Хозяйка

В сочельник Птенец, заботливо поддерживаемый Домоправительницей с одной стороны и Хозяйкой — с другой, ползает по дому вверх-вниз, проверяет состояние венков, вешает на камины праздничные носки, которые останутся пустыми, и сокрушается, что из-за болезни не успел заранее позаботиться о декорациях.

— Посмотрите-ка, госпожа...

Домоправительница фыркает.

— Госпожа? Ты ничего не перепутал, малыш?

— Мы с ним это уже обсуждали! — рявкаю я. — Ему удобнее обращаться ко мне именно так, и никак иначе!

Она обиженно сопит. Хозяйка, перебирающая кипу пришедших за месяц газет с устрашающими фотографиями военной техники на первой полосе, хихикает в кулак. Птенец, не отреагировав на замечание Домоправительницы, проводит рукой по гирлянде из покрашенных под бронзу шаров и смотрит на меня, ожидая одобрения.

— Как вы считаете, это украшение сюда подходит? Или лучше отнести его вниз? Может, повесить на перила?

— Пожалуй, лучше на перила, — наобум отвечаю я.

Он светится.

— И правда! Давайте тогда всё поменяем...

И мы меняем. Шары отправляются на перила вместе с тканевыми еловыми ветками и пластмассовыми ягодами рябины. Чёртовы пыльные венки, которые целый месяц мозолили мне глаза, Птенец по непонятной причине подвергает остракизму и велит унести в кладовую, а вместо них повесить старые, кое-где заплесневелые деревянные фигурки в виде оленей, домиков и религиозных образов.

После мы четверо вполне мирно обсуждаем рождественское меню. Птенец вдохновлённо расписывает первые, вторые и десертные блюда, вспоминает, где должны лежать приборы из антикварного серебряного сервиза, и спорит с Домоправительницей, считающей, что праздник без бочки вина — это не праздник, а всего-навсего пародия на веселье.

Пока они препираются, Хозяйка отводит меня к окну и вполголоса произносит:

— Как ему сказать, что никакого Рождества не будет? Он так надеется на семейный ужин, гостей, подарки... Но ничего из этого не получит!

— Скажите прямо, — советую я. — Какой смысл врать? Чтобы он весь день ждал чуда, которое не случится? Лучше сразу раскрыть глаза на правду. Если хотите, я это сделаю.

Хозяйка упрямится.

— Нет. Сама справлюсь. Подберу слова и скажу...

— Сестрица! — окликает её Птенец. — Поможешь с десертом?

Она одёргивает платье, трёт глаза, размазывая аккуратные чёрные линии на веках, и с надрывом говорит:

— Прости, Жильбер. Никакого рождественского ужина не будет. Отец и старший брат уезжают на встречу с партнёрами, а мы не имеем права приглашать гостей без их ведома. Да и некого нам приглашать, сам понимаешь...

На лицо Птенца наползает обиженно-жалобное выражение. Домоправительница неодобрительно качает головой.

— Но ведь есть же я, ты, тётушка М., госпожа горничная, другие слуги... — с надеждой перечисляет он.

— И никто, кроме нас двоих, не может сесть за праздничный стол, — озабоченно отвечает Хозяйка. — К тому же многие не согласятся, как бы мы их ни упрашивали, и того и гляди нажалуются отцу. И какой тогда получится праздник?

— А... А подарки?

Я должна держаться, но не могу. Не могу не видеть младшую сестру, суетливо крутящуюся на стуле вместо Птенца.

«А подарки? Ты принесла подарки, В.?»

Я почти не дышу.

«Ви...»

Хрипло извинившись, я вылетаю в коридор, забегаю за угол, спотыкаясь на каждом шагу, и опираюсь на покачнувшийся комод. Выцветшие тёмно-охровые цветы и узоры на гнилостно-зелёных обоях надуваются пузырями, булькают и по-детски звонко хохочут.

«Вита!»

Я прижимаюсь лбом к стене. В моей голове трещит огонь, звучит многоголосый предсмертный крик, а старый дом исчезает в серости зловонного смолистого дыма. «Смотри-ка, — говорит появившийся за плечом человек. — Это всё ты сделала!»

— Заткнись, — рычу я. — Заткнись! Вина лежит не на мне одной!

«Ну Вита-а-а! Почему ты вредничаешь? Что с...»

— Что с вами? Вам плохо?

Чьи-то пальцы ложатся на мои. Я стряхиваю их и прячу руки за спиной.

— Извините! — ошеломлённо восклицает Птенец. — Я вас напугал?

Ещё как. Потому что, несмотря на все различия, я вижу в Птенце Его тень.

— Нет. Конечно нет...

— Я расстроился из-за того, что С. решила не устраивать ужин, и захотел позвать вас кое-куда, но вы так быстро убежали...

Птенец мнётся. Я измученно смеюсь, вытирая влажный лоб.

— Погулять по городу, чтобы вы смогли меня порисовать?

— Ну, если хотите... — краснеет он. — Правда, после недомогания я больше не вижу цвета так, как прежде, и...

— Куда вы хотите пойти? — прерываю я робкий лепет.

Ему удаётся меня удивить. Мы идём в западную часть города, подальше от центра, туда, где начинается частокол двухэтажных бревенчатых лачуг. Мимо не проезжает ни одной машины. Откуда-то доносятся лошадиное ржание и грубые полупьяные разговоры. В ближайшем дворе над костром висит большой закоптившийся котёл, от которого поднимается густой запах варёного мяса и кислых овощей.

Я с интересом смотрю на заколоченные окна, поднимающиеся из труб дымные хвосты и горы смёрзшегося ржавого металлолома. Птенец ускоряет шаг, ворча что-то про «страшное, неправильное, неподходящее место», и указывает на открытые ворота, чернеющие через дорогу.

— Нам сюда.

За воротами — ряды каменных могильных плит, на которые плавно опускаются пушистые снежинки, складываясь в хрупкие льдистые композиции. На фоне тёмно-зелёных, почти чёрных елей нехоженый снег кажется колким жемчужным крошевом. Я смаргиваю с глаз ослепительную белизну и восторженно вздыхаю.

— Бога ради, простите! — по-своему понимает мой вздох Птенец. — Я должен был предупредить вас об этом! Совсем из головы вылетело...

— Всё в порядке, — отвечаю я, не отрывая взгляда от привлекательной мёртвой красоты. Мне вторит ворона, качающаяся на еловой ветви. — Я рада составить вам компанию.

Он сгибается в неуклюжем полупоклоне.

— Благодарю вас! Пойдёмте, нам вперёд и налево...

В кармане у меня шуршит письмо, над которым я корпела несколько вечеров не щадя сил. Я касаюсь смятого листа и благодарю провидение за то, что взяла его с собой, потому что другого удобного момента, чтобы отдать послание, наверняка не предвидится.

Ничего не подозревающий Птенец подходит к одной из самых неприметных плит, смахивает с камня снег и кладёт на него цветок из книжных страниц.

— Я не приношу ей живые цветы. Она никогда их не любила, потому что видела красоту в другом. В камнях, их формах, размере, оттенках. В самом неудачном смешении красок и сохранившемся блеске перьев мёртвых птиц. Мне, к сожалению, не досталось ни капли чувства прекрасного... в её понимании.

— А как же ваши работы? Они вполне прекрасны.

Я кривлю душой — правда, совсем немного. В картинах Птенца, надо признать, и впрямь есть нечто особенное, цепляющее и завораживающее. В них таится та «другая» красота, о которой он говорит, но я держу эти мысли при себе.

— Они безжизненные, — категорично отрезает он. — Мне многое следует усвоить, однако я не уверен, что когда-либо сумею достичь того же уровня, что и матушка. В моём возрасте она уже была гениальной живописицей, а я — по-прежнему никто.

К кричащей вороне присоединяется ещё одна. Вместе они прыгают по ветке, шатая её, и перекрикиваются сварливыми надтреснутыми возгласами.

— Я прихожу сюда каждый сочельник. И, помимо него, в другие светлые дни тоже. — Птенец раскладывает на плите десяток бумажных цветов. — Чаще всего один. Иногда меня сопровождает тётушка М., если у неё нет дел, но она не любит кладбища и не даёт мне побыть здесь столько, сколько бы мне хотелось...

— А кто ж кладбища любит-то? — откликаюсь я с усмешкой.

— И то правда, — кивает он. — Я очень рад, что вы со мной. Спасибо.

Бумага в моём кармане жжётся, как разъедающая кожу кислота.

«Точно будешь это делать, Вита? — озвучивает мои мысли голос младшей, звучащий непривычно по-взрослому. — Ты же не хочешь ему вредить. Может, пора остановиться и отдохнуть?» «Отдохнуть? — мысленно отвечаю ей я. — Сложить кости под землю и бродить по миру неупокоенной душой, зная, что вы не отомщены?»

С ветки лавиной падает снег. Вороны одновременно взлетают ввысь и скрываются за остроконечными верхушками, качающимися от ветра.

«Зная, что мы отомщены, — мягко поправляет сестра (или моё сознание?). — Немало раз. Этому должен прийти конец».

«И он придёт, — думаю я, вытаскивая письмо. — Но только когда я сама со всем разберусь, а не подчинюсь течению судьбы».

— Для вас.

Птенец растерянно смотрит на сложенный вдвое лист. Я принимаюсь вдохновенно врать:

— Я нашла это письмо у порога вашей спальни, когда вас одолела болезнь. Как видите, на нём написано ваше имя. Внутрь я, разумеется, не лезла, просто сохранила его, чтобы показать вам в... подходящую минуту.

— А... От кого оно?

Ледяной ветер грозится вырвать лист из моей руки. Я насильно вкладываю его в ладонь Птенца.

— Не знаю. И никто не знает. Оно словно появилось из ниоткуда, понимаете? Волшебство какое-то! И да...

Я готовлюсь нанести последний удар и показываю ему три керамических кусочка, отколотые мною от одеяний морских нимф, поселившихся на стене дома, — синий, белый и лиловый.

— Они лежали на письме.

— Я... Господи! — бормочет Птенец, разворачивая лист. — Это матушкин почерк!

Я старалась.

— Не буду вам мешать, — сочувственно говорю я. — Я отойду, а вы читайте спокойно...

Он уже не отвечает — скользит глазами по буквам, которые я выводила пару ночей подряд, и стремительно белеет.

Снегопад усиливается. Я выхожу за ворота и вижу, как Птенец падает на колени и прижимает «матушкино» письмо к груди.

Я знаю, что в его мыслях не осталось ничего, кроме прочитанных сейчас строк. Среди них нет ни единого напоминания о случившемся, ни обвинений, ни угроз, какими я давила на Птенца, когда глумилась над обликом его любимой матери.

Зато есть то, что он давно хотел услышать. Короткое «я тебя прощаю» и многообещающее «я тебя жду».

«Жду там, где поют ангелы и звенят арфы. Там, где нет ни боли, ни угрызений совести, ни ночных кошмаров. Там, где для тебя всегда найдётся приют и где ты сможешь творить свободно и без предрассудков.

Закончим мозаику вместе, мой дорогой Т.?»

***

Птенца нашли повешенным в снежное рождественское утро.

Это бремя выпало на долю Домоправительницы, от дикого крика которой несколько наиболее впечатлительных служанок упали в обморок. Хозяйка же не проронила ни одной слезинки — ни во время всеобщей паники, ни на похоронах, ни после них.

Когда все напились до такой степени, что перестали понимать, ради чего собрались, и перешли к радостным разговорам о деньгах, путешествиях и любовных похождениях, Хозяйка вывела меня на улицу — прямо к мозаике с нимфами — и сказала:

— Наконец-то я смогу кое в чём признаться. У меня больше нет сил хранить эту тайну. Возможно, если я дам ей возможность вырваться наружу, сердце хоть немного, но всё же перестанет болеть...

— Вполне вероятно, — ответила я. — Внимательно вас слушаю.

Хозяйка провела рукой по стене.

— Из-за того, что отец никак не мог разобраться в своей личной жизни, получилось так, что мать Жильбера... Нет, мать Т. жила здесь, когда они разошлись. Т. было десять, мне немногим меньше, и я... ненавидела его мать дурацкой детской ненавистью, абсолютно беспричинной.

Я услышала, что мозаичные нимфы злобно рассмеялись.

— В день её гибели она сделала мне замечание. Бросила его свысока, как кость собаке, и меня это разозлило. Я пыталась отвлечься игрой, которую мы затеяли с Т., но так и не сумела успокоиться. А потом увидела, как он случайно толкнул лестницу и в ужасе убежал, думая, что совершил нечто ужасное.

— Но нечто ужасное совершили вы.

— Да, — спокойно подтвердила Хозяйка. — Собрала всю свою злобу и обрушила её на лестницу. Она упала так быстро и легко, будто совсем ничего не весила. Мать Т. упала тоже. И, к несчастью, ударилась затылком о камень. Смотри-ка!

Она кивнула на проявившиеся на небе звёзды.

— Как думаешь, они встретились... там?

Этот вопрос я оставила без ответа.