Хозяйка

— Вот, — говорю я, глядя Кабану прямо в глаза. — Это подарок. Специально для вас покупала.

Он молча смотрит на меня и, ничего не отвечая, перемещает взгляд на пыльную винную бутылку, которую я ему протягиваю. У него есть множество причин удивляться, ведь никогда прежде я не заговаривала с ним самостоятельно и в принципе старалась избегать наших встреч, поэтому я не тороплю его и спокойно жду, когда в его пустой голове наконец-то родится хоть какая-то мысль.

— Для меня? — медленно переспрашивает Кабан, нервно облизывая пухлую нижнюю губу. — Это же... вино?

— Вино, — подтверждаю я.

Вино, которое я купила у полуслепой старушки и которое безжалостно отравила тем же вечером. Яд плещется в нём, сливаясь с плодами упорного труда одной из местных семей, владеющих виноградниками, и выжидает момента, когда попадёт в кровь выбранной мною жертвы; а я выжидаю вместе с ним.

Кабан щурится.

— Красное?

— Н-нет.

Я запинаюсь, понимая, что моя чересчур натянутая улыбка может вызвать подозрения даже у такого идиота, как Кабан, и с облегчением выдыхаю, когда он снисходительно хохочет.

— Я знаю, что вы не любите красное.

Кабан забирает у меня бутылку и придирчиво осматривает её со всех сторон. Я сцепляю руки за спиной, переступаю с ноги на ногу и снова жду — теперь его вердикта, который позволит мне понять, что я должна делать дальше. Варианта два: или Кабан заберёт вино с собой на «последнюю встречу в этом месяце», или предложит мне распить его с ним. В первом случае мне останется только порадоваться, что всё идёт гладко, а во втором — быстро решать, какое оружие сослужит мне хорошую службу: нож или верёвка.

Я представляю, как затягиваю петлю на шее Кабана. Он тем временем поднимается с кресла, тянет ко мне руки и недвусмысленно выпячивает губы. Они напоминают жирных садовых слизней, отвратительных вредителей, которых нужно давить не задумываясь. Единственное различие — цвет: губы Кабана не серо-зелёные, как слизни, а неестественно-красные, будто накрашенные дешёвой помадой, украденной у Домоправительницы.

Я уворачиваюсь в последний миг, но у слизней всё равно получается скользнуть по моей щеке. Они влажные и тёплые, и мне кажется, будто на кожу опустился плевок. Я еле сдерживаюсь, чтобы не стереть его с лица и не оскорбить тем самым Кабана.

Он отстраняется, стучит пальцем по бутылке и с усмешкой произносит:

— Не хочешь попробовать вино вместе со мной?

Нож или верёвка?

— Отправимся в одно интересное место...

Я тоже усмехаюсь.

Знаю я твоё интересное место. Уже бывала там.

— Познакомлю тебя с кое-каким влиятельным человеком... Выпьем вина, весело проведём время. — Он щёлкает языком. — Ты как раз отдохнёшь от прислуживания моей вздорной сестрице. Согласна?

— Дайте мне подумать.

Кабан снова смеётся, наверняка считая, что я заигрываю с ним, но мне на самом деле нужно подумать. Что я хочу выбрать? Подождать, пока он отравится сам, или пойти вместе с ним, чтобы вдобавок порезать его на куски? Остаться в относительной безопасности и просто дождаться, когда он умрёт, или рискнуть и заставить его страдать, как страдали мои близкие?

Правильный выбор очевиден.

Конечно, нож.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — С удовольствием.

В «интересном месте» я, конечно, беру на себя роль горничной — к этому мне не привыкать. Я прикрываю лицо, пока Кабан проводит меня мимо привратника, но он на меня даже не смотрит. Мы идём через пустой узкий коридор, полный закрытых дверей, на второй этаж и заводит в одну из спален, где нас уже дожидается вице-премьер. Пока они расцеловывают друг друга, опьянённые предстоящим увлекательным времяпровождением, я протираю бокалы и разливаю по ним вино.

Кабан уходит в ванную комнату, не забывая послать нам воздушный поцелуй. Я подношу бокал вице-премьеру, и тот, дожевав кусок сыра, залпом осушает его.

— И где ты взяла эту дрянь? — кривится вице-премьер. — Не вино, а гадость. Горькое и...

Он замолкает, икает и выпучивает глаза. Бокал выскальзывает из его руки, падает на пол и разбивается на несколько крупных кусков. Я растаптываю их в мелкое крошево и смотрю, как вице-премьер извивается на постели, беспорядочно хватаясь то за простыню, то за многочисленные подушки. Из его рта выступает кровавая пена, белок глаз краснеет, дряблая кожа становится похожа на расплавленный воск.

Вскоре сдавленные хрипы затихают, и вместе с ними прекращается шум льющейся в ванной комнате воды. Я тихо отступаю к стене, сажусь на корточки и достаю нож. В наточенном лезвии отражаются мои глаза, а в них, как говорил мой любимый человек в редкие моменты, — жидкое золото. Мне кажется, что это хороший знак, но надеяться лишь на него я не собираюсь, поэтому сосредотачиваюсь на окружающих меня звуках.

            Тяжёлые шаги — это Кабан ходит по ванной и в конце концов приближается к двери. Щелчок — поворачивается дверная ручка. Скрип — открывается сама дверь.

К звукам примешивается удушливый аромат бергамота и жасмина. Не замечая меня, Кабан закладывает большие пальцы за широкий пояс шёлкового халата и подходит к кровати.

— Эй, — недоумённо говорит он и наклоняется, чтобы потрясти вице-премьера за плечо. — Что с тобой?

Пока его мозг еле-еле шевелится, пытаясь сложить два и два, я резко выбрасываю руку вперёд. Нож легко взрезает пяточное сухожилие — к сожалению, только одно, хотя я рассчитывала, что удар придётся на оба сразу. Кабан ревёт от боли, и в этот же самый момент где-то в доме начинает греметь оркестр. Контрабасы, трубы и барабаны своей громогласностью будто бы возвещают о скорой гибели Кабана, и эхо торжественной музыки, отзывающееся в потолках и стенах, заставляя их трястись, придаёт мне сил.

Я толкаю его в спину. Продолжая визжать, Кабан ударяется коленями о кровать и сползает на пол. Его левая ладонь упирается прямо в кучку разбитого стекла, оставшуюся от бокала вице-премьера, вторая цепляется за предплечье вице-премьера. Кабан пытается подняться, но я бью его ножом по другой ноге. Он захлёбывается криком, переворачивается на спину и сучит ногами, размазывая кровь по дорогому паркету.

В следующую секунду лезвие входит в шею — единожды, дважды, трижды, а дальше — целый десяток раз, но этого недостаточно, чтобы перекрыть то, что пережила моя семья.

От запаха крови у меня кружится голова. Под булькающие звуки я вытираю нож о простыню и убираю его в карман, после чего льняной салфеткой беру с тумбочки бронзовую статуэтку в виде женщины, поднимающей кверху меч, и заталкиваю её в рот переставшему содрогаться Кабану. Салфетка падает в кровавую лужу и превращается в грязную тряпку.

Всё ещё недостаточно. Но и времени, чтобы продолжать расправу, у меня уже нет.

Я иду в ванную. Вино отправляется в унитаз, а бутылку я разбиваю о латунные ножки большой ванны и ссыпаю в неё осколки. Краны гудят, когда я открываю их на полную мощь и затыкаю сливы крошечными махровыми полотенцами.

Из широкой щели в большом окне веет свежим ночным воздухом и пронизывающим холодом. Я огибаю ванну, стоящую посередине комнаты, и выглядываю на улицу. Прыгать мне, к счастью, не придётся, потому что справа темнеет козырёк, полностью покрытый мягким мхом: чтобы до него добраться, мне нужно всего лишь встать на широкий подоконник и сделать шаг. Главное — не соскользнуть и не удариться головой о камни, которыми с двух сторон обложена дорожка на заднем дворе, но справиться с такой ерундовой задачей после убийства Кабана должно быть не так уж и сложно.

Я заглядываю в спальню, чтобы убедиться, что не оставила никаких следов. Удивительно, но вид изуродованного горла Кабана и его безжизненного тела не приносит мне удовлетворения. Наоборот, мне становится мучительно тяжело и тоскливо, и я чувствую себя рыбой, оказавшейся в стакане: куда ни повернусь, повсюду — глухие стеклянные стены, дающие ложные надежды на освобождение.

— Это нормально. Скоро пройдёт, — шиплю я сквозь плотно сжатые зубы. — Это просто реакция на первое убийство.

Слова тонут в клокочущем хохоте.

Первое? Уверена?

В коридоре раздаются голоса и смех. Кто-то врезается в дверь спальни вице-премьера, видимо, не удержавшись на ногах. Я бегу обратно в ванную, шлёпая по перелившейся через край воде, распахиваю окно, взбираюсь на подоконник

и прыгаю.

Мох оказывается влажным и склизким, и я, всё-таки поскользнувшись, с ужасающе громким стуком падаю грудью на козырёк. Я цепляюсь за отрывающиеся от кровли растения, но это не помогает: я падаю на дорожку, и затылок прошивает сильная тупая боль.

— Господи, — вырывается у меня, и я прикусываю губу от неожиданности.

Я лежу совсем недалеко от входа в дом, на полуосвещённой дорожке. Если кто-то решит выглянуть из окна, то обязательно меня увидит, поэтому я поспешно встаю, поворачиваю голову к крыльцу — и сталкиваюсь взглядом со светловолосым привратником, который вывел на улицу парочку уходящих гостей. Он моментально оценивает ситуацию и кричит:

— Эй ты! Что ты здесь делаешь?

Его глаза сужаются.

— Не ты ли пришла сюда с господином...? Что произошло? Чья на тебе кровь?

«Того самого господина», — едва ли не отвечаю я и, глупо улыбаясь, как застигнутая за поеданием хозяйской еды кухарка, бегу в противоположную сторону. Привратник что-то кричит мне вслед, но я не слышу его из-за хруста тонких веток, которые ломаю на своём пути, перепрыгивая через кусты.

Я перебегаю несколько чужих дворов, петляя между заборами и пролезая в щели в неухоженных живых изгородях, пока не оказываюсь на дороге, ведущей к Его поместью. Щебень горит под ногами, песок превращается в зыбучий, когда я мчусь вперёд, давясь резкими порывами ветра. 

Я молюсь, чтобы больше никого не встретить, но все мольбы тают на глазах, стоит мне только увидеть светлое пятно, перебегающее из одного угла крыльца в другой. Узнать Хозяйку несложно: вряд ли это привидение, а остальные обитатели дома не позволяют себе вести себя так «неподобающе». «Ну и, конечно, никто из них не носит платья», — усмехаюсь я и тут же стираю улыбку с губ, когда вижу выражение её лица.

Это не та смелая и дерзкая Хозяйка, которая попросила меня расправиться с членами её семьи, а та, которая впадает в неистовство от каждого неосторожного слова.

Я замедляюсь, перехожу на размеренный шаг и приближаюсь к ней. Хозяйка смотрит на меня сверху вниз, крепко сжимая деревянные перила, и наигранно равнодушно спрашивает:

— Ну и где ты была? Почему ты в таком виде?

— Вы же знаете, — беспечно отвечаю я и прячу окровавленные руки за спиной. — Я подрабатываю в мясной лавке. Сегодня я разделывала кабана.

Хозяйка раздувает ноздри.

— И о чём ты думала, когда оставила меня тут одну?! Я вся извелась!

— Мы договаривались, — напоминаю я. — Вы сами согласились отпускать меня в лавку по вечерам. Сказали, что я лучше знаю, как поступать, и...

Она вихрем слетает со ступеней и отрывисто произносит:

— Считаешь, что я сумасшедшая и ничего не помню?

Я молчу. Отвечать что-то — слишком опасно, сейчас Хозяйка — точнее, её безумная копия — всё может воспринять в штыки, а во что это выльется, даже подумать страшно. Она несколько раз обходит меня кругом, скрещивает руки на груди и цедит:

— Иди умойся. Можешь взять моё мыло. Постарайся, чтобы в спальне не воняло кровью, иначе я выгоню тебя взашей.

Я не дожидаюсь повторения приказа и захожу в дом. Хозяйка остаётся на улице. В её спальне горит несколько десятков свечей, на полу валяются раскрытая книга и перевёрнутая ваза. Я наступаю на цветы, печально опустившие головы, стягиваю с себя одежду и забрасываю её в корзину с собственным несвежим бельём. По-хорошему её нужно выбросить, а ещё лучше — сжечь, но я должна поторопиться, чтобы ополоснуться до возвращения Хозяйки.

Она появляется позади меня тихо и незаметно, как раз тогда, когда я обтираюсь полотенцем. Её ладони ложатся мне на бока, поглаживают их и, продвинувшись вперёд, сцепляются в замок на животе. Я не двигаюсь, надеясь на то, что она почувствует мою холодность и уйдёт, но — она не уходит.

— Не надо работать в этой лавке, — шепчет Хозяйка. Её губы касаются моего плеча. — Мне так одиноко, когда тебя нет рядом. Больше не бросай меня, ладно?

— Кабан был первым, — безучастно отвечаю я. — Я ещё не закончила работу.

Я ожидаю обиженного крика, плача и даже пощёчины, но Хозяйка, приблизившись к моему уху, лукаво шепчет:

— Давай быстрее. У меня уже кончается терпение.

Она уходит в спальню и задувает свечи.

Я не сплю до самого утра, потому что думаю о том, что так и не сумею понять, кто же скрывается за личиной той, кого я называю Хозяйкой.

На рассвете выпадает первый снег, и я удивляюсь, поскольку до зимы ещё далеко.