Хозяйка

От своих слов Птенец не отступился. Вот уже вторую неделю я — единственная, из чьих рук он принимает еду и у кого есть право войти в святая святых — его комнату.

Выхожу я оттуда ближе к ночи. Птенец буквально умоляет меня остаться и не бросать его, поэтому я изо дня в день сижу на банкетке, смотрю, как он рисует, и выслушиваю истории об их семье. Ни Он, ни Лис не выступают против: они довольны тем, что не видят нас «праздно» шатающимися по дому. Хозяйка пару раз пыталась прошмыгнуть в спальню вместе со мной, но потерпела поражение: Птенец вытолкал её в коридор и придвинул к двери комод, который мне пришлось как можно тише двигать обратно, когда мой подопечный уже уснул.

У Птенца есть замечательная особенность, которой сложно не позавидовать. Не считая редких неприятных случаев вроде недавнего избиения, он помнит лишь хорошее об окружающих его людях и мире в целом. Детство у всех четверых, по его словам, было замечательным: они всегда жили в достатке, обучались у частных учителей (Хозяйка тоже), получали все желаемые игрушки, книжки и прочие вещи по первому требованию и не страдали от недостатка внимания отца (кроме Хозяйки, но об этом она сказала мне сама, не забыв упомянуть о том, что её это ничуть не расстраивает).

Когда же речь заходит о матери — его собственной матери, — Птенец умолкает, отводит взгляд и торопливо переводит тему. Я понимаю, что он не хочет говорить о ней по каким-то тайным, известным одному ему причинам, поэтому задействую все свои силы, чтобы вывести его на этот непростой разговор: мне кажется, что полученную — или, скорее, выведанную — информацию можно использовать на благо моего плана.

К середине недели у меня это получается — причём совершенно случайно.

Всего-то нужно было немного приврать.

— А откуда вы родом? — интересуется Птенец, закатывая повыше испачканные пятнами краски рукава. — Кажется, вы не говорили...

— М-м-м, — тяну я, оторвавшись от окна, за которым мягко планируют снежинки. — Вы, наверное, не слышали...

Он наносит неаккуратный серый мазок на холст и зачем-то размазывает его пальцем.

— Скажите! Я люблю географию и знаю множество городов нашей страны!

Зато я не знаю. Точнее, не знаю их новые названия: в памяти задержались только те, какими поселения называли несколько веков назад. Однако это всё же лучше, чем беспрестанно мычать, поэтому я наобум называю первое, что приходит на ум.

— Город Д.? — озабоченно повторяет Птенец. — Простите, но сейчас он называется К., причём уже довольно давно.

— Да-да, конечно. — Я изображаю глупую улыбку и смеюсь, будто собственная несообразительность меня невероятно смешит. — Я... Я вас проверяла.

Аргумент отвратительный — ещё хуже, чем моя кривая ухмылка, — но Птенца устраивает. Он тоже улыбается и бестолково язвит:

— Надеюсь, вы убедились, что я хорошо разбираюсь в названиях!

— Более чем.

Снегопад усиливается. За снежной вуалью я вижу очертания посеревшего моря, хотя на самом деле его там и в помине нет. Оно зовёт меня, перекатывая колотый лёд на прозрачных пенистых волнах, и я помимо воли вспоминаю слова Хозяйки о том, что наше имя не является для неё частью её самой.

Она не знает, что нет другого имени, которое бы подходило ей больше, чем это — нежное, солнечное, приятно ложащееся на язык. Удивительно, что оно досталось и мне, человеческому воплощению мглистой и студёной морской глубины.

Всего шесть букв, а столько боли.

— Ваши родные остались там, в городе? Вы отправились на работу сюда, чтобы посылать деньги им, да?

Здесь и началась моя ложь.

— Да. У меня два младших брата, поэтому мне нужно работать.

Ложь.

— А родители? — сочувственно интересуется Птенец, не отрываясь от мазни.

Я всматриваюсь в фантомное море. Мёртвая рыба с остекленевшими глазами, дёргающиеся в жестяных банках крабы, кровь...

— Торговали. Но в последние годы дела идут не очень хорошо.

Ложь.

Птенец кивает.

— И правда. Многим торговцам нынче непросто.

«А тебе-то откуда знать? — мысленно хмыкаю я. — У вашей семейки проблем как не было, так и нет».

— Скучаете по ним?

Я не могу сглотнуть ком, вставший в горле — вода, кости, песок, — и хриплю:

— Больше, чем вы можете себе представить.

— Я по своей маме тоже скучаю, — вдруг признаётся Птенец. Его рука вздрагивает, и кисть оставляет на серо-буром пятне тонкую красную линию. — А в те моменты, когда вспоминаю, что с ней случилось, и вовсе сердце разрывается.

Море застывает. Крупинки льда хрустят у меня на языке. Я чувствую, что подобралась к границе запретной темы, и осторожно говорю:

— Если хотите, я могу вас выслушать.

— Да, пожалуй...

Птенец поправляет галстук, откладывает кисть и садится на табурет. Во взгляде у него мелькает непривычная серьёзность, сменяющаяся скорбью и блёклыми проблесками радости.

— Вы, конечно, видели мозаику на северной стороне дома. Её выложила моя мать. Любовь к искусству у меня от неё.

Я, конечно, видела.

Кое-где обвалившаяся мозаика из ракушек, битого стекла и керамики изображает сюжет с морскими нимфами — прекрасными, изящными, недоступными. Я восхищаюсь всякий раз, когда смотрю на неё, потому что ощущаю некое душевное родство с той, кто создала эту красоту.

— Она не была закончена?

— Да. Мама не успела.

Теперь Птенец не просто поправляет галстук, а оттягивает его, как сдавливающую шею удавку.

— В этом виноваты трое: я, глупая шалость и хлипкая лестница.

Я начинаю кое-что понимать, но не озвучиваю свои догадки, чтобы не отвлекать его.

— Мне... Знаете, я думал, что это игра... Или, точнее, мне казалось, что это игра. Я толкнул эту чёртову лестницу, а мама, она... — Птенец начинает плакать. — Упала и разбила...

Воспоминания обрушиваются на меня смертоносной горной лавиной. Вместо Птенца — одна из моих младших. Голова со скрученными в два тугих пучка чёрными волосами опущена, маленькие чумазые ладони сжаты в кулаки, из-под ресниц мерно падают слёзы. На коленях кровоточит содранная кожа.

«Они снова это сделали! Снова толкнули меня!»

Ладони разжимаются, пальцы с короткими обкусанными ногтями тянутся к моей юбке. Я с размаху хлопаю по ним и отворачиваюсь.

«Значит, ты виновата. Опять лезла куда не просят!»

Град слёз усиливается. Пальцы стискивают складку шерстяной серой ткани, но я вырываю её и раздражённо кричу:

«Не трогай меня! Я не буду тебя жалеть!»

Я хочу жалеть, потому что смотреть и слушать столь душераздирающий плач невозможно, потому что я надёжная и сильная старшая сестра. Но в нашей семье все должны быть сильными, даже те, кому только шесть лет. Чем раньше закроешь своё сердце от слабостей, тем лучше.

Иначе дольше этих самых шести лет не проживёшь.

Я не собираюсь исправлять ошибки прошлого, связанные с младшими, поскольку не верю, что их вообще можно как-то исправить, — но всё равно поднимаюсь, подхожу к Птенцу и глажу его по волосам. Он цепляется за складку на моей юбке — серой и шерстяной — и рыдает во весь голос.

— Я так хочу её увидеть! Однако если увижу... Умру в тот же миг!

Его слова подсказывают мне, с чего нужно начать игру.

— Вы когда-нибудь её рисовали? — ласково спрашиваю я. — Можете показать?

Птенец вытирает лицо рукавом и тянется к потрёпанному блокноту с исчёрканной обложкой. Все листы в нём изрисованы портретами его матери — женщины с острым подбородком, круглыми пуговичными глазами и строгой причёской. Я пролистываю страницы, запоминая особенности её одежды, и, добравшись до последней, где рисунки стали нечёткими и потёкшими, отдаю блокнот Птенцу.

— Простите за моё поведение, — устало говорит он. — Надеюсь, я вас не напугал.

Я улыбаюсь.

— Ни в коем случае.

— Тогда... Можете идти. Я хочу спать.

— Естественно, — соглашаюсь я. — Самое время, чтобы отдохнуть.

В доме тихо. Ужин прошёл, и все разбрелись по своим комнатам, не желая видеть друг друга. Я возвращаюсь в спальню Хозяйки в глубоких раздумьях, и от её внимания это не ускользает. Она закрывает книгу и спрашивает:

— Жильбер наговорил тебе какой-то ерунды?

— Вовсе нет. — Я сажусь рядом с ней на кровать и расплетаю косу. — Он рассказал мне о матери и её трагической гибели.

Хозяйка бледнеет.

— И... что ты думаешь?

— Несомненно, ужасная история. Но не новая. Тысячи детей убивают матерей если не в минуту рождения, то чуть позже.

— Звучит так, будто ты хорошо знаешь, о чём говоришь, — с подозрением замечает Хозяйка.

— Всякое бывало, — бросаю я через плечо как можно безразличнее, чтобы скрыть своё замешательство.

— Да... — Она обнимает меня со спины так же, как тогда, перед камином. — Я понимаю, что ты многое пережила.

Да что ты можешь понимать?

Я поворачиваюсь к ней, чтобы увидеть её и понять, насмехается она надо мной или нет, но не успеваю ничего разглядеть. Хозяйка трётся кончиком носа о мой нос, покрытый подсохшим слоем заживляющей мази, и смешно складывает губы трубочкой.

После недолгого поцелуя она утягивает меня к себе на постель и ловко садится сверху. Из-под ночного платья, которое она тянет вверх, чтобы снять, показываются живот и тяжёлая грудь с розовыми сосками, а бёдра сжимают мои бока.

Хозяйка прижимается ко мне и целует. Лихорадочный жар её кожи обжигает, точно огонь, пожравший рисунки Птенца в тёмном узком переулке. Её губы влажные, мягкие и требовательные, мои — обветренные, пересохшие, всё ещё не привыкшие к ласкам, даже после всего, что между нами успело случиться.

Она берёт мою руку и направляет её в себя — так, как ей нравится, так, как она того хочет. Она откидывает голову, и волосы шёлковыми нитями рассыпаются по подрагивающей спине. Она заметно прикусывает щёку, хватает меня за плечи и неистово шепчет что-то про любовь — что-то, к чему я не хочу прислушиваться.

Плохо зажившие шрамы на её рёбрах кажутся мне свежими, сочащимися кровью.

Когда её дыхание выравнивается, а взгляд проясняется, Хозяйка, не выпуская меня из объятий, слабо говорит:

— Послушай, помнишь, я... просила тебя сделать кое-что с моими братьями?

Я настороженно отвечаю:

— Помню.

— Я тут подумала... Может... — Она дотрагивается до крупной родинки на левой груди. — Может, Жильбера не нужно?..

— Раньше вы не были настолько категоричны.

— Да, но... Дело в том, что иногда я...

Хозяйка запинается, приподнимается на локте и с горечью добавляет:

— Становлюсь совсем другим человеком. Жестоким и беспринципным, не видящим ничего вокруг из-за надвигающегося мрака. В такие моменты я озвучиваю вещи, о которых обычно и подумать боюсь. Поэтому...

— Или все, или больше никто, — безжалостно отвечаю я и смотрю на её шрамы, которые она рефлекторно закрывает ладонью. — Тогда терпеть вам Лиса и его гнусь до конца жизни. Не говоря уже о вашем отце...

Помедлив, Хозяйка кивает.

Вскоре она засыпает — или делает вид, что засыпает. Я захожу в её гардеробную, нахожу среди одежды платье, отдалённо похожее на то, что носила мать Птенца, и надеваю его. Нижнюю часть лица я прикрываю вуалью, собираю волосы и, пока за окном ещё не забрезжило бледное зимнее утро, иду в спальню Птенца.

— Здравствуй, мой дорогой Т., — мурлычу я, встав в тени у двери. — Как ты поживаешь?..