Хозяйка

Рождественский венок на двери гостиной напоминает мне цветы, оставленные на могиле Кабана. Ни Он, ни Лис, ни младшие члены семьи не изъявили желания забирать его изуродованное тело обратно в столицу, поэтому похороны прошли на кладбище в еловом лесу, недалеко от морского берега. Хозяйка на них не присутствовала, сославшись на приступ мигрени, а я, конечно, осталась с ней, пытаясь найти утешение в её объятиях.

Продолжать жить в старом поместье Он не захотел. Маленький город — идеальная среда для роста слухов, а в столице, куда мы вернулись спустя сутки после похорон, легко затеряться и скрыть позор, связанный с участием среднего сына в развратных оргиях. Его денег хватило, чтобы убедить общественность в том, что Кабан и вице-премьер «перерезали друг друга в пьяном угаре», и о произошедшем довольно быстро забыли: у людей, напуганных возросшей воздушной угрозой, сейчас немало поводов переживать о самих себе.

О портрете моей семьи Хозяйка больше не спрашивает: наверное, моя реакций на её вопросы о многом ей сказала. Я вырвала портрет из её руки, спрятала его в чашечке бюстгальтера, показавшейся мне надёжной, как банковский сейф, и обложила Хозяйку такими словами, которых, пожалуй, до этого даже не знала.

Она ничего не ответила. Но я хорошо помню её взгляд: в нём без проблем угадывалась смесь удивления, возмущения и расстройства, которая чуть позже сменилась на лёгкую укоризну. Хозяйка молчала, попеременно перебирая кружева на юбке и жемчужины на любимом браслете, а в уголках её зелёно-золотистых глаз стояли слёзы — прямо как утренняя роса на траве, накрытой солнечной пеленой. Она не плакала, хотя, конечно, могла бы по своему обыкновению удариться в рыдания, но что-то заставило её сдержаться.

Наверное, это же самое «что-то» заставило меня её пожалеть. Жалость сработала не так, как было нужно, потому что мне не захотелось её утешить.

Мне захотелось её поцеловать.

И я поцеловала. Потому что мне показалось, что она желает этого так же сильно, как я.

Поцелуй длился долго — настолько, что по определению не мог быть ошибкой, и я решила не останавливаться на нём. Хозяйка благосклонно позволила снять с неё платье и с готовностью раскинулась на постели — воздушная, как морская пена, пахнущая весенней свежестью, и мерцающая, словно под кожей у неё текла не кровь, а прозрачная вода, смешанная с серебряными блёстками.

Полицейские всё ещё были внизу: я слышала их приглушённые, не замолкающие голоса, пока скользила губами по груди Хозяйки. Она же ничего не слышала, потому что беспрестанно хихикала, продолжая крутить повисший на запястье браслет.

Вскоре он, лопнув, рассыпался по простыни молочно-белым жемчугом.

События того дня до сих пор являются мне, мешая сосредоточиться на работе. Я смаргиваю воспоминание об обнажённой Хозяйке и стираю последнюю пылинку с рождественского венка. На удивление, это не идея Домоправительницы: протирать многочисленные украшения приказал Птенец.

Несмотря на напряжённую атмосферу, воцарившуюся в доме после смерти Кабана, Птенец будто бы ожил. Теперь он чаще выходит из комнаты, не пропускает ни один приём пищи и, к чему я никак не могу привыкнуть, постоянно что-то рассказывает, улыбаясь и шутя. Хозяйка и прислуга рады этим изменениям, а я отношусь к ним скептически, потому что не хочу слепо верить в его чудесное исцеление: душевные болезни, подобно той, что пожирает Птенца, не проходят просто так.

— Прошу прощения, госпожа, — шелестит сзади робкий голос. — Вы не могли бы поправить венок? Он висит не так, как должен...

Я оборачиваюсь. Птенец, стоящий ровно в центре холла, повторяет:

— Поправьте венок, пожалуйста.

— Как вы ко мне обратились? — Я стараюсь не рассмеяться. — Госпожа?

— Нужно как-то иначе? — озадаченно спрашивает он. Шляпа в его руках дрожит вместе с пальцами. — Вы скажите, я исправлюсь!

Все Его дети не похожи друг на друга, но если Его, Лиса и почившего Кабана объединяют общие черты — как внешности, так и омерзительного характера, — то Птенца и Хозяйку сложно назвать истинными членами их гадкой семейки.

Птенец — большой ребёнок, трёхлетка, бело-розовую голову которого насадили на упакованное в дорогие костюмы тело молодого мужчины. Его попытки слиться с богато-алкоголическим окружением, пропитанным удушающим запахом денег и сигар, сравнимы со стремлением муравья сдвинуть валун: ни одна его фраза, глупая шутка или наивная оценка событий никогда не попадает в цель. Все замечания, сказанные негромко и неуверенно, «высшее общество» пропускает мимо ушей, изредка опускаясь до снисходительных смешков или предложений «пойти к себе и порисовать» — так отсылают надоевших отпрысков, когда они своим поведением портят серьёзную встречу не менее серьёзных мужчин, привыкших пускать серьёзную пыль друг другу в глаза.

На Птенца, как на младшего наследника, наверняка никогда не возлагали больших ожиданий, поэтому он, совершенно никакими амбициями не обладающий, с удовольствием и облегчением уходит к себе, как велят взрослые. Все дела семьи и бизнеса сосредоточены в руках отца и старшего брата, и пока у них есть деньги на краски, холсты и журналы о живописи, в которых можно полюбоваться на обнажённых греческих богинь, то и волноваться ему не о чем.

Птенца мне, по правде говоря, даже жаль. При виде его я неизменно испытываю те чувства — точнее, их отголоски, — которые испытывала, когда присматривала за своими младшими. — неуклюжими, звонкоголосыми и беззащитными. Когда его выгоняют с очередного званого ужина, я приношу ему в комнату печенье, фрукты и лимонад, а потом отсчитываю минуты до того момента, когда он закончит рассыпаться в кажущихся бесконечными благодарностях.

Мне сложно представить, что я распарываю его ножом так же, как Кабана; мне сложно желать ему таких же мук, как его отцу или Лису, пускай они все и заслуживают этого. К Птенцу нужен особый подход: я должна не убить его своими руками, а довести до того, чтобы он сам решился на прерывание своей никчёмной жизни.

А для этого я сначала обязана с ним подружиться.

— Вы всё правильно говорите. Просто меня ещё никто так не называл. Вы первый! И это многое для меня значит.

Я знаю, что несу чушь. Но чем громче и убедительнее сказана эта чушь, приправленная по-идиотски дружелюбной улыбочкой, тем больше вероятность расположить к себе пугливого Птенца.

Он расслабляется. Шляпа перестаёт трястись.

— Ах, замечательно! А знаете, у меня для вас кое-что есть!

От неожиданности я толкаю рукой венок, который поправила минуту назад.

— И... Что же это?

То ли из-под шляпы, то ли из воздуха таинственным образом появляется кипа изрисованных листов. Птенец перебирает их, нахмурившись, вытаскивает из общей стопки пять портретов и протягивает их мне.

Я машинально беру плотную бумагу, грифельно-серые линии на которой складываются в узнаваемое лицо. Моё лицо. Меняются только одежда и причёска: я вижу те, что ношу сейчас, и те, что девушки носили одно, два, три столетия назад...

У меня заканчивается дыхание, будто вокруг — чёрная толща воды. Я перебираю портреты один за другим, вглядываюсь в свои черты, в дешёвые образцы моды прошлых веков, в размашистую подпись Птенца в уголке — и абсолютно ничего не понимаю.

— Что-то не так? — Он виновато хлопает ресницами. — Вам не нравится?

— Нравится. — Язык еле ворочается. — Спасибо, это очень... Красиво.

— Я вас ещё нарисую, — горячо обещает Птенец. — Может, сходим на прогулку перед ужином?

У меня в горле — солёно-острая морская вода, рыбьи кости и слипшийся колкий песок. Я мычу что-то нечленораздельное — так, что сама ничего не понимаю, — но на выходе слова всё же обретают форму и звучат чётко и ясно, как солдатский выкрик:

— Мне нужно будет вам позировать?

Портреты жгутся, разъедают кожу колючей кислотой.

— Нет. Я обычно наблюдаю, а потом рисую то, что запомнилось.

— И где же вы наблюдали за мной... одетой во все эти наряды?

Птенец растерянно мнёт многострадальную шляпу.

— Здесь было по-другому. Кажется, во сне...

Во сне, как же.

Если только сны у нас всех — меня, Его, Лиса, Кабана и Птенца — общие. Для меня — кошмарные, для них — вдохновляющие.

Мне надо узнать, что ещё Птенец — помнит — видит во снах, поэтому я соглашаюсь на прогулку. Довольный, он скрывается в своей спальне. Я же стремглав бегу к обиталищу Хозяйки, падаю на колени перед камином — прямо как перед тем местом, где погибли мои родные — и по одному швыряю портреты в огонь.

Хозяйка останавливает мою руку, когда в ней остаётся два листа.

— Это рисунки брата, да? Тебе настолько... неприятно его внимание?

Она старательно подбирает слова, и это злит меня ещё больше.

— Господи, да оставь ты меня уже в покое! — ору я. — Сколько можно?!

Бумага трещит и рвётся. Обрывки планируют на язычки пламени и превращаются в пепел. Свидетельство того, о чём никто не должен знать — помнить, — исчезает — правда, лишь до того дня, когда Птенцу вновь не взбредёт в голову нарисовать меня такой.

Я раскачиваюсь взад-вперёд, как болванчик, обхватив себя за колени.

Почему в этот раз всё иначе? Откуда берутся все эти намёки, мешающие мне взяться за дело без лишних эмоций? Когда всё пошло не так?

Хозяйка прижимается ко мне со спины. Её руки обнимают меня за талию, а приторно-сладкий аромат остаётся на моём платье въевшимся за мгновение пятном. Я слушаю, как она пытается успокоить меня какой-то фальшиво-жизнерадостной ерундой, и ответ на мои вопросы, который я отталкивала от себя все эти месяцы, начинает возбуждённо сверкать, как заевшая электрическая вывеска.

Теперь всё иначе потому, что появилась Хозяйка.

Раньше её здесь не было, и ничто не отвлекало меня от мести. Сейчас она здесь, и всё идёт наперекосяк с самого первого дня, как я появилась на пороге их дома. И впервые — я думаю об этом, размазывая слёзы по щекам — мне проще не убить, а умереть самой.

Может, хоть так круг возвращения к Его семье наконец-то разорвётся.