обмороке, да?

— Боюсь, тут что-то похуже...

Я непроизвольно дёргаюсь, когда Птенец открывает раскрасневшиеся глаза, разлепляет обескровленные сиреневые губы и орёт:

— Это ты! Ты!

Мне более чем ясно, что он говорит о «матери». Что он наконец-то понял, кто скрывается за её топорно собранной из подручных материалов личиной. Что если бы его сознание не пришло к той точке, в которой находится сейчас, он рассказал бы всем о том, как я осмелилась поглумиться над образом несчастной, погибшей в результате чудовищной ошибки женщины.

И ещё мне ясно, что его никто не послушает. «Наивный идиот с бесполезными увлечениями, — как ехидничает Лис. — Чего от него ожидать?»

Хозяйка, я уверена, тоже не воспримет обвинения всерьёз. Ей жалко Птенца — она хочет его жалеть, потому что она чувствительная и добросердечная младшая сестра, а слушать его плач невыносимо, — но ничто не сравнится с той жалостью, что она испытывает к себе самой; жалостью, заставившей её попросить меня уничтожить всех, кто в разной степени отравляет ей жизнь.

Поэтому я ни о чём не беспокоюсь — и тянусь к Птенцу, чтобы поднять его на ноги.

— Пойдёмте. Вам нужна помощь.

— Не трогай меня!

Раздаётся стук: голова Птенца впечатывается в стену. Конечности дёргаются от сильных судорог, из ноздри выступает кровь. Страшно выпученные глаза, грозящиеся вывалиться из орбит, закатываются вовнутрь.

Дальнейшее происходит стремительно. Ворвавшийся в спальню Лис отталкивает меня от Птенца. Я наступаю на обложку блокнота и прижимаюсь к стене, чтобы кружащие вокруг Лис, Домоправительница и другие слуги не задели меня своими нервными, взлетающими вверх, цепкими руками. Все охают, переругиваются, плюются и шипят, пока укладывают Птенца на кровать, не понимая, что от шума и истеричных визгов ему становится хуже.

Хозяйка незаметно гладит меня по запястью, как бы успокаивая, и не забывает принимать участие во всеобщем переполохе.

— Какой ужас! С ним никогда ничего подобного не случалось! Что же это может быть?

Лис выпрямляется.

— Я скажу, что это может быть! Влияние твоей горничной, вот что! Этой гадкой, порочной женщины! Она же проводила с Т. все эти дни! Кто поручится за то, что она не добавила ему в пищу яд?

— Я и поручусь, — возражает Хозяйка.

— А кто тебе поверит?

— Да прекратите вы препираться! — зычно восклицает Домоправительница сквозь слёзы. — Мальчику совсем худо, а вы лаетесь!

— О, кстати... — Лис прищуривается. — Это же ты приняла её в наш дом. Вас обеих нужно выставить отсюда к чёртовой матери!

— Ты позвал врача?

Все замолкают. Помогая себе тростью, Он проходит в центр комнаты, бросает быстрый взгляд на скрючившегося Птенца и с нажимом повторяет вопрос. Лис чертыхается сквозь зубы и выходит. Спустя пару минут по дому разносится его голос: он требовательно и с негодованием выкрикивает в телефонную трубку фамилию семейного доктора и описывает симптомы Птенца, перемежая их с раздражённым: «Сколько можно болтать? Приезжайте сию секунду!»

Секунда становится часом, и на его исходе Птенец начинает напоминать скукоженную высохшую мумию. Доктор выгоняет всех, кроме Него и Лиса, в коридор. Домоправительница берёт с него пример и отгоняет шушукающихся слуг от двери: бесстыдно продолжая переговариваться, они гурьбой спускаются на первый этаж и скрываются в тесной комнатушке, где наверняка заварят чай и обсудят произошедшее во всех подробностях.

Домоправительнице удаётся попроситься обратно: она убеждает Лиса, что «бедному мальчику» нужна забота, а она — единственная, кто может окутать его этой заботой сполна. В воцарившейся тишине слышны сбивчивый бубнёж доктора и Его глухое покашливание.

Хозяйка встаёт на цыпочки, приближает лицо к моему уху и выдыхает:

— Ты правда ничего ему не подсыпа́ла?

— Вы хотите меня обидеть? — картинно изумляюсь я. — По-вашему, это похоже на отравление?

Она задумывается и серьёзно сообщает:

— Тела — нет. Души — да.

— В таком случае...

— Нет, не говори ничего! — перебивает Хозяйка. — Мне совсем неинтересно, что ты делаешь и зачем тебе то жуткое старое платье, похожее на холщовый мешок! Главное, избавься от него, когда закончишь со всем, что запланировала. Я сама хотела его выкинуть, да никак рука не поднималась...

Птенцу прописывают сильнодействующие таблетки и покой, и Домоправительница, которая, похоже, в самом деле испытывает к нему подобие материнских чувств, охраняет его спальню, как бдительный караульный, отвечающий за сохранность «драгоценности» своей головой. Она притаскивает на свой пост любимое кресло-качалку, перегораживающее весь коридор, и ругается, когда кто-то «слишком громко» пытается пройти мимо.

Сквозь узкую щель в двери Домоправительница слышит все звуки, издаваемые Птенцом — будь то слабый стон или невнятное мычание, — и реагирует на них со скоростью света. Её басистый голос сутки напролёт сотрясает дом. «Ты меня звал, малыш? Что тебе принести? Водички? Супа? Всё-всё, не мешаю, отдыхай...»

Иногда я передаю Домоправительнице пирожные, которые Хозяйка покупает специально для Птенца, прекрасно понимая, что в нынешнем состоянии он не проглотит ни крошки, — и исподтишка наблюдаю, как её пожелтевшие от курева зубы перемалывают изысканные эклеры, канеле и профитроли.

Дни неторопливо сменяют друг друга. Я по привычке поправляю рождественские венки на дверях, смахиваю с них пыль, прислушиваюсь к воркованию Домоправительницы и жду подходящего момента, чтобы подобраться к Птенцу и показать ему кое-что, ради чего я попросила Хозяйку влезть в семейный архив писем и выкрасть оттуда те, что были сделаны рукой его матери.

В по-особенному тёмную и холодную среду, предшествующую сочельнику, что-то заставляет меня замереть у огромного трельяжа в холле. Я долго смотрю на приталенное чёрное платье со стоячим воротником и серебряными цветами на юбке; изучаю руки, выглядящие так, словно я только этим утром вылезла из склепа, где провела последние пару сотен лет; и нерешительно поднимаю взгляд на скуластое невыразительное лицо.

Что-то с ним не так. Что-то поменялось, а я не заметила.

Колючее недоверие, засевшее в глубокой черноте глаз, никуда не делось — наоборот, теперь рассмотреть его получится и у слабовидящего. Тонкогубый рот с опущенными уголками, острый кончик длинного носа и светлая линия, тянущаяся от уха до подбородка, которую оставил нож для разделки крабов, тоже не изменились, несмотря на всё прошедшее время.

Меня как током поразило. Время. Вот в чём дело. Его у меня осталось немного, и свидетельство этому странным, понятным лишь мне образом отражается у меня на лице.

Нужно поторопиться, иначе я...

— Любуешься?

Лис выходит из гостиной, где не горит ни одной лампы, и салютует мне бокалом с виски. Он пьян — и пьян сильно, — но на ногах держится уверенно и, если не ошибаюсь, вполне осознаёт, что говорит.

— Я думал, тебе не присуще самолюбование. Или всё дело во влиянии моей дорогой сестры?

— Отнюдь, — отвечаю я.

— Да уж. — Лис допивает виски одним махом, уродливо гримасничает и ухмыляется. — Это ведь ты на неё влияешь. Я бы сказал, что положительно, потому что она изменилась в лучшую сторону. Стала смелее, наглее и увереннее. Это больше похоже на членов нашей семьи. Точнее... На того, кто истинно достоин носить фамилию нашего отца.

Я изображаю ядовитую улыбку.

— Вы себя имеете в виду?

— А ты ещё кого-то знаешь? — хохочет он. — Один придурок сдох, второй, хренов слабак, тоже не жилец. Только я продолжаю вести дела, как и должен истинный наследник семьи Ш.!

— А если С. станет ещё более смелой, наглой и уверенной и тоже захочет присоединиться к ведению дел?

Лис краснеет и отшвыривает бокал. На некогда белом ковре оседают янтарные капли.

— Ей никто не позволит встать у руля, даже если она вдруг наберётся мужественности и отрастит член. Поэтому не надейся, что это случится! Я не позволю! Наследство будет моим!

Он пинает бокал носком ботинка, срывает с вешалки пальто и выскакивает в разыгравшуюся метель. Сквозь завывания ветра доносятся возмущённые крики его новой юной красавицы и фырканье заводящегося мотора.

— О чём это он? — интересуется Домоправительница, перевесившись через перила.

— О наследстве и том, что госпожа С. его не получит, — бесхитростно повторяю я.

— Какая ерунда! Им бы перестать ссориться! Господин Т.-то пришёл в себя, лучше бы порадовались и навестили его!.. Да, кстати...

Домоправительница перестаёт возмущаться и сообщает:

— Мальчик хочет, чтобы ты пришла к нему первой. Уж не знаю, какие у него к тебе могут быть дела, когда я рядом, но я не могу просто так отказать...

— Сейчас поднимусь, — перебиваю я.

Отражение в трельяже осыпается вниз, как песок в песочных часах.