Хозяйка

Для меня остаётся загадкой, каким образом Хозяйка решает, что ей надеть. Узкое шёлковое платье, напоминающее ночную рубашку, не подходит для семейного ужина; короткая юбка в складку — плохая идея для поездки на велосипеде; а длинная, путающаяся в ногах при каждом шаге — не то, в чём удобно ходить по пляжу, но Хозяйке плевать.

Она бежит впереди, заразительно смеясь, с визгом убегает от подкатывающих к ней волн и иногда наклоняется, чтобы собрать в ладонь крошечные остроугольные камни. Ещё она уже несколько раз успела неуклюже упасть: вся юбка покрыта слоем серого песка, и я заранее чувствую сильную усталость от ожидающей меня усердной стирки.

Мы расхаживаем туда-сюда уже около часа. Периодически Хозяйка пытается вовлечь меня в своё веселье, дёргая за рукав, но отстаёт, когда я смотрю на неё исподлобья и ничего не отвечаю. Она разочарованно вздыхает, неохотно отходит, возвращается к своим бессмысленным занятиям, снова поворачивается ко мне — и так до тех пор, пока не высказывает желание остановиться и передохнуть.

— Хотите вернуться домой? — спрашиваю я. — Уже подходит время обеда...

— Нет, — отвечает Хозяйка и указывает пальцем на трухлявое тёмное бревно, лежащее на границе между поникшей травой и песком. — Вот тут и посидим.

— Если не жаль вконец испортить одежду, то пожалуйста.

Я пожимаю плечами и иду за ней, но рядом не сажусь: пока мы не скрываемся от чужих глаз в закрытой спальне, мне предписано просто стоять поблизости, как и положено любой хорошей горничной. Хозяйка вытягивает ноги, кладёт ладони на колени и устремляет взгляд на море. Я тоже смотрю на колышущиеся пенистые волны: они сегодня беспокойные, помрачневшие, — того и гляди из глубин поднимется древняя богиня, покрытая водорослями, рыбьими костями и остатками кораблей.

Интересно, что бы я сделала, увидев столь ужасающее зрелище? Хочется верить, что я бы нашла в себе силы пасть ниц перед властительницей морей и отдать ей свою жизнь, поклявшись в безоговорочной верности, а потом целую вечность бороздила дальние воды, уничтожая корабли и их богачей-владельцев. Хочется верить, что я не буду трястись от ужаса и не потеряю сознание, когда одно из чёрных щупальцев обовьётся вокруг меня, стиснув так, что я не смогу вдохнуть. Хочется верить в собственную храбрость, но я не сумела устоять даже перед невинным, ребяческим обаянием Хозяйки, — что уж говорить про морскую богиню.

Хозяйка напряжённо молчит, покусывая нижнюю губу, но я не успеваю насладиться редкими тихими минутами, потому что она, повернувшись ко мне вполоборота, заискивающе спрашивает:

— А можно я... спрошу кое-что о твоём прошлом?

Мне не приходится долго думать над ответом: он более чем очевиден, причём для нас обеих.

— Нет.

— Может, тебе бы стало лучше, если бы ты рассказала мне обо всём, — еле слышно говорит Хозяйка.

Я отмалчиваюсь, но она не оставляет попыток меня разговорить.

— Я ещё кое-что хотела спросить! Какое твоё полное имя? Хэрриет или Хэтти? — Хозяйку охватывает азарт, и её глаза начинают блестеть пуще обычного. — Или... Хэрина?

— Это ещё что? — Я смеюсь. — Разве такое имя существует?

— А вдруг? — парирует она. — Я просто пытаюсь угадать!

— Не надо. Не получится.

Хозяйка морщится и потирает левое плечо. В последние дни она часто жалуется на боли, и я без конца втираю в её кожу разнообразные мази, отличающиеся друг от друга цветом и похожие абсолютной бесполезностью.

— Ну я же не идиотка, — отвечает она непривычно серьёзным тоном. — Даже если ты меня такой и считаешь.

Мне незачем оправдываться и пытаться убедить её, что на самом деле я так не думаю. Ведь Хозяйка действительно не идиотка: она прекрасно понимает, что происходит и чего я хочу, когда ей хочется это понимать; строит из себя невинную овечку, когда чувствует необходимость отдохнуть от реальности; и делает вид, что впадает в неконтролируемую истерику, когда ей нужно, чтобы от неё ничего не требовали. Это работает: ни Он, ни Его сыновья не любят «бессмысленно визжащих» женщин и сразу же прекращают любые попытки надавить на Хозяйку, когда та кричит, срывая голос, и давится слезами.

Иногда меня раздражает та лёгкость, с которой ей удаётся оставаться непричастной ко всему, что её окружает, но в то же время быть в центре любых событий, однако чем больше я об этом думаю, тем больше хочу восхищаться столь завидной стойкостью. У меня так не получается: я могу лишь оставаться в тени, сливаясь с ней в одно целое, и бесшумно двигаться за целью, пока не доберусь до неё.

Это единственное, на чём держится моё существование, и с этим единственным пытаются соперничать белые платья с кружевной оторочкой, ленты цвета неспелого яблока в тёмных волосах и лёгкие прикосновения, практически неосязаемые, как тепло первого весеннего ветра.

— Мне просто неприятно, что вы пытаетесь раскопать то, о чём мне говорить не хочется.

Хозяйка хмурится.

— Я думала, мы достаточно близки, чтобы не делать тайну из обычного имени.

Я пытаюсь подстроиться под её задумчивый, несколько оскорблённый тон, и отзываюсь:

— Если мы проводим вместе почти каждую ночь, это ещё не значит, что мы достаточно близки.

От этих слов мне становится больно, а Хозяйке, на которую и был направлен удар, — нет. Она тянется куда-то вбок, поднимает с песка большую серую раковину, больше напоминающую тысячелетний камень, на котором некогда высекали древние письмена, и отвечает:

— Когда-нибудь я добьюсь от тебя правды. Возьми, послушай!

Она пихает мне в руки раковину, и от неожиданности я слишком крепко сжимаю шершавые бока. Зачем пытаться услышать море таким способом, если оно прямо здесь, в двух шагах, и шумит так, что от этого звука никуда не деться ни днём, ни ночью?

— Послушай, — повторяет Хозяйка, и что-то в её прямом неподвижном взгляде заставляет меня подчиниться, как и множество раз до этого, несмотря на очевидное безумие её идиотских задумок.

Я прикладываю раковину к уху и закрываю глаза. Сначала я не слышу ничего, кроме бормотания настоящего моря, а затем это «ничего» становится потрескиванием звёзд высоко в небесах, свет которых доходит до самой мрачной глубины; нежным русалочьим смехом, что кинжалом рассекает водяную толщу; ветром, запутавшимся в только-только распустившихся листьях; и ещё чем-то, что я знаю очень хорошо, но что никак не могу принять. Звук превращается в тусклые картины: я вижу тёмный поток дождя, рыбин в металлической банке, неровно вскрытой старым консервным ножом, и расплывшееся на зеркальной поверхности лицо — моё и чужое одновременно.

Я делаю вдох, ощущаю отвратительный запах рыбьих потрохов, мёртвых крабов и крови, оставшейся на руках, после того как консервный нож выскользнул из пальцев, покрытых мерцающей серебристой чешуёй, и оставил глубокий порез на коже; вижу человека-тень, стоящего перед полыхающим, словно лесной пожар, домом; чувствую, что в мои лёгкие забиваются комья слипшегося песка, угольно-чёрного, как те самые звёзды, только уже потухшие, неживые.

Я отбрасываю раковину: она катится и катится по поникшей траве, пока не встречается с валуном и трескается пополам. Из её пустого нутра выливается та же чернота, что переполняет меня, и лавой застывает на остатках разрушенного муравейника.

Если морская богиня и соизволит явиться, сейчас самое подходящее время для её величественного появления.

Мне хочется убежать и никогда больше не возвращаться сюда, но это желание пропадает, когда Хозяйка дотрагивается до моей ладони и робко произносит:

— Куда ты ходила ночью?

Мысленно я благодарю её за то, что она спрашивает об этом, а не о моей необычной реакции на раковину, и отвечаю:

— Мне...

здесь слишком тоскливо, потому что я каждую минуту вспоминаю мгновения, проведённые около моря так давно, что я и сама уже ничего не помню

Ложь обжигает мне горло.

— ...предложили работу. Недалеко отсюда, но работать надо в ночное время.

— Неужели мой отец мало тебе платит? — с недоумением говорит Хозяйка. Её мягкие, постоянно ломающиеся ногти скребут недавно зажившую ранку на большом пальце, раздирая тонкую корочку до крови. — Я могу поговорить с ним, и тебе не придётся больше никуда ходить.

Я суетливо машу руками, чтобы выразить своё несогласие и отказ от столь щедрого предложения, но Хозяйка притворяется, что не замечает этого.

— И чем ты там занимаешься? Ночью мало что можно сделать.

— Я разделываю мясо, — выпаливаю я первое, что приходит в голову. — Лавка хорошо освещена, и платят там прилично...

Хозяйка косится на мои руки, видимо, пытаясь представить, как я справляюсь с мясницким топором и жилистыми кусками мяса, и я прекрасно понимаю, что она не будет принимать моё враньё за чистую монету.

— Ладно, — тем не менее говорит она. — Ходи туда, если хочешь, но знай, что я о тебе беспокоюсь! Не стоит лишать себя сна и отдыха ради... — Она замолкает и щурится, будто смотрит на солнце, хотя оно надёжно скрыто за низкими тучами. — Впрочем, ты лучше знаешь, как следует поступать. Главное, будь осторожна и... Никому не попадись.

Я горячо обещаю:

— Не попадусь.

Хозяйка прикрывает свежую ссадину на пальце чистым платком и многозначительно осведомляется:

— С каким мясом нынче работаешь?

— Свиным, — с усмешкой отвечаю я.

Она слегка улыбается.

— Сегодня тоже пойдёшь?

Я говорю «да».

И остаюсь верна своим словам: когда ночь опускается на дом, как грузная старуха — на продавленную кровать, я выбираюсь на улицу и иду туда, где предаётся развлечениям Кабан. Он уже там, стоит прямо перед домом с бордовыми шторами, прижимается к вице-премьеру и с недовольством смотрит на бутылку вина, которую тот небезопасно держит за горлышко.

— Ты же знаешь, я не люблю красное вино! — визгливо говорит Кабан. Он не заботится о том, что его кто-то может услышать, и я, сидя на мёрзлой земле за пышным можжевельником, пользуюсь этой опрометчивостью. — Зачем продолжаешь его притаскивать? Ещё и такое отвратное!

— Не кричи, — успокаивающе говорит вице-премьер. — Зачем нервничать из-за ерунды?

Кабан заливается фальшивым истерическим смехом, и вице-премьер, вытерев поблёскивающий от влаги нос, улыбается, обнажив ряд потемневших верхних зубов.

— Завтра я принесу тебе кое-что получше, — обещает он. Краем глаза я вижу, что он стоит совсем рядом к моему укрытию: винная бутылка чуть покачивается в полуметре от моего лица. — Всё-таки это будет наша последняя встреча в этом месяце, и я хочу сделать её особенной...

— Надо же! — Кабан презрительно фыркает. — Неужто я дождался!

— Да ладно тебе! — Вице-премьер смеётся. — Разве ж раньше всё было плохо?..

Продолжения разговора я не слышу: они скрываются в доме, и улица погружается в тишину, изредка нарушаемую доносящимися издалека звуками какого-то струнного инструмента. Я хватаюсь за низкую каменную ограду и поднимаюсь на ноги. Завтрашняя встреча Кабана и вице-премьера определённо станет особенной, потому что я приму в ней непосредственное участие.

Чувствуя приближение первого акта мести, моё нутро нетерпеливо трясётся от вожделения. Осознавать, что Кабану осталось совсем недолго, так же приятно, как ощущать на себе прикосновения сонной Хозяйки, с которой я по её просьбе сплю в одной постели («Ну пожалуйста! Мне бывает так страшно одной, а с тобой я ничего не боюсь! Совсем-совсем ничего!»)

Я не думаю о том, что у меня может что-то не получиться, потому что точно знаю, что удача будет на моей стороне. Но, несмотря на это, торжествовать мне почему-то больше не хочется. Теперь я трясусь не от предвкушения победы, а от холода, да так, что зубы громко клацают, ударяясь друг об друга. В глазах встают слёзы, и, прежде чем я успеваю что-то понять, они прорываются наружу и непрерывным потоком льются по щекам.

Я снова опускаюсь на землю под можжевельником и утыкаюсь лицом в колени. Мне надо дать себе шанс выплакаться, пока никто не видит, ни о чём не спрашивает («Опять задумалась? Обо мне или о ком-то другом? Вижу, что обо мне, можешь больше не скрывать!») и не смеётся, наслаждаясь то ли собственной высокомерной проницательностью, то ли моей беспомощностью.

Мне надо дать себе шанс хотя бы ненадолго забыть о многовековой тяжести, которая давит на плечи, словно небесная твердь.

И я всё плачу, плачу и плачу, но заветное облегчение далеко от меня настолько же, как и прежняя жизнь.