Хозяйка

На рассвете является полиция, и я удивляюсь, поскольку знаю, что это не должно было произойти так рано.

Конечно, сообщить родственникам жертвы о произошедшем — их прямая и неоспоримая обязанность. Конечно, мне стоило подготовиться к их визиту. И я думала, что готова, — но была уверена, что у меня ещё есть время.

Смотря на хмурые лица полицейских, я не могу перестать задавать самой себе один и тот же вопрос: почему в этот раз всё иначе?

«Потому что ты дура, которая попалась на глаза привратнику, — отвечает наиболее здравая часть моего разума. — Если раньше всё проходило идеально, это не значит, что ты могла позволить себе расслабиться. Теперь разбирайся с результатами собственной глупости и постарайся не испортить всё окончательно».

Но я не знаю, как это сделать. И чувствую, что растерянность предательски отражается на моём лице, когда один из полицейских решительно подходит ближе. «Я не убрала одежду из корзины», — проносится у меня в голове, когда он окидывает меня с головы до ног придирчивым взглядом.

Всё вокруг кажется кадром из немого фильма — не хватает только титров, подчёркивающих театральный трагизм ситуации. В центре гостиной, схватившись за сердце, стоит Он. Его лицо перекошено в фальшивом страдании, колени дрожат, глаза увлажнены, но вряд ли от слёз. Я сомневаюсь, что Он искренне переживает: Кабан был не тем сыном, которым Он гордился, и с его смертью исчезло множество беспокоивших всю семью проблем.

Я знаю, что Он скорее порадуется гибели того, кто позорит Его род, нежели будет вечно терпеть выходки неугодного сынка. Если бы не вынесенный мною приговор, Он наверняка бы отправил Кабана на другой конец света или даже организовал его исчезновение, но теперь Ему приходится изображать из себя безутешного отца. Выходит фальшиво, но никто и не собирается подозревать Его во лжи, — в отличие от меня.

С правой стороны Его поддерживает Лис, не скрывающий кривой усмешки, а с левой — тихо хныкающий Птенец: он единственный, кто страдает по «рано ушедшему» таким жутким образом брату. Я не хочу это признавать, но мне немного жаль Птенца: разумом он недалеко ушёл от ребёнка, причём ребёнка блаженного, и я не могу не относиться к нему с некоторым снисхождением.

Когда придёт время, я выберу для него наиболее лёгкую смерть.

Хозяйка стоит у стены, неотрывно глядя в пол, и теребит полы вязаной кофты. «Кто ты сегодня? — думаю я, смотря на неё через плечо полицейского. — Та, кто хочет избавиться ото всех и обрести свободу, или та, кто тонет в слезах при малейшей возможности?» Я повторяю вопросы про себя несколько раз, в глубине души желая, чтобы Хозяйка их услышала и дала мне ответ, — но она, конечно, и не подозревает, что я сейчас взываю к ней изо всех сил.

Слова полицейского мне удаётся разобрать со второй попытки. Монотонно излагая сухие факты, он рассказывает о том, как были убит Кабан и вице-премьер, что с ними видели подозрительную девушку, и что эту же девушку привратник заметил незадолго до обнаружения тел, а потом, не растерявшись, проследил за ней до самого дома.

«Этот человек обучен быстро реагировать в подобных ситуациях, — говорит полицейский. — Берёт след не хуже служебной собаки». «Надо же, какой молодец», — насмешливо отвечаю я ему, не раскрывая рта.

«Если я правильно понимаю, в вашем доме нет других девушек, кроме госпожи и её горничной, — говорит полицейский. — И под описание, данное привратником, как раз прекрасно подходит вторая». «Надо же, какой глазастый», — не менее насмешливо отвечаю я ему, плотнее сжимая губы.

— Вам придётся пройти с нами. Поведаете, как прошла эта ночь, — велит полицейский и запинается, когда Хозяйка, отлипнув от стены, подбегает ко мне, хватает за руку и патетически восклицает:

— Ах, должно быть, произошла чудовищная ошибка!

Сегодня она та, кто будет меня защищать. И это удивляет меня до глубины души.

— Вряд ли это ошибка, госпожа. — Полицейский мягко качает головой. — У нас нет оснований не доверять свидетелю. Ваша горничная...

— Моя горничная, — повышает голос Хозяйка, — всю ночь была рядом со мной. И не просто рядом, а в моей постели. Мы спим вместе, и в том смысле, о котором вы только что стыдливо подумали, судя по вашему румянцу, — тоже. Если это вам этого недостаточно, могу подробно рассказать о том, что умеет Хэрриет и как мне с ней хорошо, но боюсь, что вы мне позавидуете и потеряете покой на ближайшие несколько дней.

Мне еле удаётся удержать челюсть на положенном месте. Я глупо улыбаюсь, стараясь не хихикать из-за нарастающего абсурда ситуации, и нагло сжимаю руку Хозяйки, чтобы поддержать её бредовую задумку. Лис посмеивается, а Он сереет, ловит ртом воздух и жалобно зовёт Хозяйку по имени, но она, никак не реагируя, пытливо смотрит на полицейского.

— Это прекрасно, — мямлит тот. — Но факт...       

— Факт в том, — нетерпеливо перебивает его Хозяйка, — что девушек в нашем доме больше, чем вы думаете. Мой старший брат каждую ночь зовёт к себе местных жительниц, и, честно говоря, я уже устала их запоминать. Право слово, у нас здесь уже настоящий проходной двор! Да и... — Она выдерживает драматическую паузу и спокойно продолжает: — У старшего брата был конфликт со средним. Может, он попросил кого-то из наиболее смелых и готовых на всё девушек убить его?

Это настолько неожиданное высказывание, что никто из присутствующих понятия не имеет, что ответить. Лис тоже не стремится как-то осадить Хозяйку и обвинить её во лжи. Никто не ждал от неё столь пространной и прямодушной речи, поэтому все долго молчат, пытаясь понять, как следует на неё отреагировать.

— Знаете, госпожа... — вновь тянет полицейский, но тут на сцену выходит ещё один актёр.

Он отталкивает от себя Лиса и Птенца, поправляет съехавший вбок галстук и хрипит:

— Если моя дочь говорит, что спала с этой женщиной, значит, так и было. Ищите преступницу в другом месте. Может, это и правда одна из девок, что постоянно здесь ошиваются.

Лис что-то возражает, но Он рявкает:

— Не думай, что я не вижу, что ты совсем обезумел и таскаешь в мой дом деревенскую заразу, вместо того чтобы заниматься действительно важными делами, которые я тебе доверил! — Он переводит дух и открыто спрашивает: — Возможно ли не давать расследованию ход? Мой средний сын был подлецом, недостойным быть носителем нашего фамильного имени, и я знал, что рано или поздно он закончит именно так. Можете осудить, но я даже благодарен той, кто его прикончила, потому что она избавила меня от многолетней головной боли.

«Не благодари», — едва не срывается с моего языка. Мне хочется смеяться, и я запальчиво фыркаю, спрятав лицо на плече Хозяйки. Она воспринимает это как-то по-своему и, поглаживая меня по ладони, шепчет:

— Скоро это закончится.

Я киваю. Она и не представляет, насколько права.

Он тем временем начинает нервничать.

— Вы долго ещё будете молчать? Какую сумму мне следует отдать, чтобы расследования не было? Называйте любую, и разойдёмся!

Полицейский кашляет. Его молодые коллеги неуверенно отходят к двери и перешёптываются.

— Так как? — напирает Он.

Гнев меняет Его практически до неузнаваемости, и в таком состоянии в Нём проще всего заметить черты Хозяйки, — но я отворачиваюсь, чтобы не видеть их.

— Всё решаемо, — туманно отвечает полицейский. — Но помимо вашего сына был убит ещё и господин вице-премьер. Нас всех и так ждёт большой скандал: всё-таки человек уважаемый, почётный житель нашего городка, а посещал такое... злачное место. Но даже несмотря на это, не искать его убийцу мы не можем.

— Подождите, — велит Он и многозначительно смотрит на Лиса.

Тот подходит к нам с Хозяйкой и выталкивает прочь из гостиной. Никто из нас не сопротивляется: всё-таки на данный момент это совсем ни к чему.

Последним, что я слышу, становится Его вопрос, звучащий так, будто Он принимает участие в деловой встрече:

— Может, запишете, что они перерезали друг друга в пьяном угаре?..

***

            — Прости за то, что я назвала тебя Хэрриет. Как-то само вылетело. 

Моя голова лежит у Хозяйки на коленях. Она бережно перебирает мои волосы, из-за чего я непроизвольно проваливаюсь в сон и вздрагиваю, когда слышу её голос.

— Ничего страшного, — бормочу я. — Мне всё равно. Гораздо интереснее, что заставило вас решиться на столь смелые заявления...

Хозяйка вздыхает.

— Что я буду делать, если тебя вдруг арестуют? Одна я не справлюсь...

— Раньше же как-то справлялись, — возражаю я.

— Теперь всё иначе. Без тебя ничего не получится.

«Ну да, — думаю я, наслаждаясь её касаниями. — Не каждая может рискнуть чистотой рук, особенно когда есть, кому перепоручить всю неприятную работу».

Вдруг Хозяйка наклоняется и, поцеловав меня в висок, долго не отнимает от него губ. Кожа на этом месте словно начинает плавиться, исходя кровавыми пузырями, пока наружу не выглядывает голая кость. Я морщусь от фантомной боли, но не отстраняюсь: для меня она приятнее, чем самое нежное объятие.

В окно пойманной в силки птицей бьётся ветер, страдальческим замогильным стоном отзываясь в оконных и стенных щелях. Пахнет морской солью, цветочными духами Хозяйки и сыростью, но я отчётливо слышу ещё и крабово-рыбную гниль. Вонь такая сильная, что тревога буквально сталкивает меня с тахты. Хозяйка испуганно хватается за мою рубашку, не рассчитав силы, и ветхий карман, оторвавшись в мгновенье ока, остаётся у неё в кулаке.

Портрет моей семьи мягко планирует на пол.

И Хозяйка поднимает его быстрее меня.

Бумага беспокойно трепещет, как крылья бабочки, когда она машинально разворачивает её. Я молюсь, чтобы случилось чудо и рисунок каким-то образом превратился в размазанную серую кляксу, но линии, которыми нарисованы мои родные, выглядят чётче, чем раньше.

Я тянусь к Хозяйке, чтобы вырвать портрет из её пальцев, унизанных золотыми колечками, но вовремя останавливаюсь, поняв, что так могу порвать его и лишиться последнего напоминания о прошлом. Её чёрные брови изумлённо ползут вверх, уголки губ — вниз, а отросший ноготь указывает на моего любимого человека.

Я больше не могу дышать. Запах тухлых крабов душит, смыкаясь вокруг шеи тугим шипастым ошейником. В углу спальни я замечаю тень: её обволакивает зловонный дым, в руке посверкивает грязный топорик для рубки мяса, вместо рта — жуткий оскал.

Эта тень отражается в зеркале вместо меня.

— Надо же, — изумлённо говорит Хозяйка, не замечая моего оцепенения. — Как интересно!

— Что? — шепчу я. — Что?

Она поворачивает портрет, прижимается к нему щекой так, чтобы её лицо было на одном уровне с лицом моей любви, и по-детски радостно восклицает:

— Это же я! Разве нет?..