Хозяйка

Улицы столицы дребезжат автомобильными двигателями, трещат громкой руганью и воняют горелым запахом готовящейся пищи, смешанной с нечистотами. На дорогах нет ни единого места, где бы не было человека: люди снуют друг мимо друга, проклинают незадачливых водителей, подбирают потерянные кем-то монеты, дерутся за них, валяются на тротуарах, отчитывают детей и спешат с дневной работы на ночную, чтобы собрать средства на ту идеальную жизнь, о которой всё ещё мечтают, несмотря на то что в небе гудят самолёты, а дороги дрожат от гулкого топота солдатских сапог.

Неделю назад вышел запрет на любое уличное освещение, поэтому фонари не горят, а владельцы автомобилей вынуждены занавешивать фары тёмными тряпками. Пешеходы спасаются ручными фонариками и свечами, но отсутствие света не мешает им жить прежней жизнью — возможно, потому, что и раньше они всегда находились во мраке. Сейчас декабрь, однако погода стоит тёплая и сухая, и Хозяйка, решившая позабыть про своё «слабое» здоровье, вышагивает впереди в расстёгнутом пальто и закрытых туфлях на устойчивых каблуках.

Она держит Птенца под руку, и вместе они, щебеча, как юные воробьи, перескакивают через редкие снежные кочки и подмёрзшие лужи. Свеча, зажатая в кулаке, слегка подрагивает и освещает истинное нутро Хозяйки: оно медленно вылезает из неё, кровожадно улыбается и оглядывает улицу алыми глазами. Вместо сладкого запаха цветочных духов за ней тянется шлейф гнили и хвори. «Нахцерер* во плоти», — невольно думаю я, пока плетусь сзади и позволяю некстати разыгравшейся фантазии выдумывать образы, не имеющие ничего общего с реальностью.

Я не знаю, куда мы направляемся. Птенец обещал наблюдать за мной во время прогулки, но он вряд ли обладает способностью смотреть на кого-то затылком. Мы просто идём вперёд, наступая на мусор, врезаемся в брошенные у дороги машины и огибаем газетные ларьки, похожие на огромные тумбы.

Хозяйка останавливается у витрин чуть ли не каждого закрытого магазина и облизывается на выступающие из темноты платья, украшения и сумки, а я прикусываю кончик языка, чтобы не напомнить ей о том, что ей необязательно строить из себя ту легкомысленную девушку, которую она изображает перед семьёй и окружающими. Птенец, увлечённый нашей бессмысленной прогулкой, изменений в любимой сестре наверняка не заметит, а меня вполне устраивает любой её облик, поскольку наблюдать за ней так же увлекательно, как за дикой кошкой, пытающейся и притереться к владельцам, и запугать их, показывая характер.

Увлекательно — и невероятно опасно.

Я иду дальше и не замечаю, что осталась одна. Кремовое пятно — пальто Хозяйки, подсвеченное колышущейся свечой — виднеется позади, а Птенца вообще нигде нет: ни у старого дерева (он испытывает к ним особую, непонятную страсть), ни на проезжей части (он мог растеряться и выйти туда по ошибке), ни, очевидно, рядом со мной.

Я всматриваюсь в пустой переулок слева и поворачиваюсь направо, ко входу в парк, за которым начинается городская набережная. Это центр столицы, и парк открыт как для местных жителей, так и для приезжих, желающих побродить по не слишком ухоженным дорожкам и полюбоваться на уродливые, покрашенные золотой краской статуи; но заходить сюда даже днём опасно, а вечером — мгновенное самоубийство.

Если Птенца понесло в парк, мне остаётся подождать ещё час-полтора, — и о следующем пункте моего плана можно будет не беспокоиться, потому что его с восьмидесятипроцентной вероятностью вместо меня выполнят охочие до лёгкой наживы бродяги. Я смотрю туда, где, насколько мне известно, расположены кованые ворота, открытые в любое время суток, и пытаюсь решить, готова ли я отдать кому-то свою добычу, или всё же нет.

Я не отношусь к своей миссии как к чему-то возвышенному, недоступному другим: она тяжёлая и грязная, но не более того. Однако есть нечто сакральное в том, чтобы расправиться с Ним и его семьёй собственными руками, не прибегая к чьей-либо «помощи» и не надеясь на злой рок, который может обрушиться на них без моего участия.

Сегодня у меня нет с собой ножа, поэтому я медлю дольше обычного, а когда наконец решаюсь двинуться к воротам, Хозяйка берёт меня за плечо и обеспокоенно спрашивает:

— Где Жильбер? Он не с тобой?

Из Птенца Жильбер — как из меня Хэ или Хэрриет. Он не воспринимает собственное имя — далеко не французское — и просит всех называть его по фамилии одного из французских живописцев**. Единственной, кто так делает, является Хозяйка: её одну не оскорбляет отказ от истинного имени, приравниваемый Им и Лисом (и иногда — Домоправительницей) чуть ли не к предательству. Они гордятся своими прозваниями и фамилией, выделяющими их среди остальных богачей, и готовы вечно держаться за них, как за надёжный символ состоятельности и власти, не думая о том, что отобрать имя настолько же легко, как дать.

            Уж я-то точно знаю. Моё имя, которое должно быть драгоценным и неприкосновенным, перестало принадлежать мне задолго до того, как я вошла в Его дом, — а теперь ещё, словно в насмешку от судьбы, перешло Хозяйке. Благо никто из членов семьи к ней так не обращается, ограничиваясь коротким «эй, ты», иначе мне пришлось бы вздрагивать каждый раз, когда они открывают рот.

            — Я задумалась и не заметила, куда он свернул, — без тени стыда признаюсь я. — Думала, вы за ним проследите.

            Хозяйка оглядывается и берёт меня за руку. Кожа у неё прохладная, бархатистая и немного влажная. Я чувствую на тыльной стороне её ладони длинный выпуклый шрам и машинально поглаживаю его большим пальцем. Хозяйка рассказывала, что когда она была маленькой, старшие братья взяли её на рыбалку — после нудных детских уговоров, — и Лис зацепил её ладонь рыболовным крючком — неизвестно, случайно или нарочно.

            Про шрам на рёбрах в виде кривых букв, подозрительно складывающихся в имя Лиса, она, наоборот, ничего мне не говорила, но то, что он появился не в результате несчастного случая, и дураку понятно.

            — Странно... Куда бы он мог деться так быстро?

            Её ощутимо трясёт от волнения.

            — Мы его найдём, — как можно мягче говорю я. — Он же не неразумное дитя, не должен далеко уйти.

            — Не дитя, как же. — Хозяйка сильно сжимает свечку. Под её напором подтаявший податливый воск сгибается чуть ли не пополам. — Его нельзя терять из виду! А что если он опять упадёт в реку? Или произойдёт ещё что похуже?

            Она снова озирается.

            — А это что? Ты... слышишь?

            Я мотаю головой и прислушиваюсь. Недалеко раздаются тихие вскрики, приглушённое мычание и прерывистый сдавленный гогот. У одного из домов вспыхивает огонь. Горячая оранжевость выхватывает из чернильной тьмы четыре фигуры: одна корчится на земле, а три другие, сгрудившись вокруг, попеременно вскидывают ноги и наносят увесистые удары.

            Хозяйка ахает.

            — Это что... он? Жильбер?

— Сейчас и узнаем, — обещаю я.

            Драка затихает, когда я подбегаю к зачинщикам и хватаю одного из них за шиворот. Из груди помимо воли исторгается угрожающе-пронзительный крик. Совсем молодой парнишка вырывается, дёргаясь из стороны в сторону, и в пальцах у меня остаётся лоскут дешёвой хлопковой рубашки.

            — Она испортила мою одежду! — визжит он. — Братец, она испортила мою одежду!

«И как только ему не холодно?» — запоздало удивляюсь я, глядя на обрывок ткани.

Огонь разгорается сильнее. С разбросанных по камню рисунков Птенца оно перекидывается на сваленный у стены мусор, но вокруг вдруг становится темнее, чем было до этого: глаза мне застилает боль, взорвавшаяся в переносице.

Как-то мне удаётся удержаться на ногах. Я глотаю кровь и рывком отскакиваю вбок, чтобы уклониться от следующего удара. Нога упирается во что-то мягкое: это Птенец, догадавшийся закрыть голову руками. Он гулко стонет и жалобно просит о пощаде.

Идиот.

Человек, возникший напротив, двигается неповоротливо: ему мешает огромная потёртая шуба, сшитая, по всей видимости, из шкуры медведя. Он еле-еле замахивается, и секунда заминки даёт мне возможность вцепиться ему в небритые щёки. Ногти впиваются в нездоровую иссохшую кожу, но толку от этого нет. Противник даже не вздрагивает и грубо отталкивает меня от себя. 

Кто-то тяжёлый вешается мне на спину и тянет к земле. Мир, проступающий через кровавую пелену, переворачивается вверх тормашками, — однако я отчётливо вижу, как Хозяйка храбро подбегает к бандиту в шубе, опрыскивает мех своими духами и...

бросает в него один из не сгоревших до конца листов.

Меховой воротник полыхает, как лесной пожар. Мужчина орёт и стаскивает с себя шубу, но спотыкается и падает навзничь, в гору мусора, на котором оживлённо пляшут язычки пламени. Остальные бросаются врассыпную, как крысы: рисковать собой, спасая «братишку», судя по всему, им не с руки.

— Помоги мне его поднять! — кричит Хозяйка.

Мы подхватываем Птенца и уводим его подальше от огня и так и не справившегося с шубой бандита. К месту потасовки мчатся полицейские: один дует в свисток, второй бесстрашно направляется к подёргивающемуся телу, а третий помогает нам троим войти в ближайшее кафе, дверь которого открывает сонный и весьма недовольный старик. Он зажигает несколько масляных ламп и, ворча, запирается в спальне.

Я слышу обрывки сбивчивых объяснений Хозяйки. «Гуляли», «пропал», «горничная», «бродяги», «духи» — это единственное, что пробивается сквозь надоедливый шум. Откуда-то появляется врач — розовощёкий толстячок с чемоданчиком — и подходит ко мне, но я говорю, чтобы он занимался Птенцом: помочь ему, впавшему в полуобморочное оцепенение, всяко важнее, чем мне.

Хозяйка садится на соседний стул и отбивает каблуками неровный ритм. Надолго её терпения не хватает: она вскакивает, копошится в чемоданчике, не реагируя на гневные окрики врача, и неумело касается моего лица вымоченной в спирте ваткой.

— Прости, — шепчет она. — Я не сразу осмелилась вам помочь.

— Зато какой интересный способ вы придумали! — восхищённо говорю я. — И не побоялись, что тоже загоритесь?

Она мнётся.

— Просто не подумала об этом.

Я стираю засохшее пятнышко крови со своего запястья и отвечаю:

— Вы очень смелая, С.

Я называю её нашим полным именем. Сверкающие глаза неверяще округляются, и в них трепещет тусклое лампочное отражение. Покрасневшая от крови ватка падает на пыльный пол. Я думаю, не были ли мои слова чересчур опрометчивыми — не хотелось бы, чтобы Хозяйка упала в обморок от переизбытка чувств, — но она остаётся почти что невозмутимой и неожиданно вздыхает:

— Как же прекрасно звучит это имя, когда ты его произносишь. В остальных случаях я не чувствую, что оно поистине моё.

Я молчу.

Полицейские довозят нас до дома. Мы затаскиваем Птенца через заднюю дверь, надеясь ни с кем не столкнуться, но натыкаемся на Лиса, распекающего Мышь и парочку других служанок. Девушки пятятся к лестнице, радуясь тому, что «младший господин» отвлёкся на других жертв.

— Это что ещё такое? — гремит Лис. — Куда вы опять вляпались?

— На Жильбера напали бандиты, — безэмоционально отвечает Хозяйка. — Нам пришлось отбить его у них.

— Не называй его так! Нашего брата зовут Т.!

Хозяйка изумлённо вскидывает брови.

— Тебя беспокоит это больше, чем то, что его избили?

— Моего мальчика избили? Какой кошмар!

Это квохчет Домоправительница, выглянувшая из кладовой. От неё разит спиртом так же, как от ватки, которой Хозяйка протирала мою рану. Она несёт своё дородное тело к Птенцу и тянет к нему липкие руки, но тот толкает её в грудь.

— Не подходи ко мне! — орёт он не своим голосом. — И вы все — не подходите!

С небывалой скоростью Птенец пересекает холл и мчится на второй этаж. Мы все бежим за ним — Лис, выглядящий непривычно взволнованным, тоже.

Перед тем как захлопнуть дверь спальни, Птенец тычет в меня пальцем и торжественно-скорбно объявляет:

— Я буду разговаривать только с ней! Ни с кем из вас, только с ней!

* Мифическое существо из германского средневекового фольклора, часто отождествляемое с вампирами.
** Виктор Габриэль Жильбер (1847-1933) — французский художник, последователь импрессионистов, мастер жанровых сценок.