Хозяйка

Ночью море кажется живым. Оно шумит в безмолвном приветствии, когда я подхожу к воде вплотную и сажусь прямо на мокрый песок. Намокшая юбка тяжелеет и прилипает к коже. Моё тело покрывается мурашками, но холода я не ощущаю, как не ощущаю и усталости из-за отсутствия сна. Мне не спится уже третьи сутки: стоит только закрыть глаза, как через секунду перед ними появляется образ, к теплу которого я тянусь, как к спасительной соломинке; а когда за призрачную, светящуюся золотом руку всё же удаётся ухватиться, я понимаю, что она принадлежит Хозяйке, разжимаю пальцы и падаю в чёрную беззубую пропасть. 

И так без конца.

Я пододвигаюсь ближе к морю, и ступни лениво накрывает очередная волна. Вода колется тысячами ледяных иголок, и каждое из этих мокрых прикосновений мне знакомо. Порой я думаю, что знаю море лучше самой себя: всё-таки рядом с ним прошли мои самые счастливые часы, полные подводных поцелуев, усыпанных песком объятий и откровенных разговоров на закате, когда кроваво-красное небо, подсвеченное умирающими солнечными лучами изнутри, сливается с волнами в одно целое.

Немного странно это понимать, но все мои воспоминания ограничены нередкими моментами любви, ощущением погружения в морские объятия и сбором раковин. Я не помню ничего о своих родителях, не помню, какими были младшие, не помню, где мы жили, чем занимались, как прошли мои детство и юность. Мне никогда не приходилось жаловаться на память, тем более если дело касалось близких, но чем больше времени я провожу с Хозяйкой, тем больше забываю, ради чего продолжаю жить.

Я вдавливаю ладони глубже в холодный липкий песок и растираю его между пальцами. Серебряныйполумесяц, отражение которого безмятежно лежит на волнах у линии горизонта,прячется за чёрную тучу, утягивая за собой тусклое звёздное крошево. В воющих порывах ветра мне слышится имя, но я не знаю — или тоже уже не помню, — кого так зовут. «Пора обратно», — шепчет ветер, и я нехотя поднимаюсь, чтобы вернуться в дом, напоминающий мне раскрытый капкан, ждущий возможности вцепиться в мою плоть.

Входная дверь открыта. Домоправительница осталась в столице, и следить за такими «неважными» вещами здесь некому: прислуга слишком занята своими обязанностями и к ночи попросту забывает о замка́х, а я вовсе даже не против пустить внутрь ночных воришек, готовых поживиться всем, что плохо лежит. Потеря денег поставит Его в тупик на какое-то время, а я буду рада всему, что поможет сбить с Него спесь и ослабить бдительность Лиса.

Я останавливаюсь за широкой сосной, растущей рядом с домом (её ветви зловеще скребутся о стекло в спальне Хозяйки), чтобы выжать из юбки лишнюю влагу. И как раз вовремя, потому что дверь распахивается, и в высокую траву, сдавленно выругавшись, спрыгивает Кабан. Я прижимаюсь к шершавой коре и пристально наблюдаю за ним, стараясь не двигаться. Кабан, то и дело оглядываясь, неожиданно резво подбегает к воротам, толкает их и не без труда протискивается в образовавшуюся щель. Мне не то чтобы хочется охотиться на жирную дичь под покровом ночи, но что-то мне подсказывает, что слежка не помешает. Кто знает, может, я смогу использовать увиденное в своих целях?

У меня нет времени на раздумья: я или иду за ним, или возвращаюсь к Хозяйке; и я, выбрав первый — правильный — вариант, срываюсь с места.

Дом, окружённый остатками соснового леса, стоит в отдалении от маленького города: их соединяет одна-единственная дорога, извилисто уходящая вверх. Мне приходится быть максимально осторожной, чтобы Кабан, явно опасающийся слежки, меня не заметил, поэтому я тенью крадусь за ним по пятам, прячась за редкими валунами.

На полпути Кабан замирает прямо посреди дороги и пытается отдышаться. В жёлтом свете фонаря его круглое лицо блестит от пота, пухлые губы трясутся от напряжения, а грудь лихорадочно вздымается и опускается — так тяжело, будто его с минуты на минуту хватит удар. Кабан кладёт ладонь на левый бок, шумно вздыхает и продолжает свой путь, но замедлившись и прихрамывая, как собака с подбитой лапой. Я еле успеваю пригнуться и припасть к земле за очередным камнем, когда Кабан снова оборачивается и долго смотрит на противоположный край улицы.

Время застывает, и я вместе с ним, оцепенев, как пережидающая зиму лягушка. Сырое платье облепляет меня склизкой плёнкой, а сухой цветок клевера неприятно щекочет щёку. Я рефлекторно сглатываю царапающееся в горле першение, чтобы не разразиться кашлем. Будет чудо, если утром я не свалюсь Хозяйке под ноги с жаром или ещё чем похуже: в случае болезни Лис со мной уж точно церемониться не будет и без промедления вышвырнет за порог.

Когда же я осмеливаюсь выглянуть из своего укрытия, чтобы определить, куда следует двигаться, Кабана на дороге уже нет. Я поднимаюсь и осматриваю чёрные окна близлежащих домов в надежде, что в одном из них загорится свеча и я увижу свою дичь, но — ничего не происходит. Я проклинаю себя за неосмотрительность самыми грязными словами, которые приходят мне на ум, но быстро успокаиваюсь и решаю пойти вперёд, в самую глубину мёртвого — в сравнении с морем — города.

Вереница серых, кажущихся пустыми домов заканчивается, и ей на смену приходит квартал, освещённый мерцающими уличными огнями, яркими, как восковые мандарины. Проходя мимо неогороженной террасы, примыкающей прямо к улице, я чувствую горьковатый смолистый аромат, витающий в студёной ночной свежести. Сердце начинает биться быстрее, когда я думаю о том, что когда-то этот запах и послужил одной из причин гибели моих близких, — и на сей раз память точно меня не подводит.

Опиумное дыхание проникает мне под кожу, извивается там, как жирный червь, и я скребу предплечья ногтями, чтобы вытащить его оттуда, выпустить вместе с кровью, но оно оказывается сильнее меня. Водянистые, мутноватые образы истощённых жёлтых тел ввинчиваются в виски, смеются нестройным хором хриплых голосов, залезают в горло студенистым щупальцем и подрагивают там, доводя до тошноты.

Меня выворачивает наизнанку. Плотно сжав губы, я бегу куда глаза глядят, а опиумное зловоние несётся за мной, хохоча и повизгивая, как голодная нечисть, преследующая заблудшую душу. Наваждение отстаёт, когда я добегаю до дубовых дверей трёхэтажного дома, но его смех ещё долго звучит совсем рядом, звонким эхом отлетая от кирпичных стен. Я опускаюсь на постамент рядом с уродливой статуей льва, держащего шар огромной лапой, и засовываю пальцы в рот, чтобы удостовериться, что щупальца внутри меня больше нет.

Двери открываются с протяжным скрипом, и худой парнишка с длинными светлыми волосами, скрестив руки поверх белого, накрахмаленного до хруста фартука, недовольно говорит:

— Какого чёрта ты тут делаешь? Проваливай!

Я смотрю на кокетливые рюши на его фартуке, ярко-красные губы, приметный синяк на шее и шепчу сбивчивые, ничего не значащие извинения. Юнца они, впрочем, ничуть не успокаивают.

— Давай, вали отсюда, — шипит он и захлопывает двери.

Я сползаю с постамента, но не ухожу, как того хочется неприветливому юноше, а продираюсь сквозь кусты к задней части дома. Во дворе, между пустых белоснежных беседок и утончённых мраморных тел, стоит фонтан, подсветка которого переливается всеми цветами радугами. Плевать, если это частная территория и за проникновение сюда на меня спустят стаю собак: мне так сильно хочется пить и умыться, что возможная опасность уже не имеет никакого значения. Я ложусь грудью на каменную чашу, недолго смотрю на дно, выложенное сине-фиолетовой плиткой, и, оттолкнув застывшие на поверхности опавшие листья, опускаю лицо в воду.

А когда поднимаю его вновь, вижу в окне Кабана. Его расплывшееся обнажённое тело обтягивает уже знакомый белый фартук с пышными кружевами, а на ногах красуются блестящие, как любимое платье Домоправительницы, туфли без задника, открывающие вид на мозолистые пятки. Кабан выгибается, подпрыгивает, взмахивает руками, показывает неприличные жесты, а люди, сидящие перед ним,хлопают в ладоши и салютуют друг другу бокалами. Струйки воды, стекающие с подбородка на шею, заползают под воротник платья, но я не обращаю на это внимания: слишком уж фантасмагорична представшая передо мной картина.

Кабан посылает публике воздушный поцелуй, вызывая новую волну оваций. Кто-то выплёскивает на него шампанское из бокала, и Кабан с удовольствием размазывает золотистые брызги по щекам. К нему подходит мужчина, в котором я незамедлительно узнаю́ местного вице-премьера, агрессивно выступающего за национализацию труда крестьян, притягивает его к себе, и поцелуй Кабана из воздушного и неуловимого становится страстным, самозабвенным и омерзительным.

Когда вице-премьер спускает брюки, а шампанское на щеках вставшего на колени Кабана смешивается со светло-жёлтой влагой, парень в фартуке задёргивает плотные шторы, и бордовый бархат скрывает от меня интригующее продолжение безумного вечера. Меня снова тошнит, но наружу не выходит ничего, кроме едкой желчи. Я проглатываю её и начинаю безудержно хохотать.

Если в этом мире всё же существуют какие-то высшие силы, я благодарна им за то, что они привели меня в это место, да ещё и в самый подходящий момент, потому что увидеть тайное развлечение Кабана воочию — невероятное везение. Я знаю, что его отцу не понравятся такие своеобразные выступления: Он чётко обозначил свою позицию по поводу непристойного поведения недели две назад, за обедом, после того как целых два часа с отвращением листал журналы с фотографиями эротических выступлений — как женских, так и мужских. Он долго не давал начать трапезу, ворча и возмущаясь современными нравами, а потом во всеуслышание объявил, что не позволит никому — ни детям, ни прислуге — вести себя «так позорно».

Тогда я не удержалась от смешка. Было забавно услышать что-то такое от человека, который с охотой закрывает глаза на многочисленных любовниц старшего сына, юнцов, посещающих Домоправительницу, и не отлипающих друг от друга прачек. Я и сама как-то видела, как три из них сплелись в порочном клубке, позабыв о том, где находятся, и совершенно не скрываясь; поэтому я подозреваю, что и Он тоже наблюдал за ними в такой момент — возможно, даже не единожды.

Как бы там ни было, в ярость Его привело именно то, что Он увидел в журналах (которые — теперь я в этом не сомневаюсь — в дом притащил Кабан). И именно тем, что Он увидел в журналах, втайне занимается один из Его сыновей — нелюбимый, но всё же носящий Его фамилию.

А носить его фамилию и целоваться с мужчинами после танца в очаровательном белоснежном фартучке — непростительное преступление.

Я откашливаюсь, сплёвывая слюну. Истерическое возбуждение исчезает, и я перестаю понимать, что вызвало у меня столь бурную реакцию. Как я могу использовать увиденное против Кабана и в рамках моего плана? Никто не поверит мне, если я расскажу об этом без каких-либо доказательств, — по правде говоря, я и сама бы себе не поверила, — да и в рассказе нет никакого смысла. Я бы порадовалась возможности унизить Кабана перед смертью и смешать его самомнение с пылью, но...

Я не знаю, как поведёт себя Он в случае, если секрет Кабана раскроется. Скорее всего, Он просто выгонит нерадивого сынка, лишив его наследства и прочих почестей, а мне нужно, чтобы все члены этой чёртовой семейки оставались неподалёку. Значит, я должна или придерживаться старой идеи с отравлением, или же...

Дерзкая мысль пулей пролетает через мою голову, и я невольно улыбаюсь, глядя на дом, где скрываются Кабан и вице-премьер.

Или же я могу избавиться от двух гадких людей разом.