Хозяйка

Море здесь небесно-голубое, прозрачное, чистое до боли в глазах. Белый песчаный берег покрыт стелющимся, как утренний туман, кустарником, в зарослях которого прячутся безобидные мелкие зверьки. Я устало потягиваюсь, чувствуя крупинки соли на коже, пересчитываю сегодняшний улов — ровно пятнадцать раковин — и поворачиваюсь к едва заметному проёму в скале. Между камней мелькает крепкое загорелое тело, и даже с края берега я вижу крупный шрам на голени и неглубокие ямочки на щеках; вижу, потому что люблю так, что уже никогда не смогу стереть их из памяти.

Моя любовь бежит ко мне — обнажённые ступни проваливаются в песок, цепочка, туго обхватывающая щиколотку, ослепляет не хуже полуденного солнца — и со смехом падает в мои объятия. Раковины разлетаются в разные стороны, пальцы вплетаются в мои влажные волосы, как причудливые украшения, и ощущение соли на губах усиливается. Я жмурюсь от удовольствия, открываю глаза и пытаюсь рассмотреть красивое, заслуживающее самых тёплых поцелуев лицо, но вместо него вижу Хозяйку.

— Что с тобой? — обеспокоенно спрашивает моя (не)любовь.

— Ничего. Я в порядке.

Я надеюсь отвлечься, продолжая раскладывать вещи Хозяйки по прохудившимся из-за сырости полкам, но шум моря по-прежнему настойчиво стоит у меня в ушах. Я вижу лениво перекатывающиеся волны из окна: дом, в котором Он решил скрыться от заражённого страхом города, по жуткой иронии судьбы стоит в том месте, где я некогда была счастлива, недалеко от разрушенного обиталища моих родителей.

Это небольшое поместье, древнее, как сам мир, скрипящее и вздыхающее при каждом шаге, с хлопающими ставнями и кружевами паутины в углах. Жить здесь невозможно, но и оставаться в городе — опасно, поэтому Он, тщательно взвесив оба варианта, всё-таки выбрал побег к приморской тишине, где пока ещё не слышен угрожающий гул, разрывающий небеса.

Я вытаскиваю из саквояжа последнее платье — нежно-зелёное, с бархатной оторочкой и настоящим жемчугом вместо пуговиц — и вешаю его в шкаф, из которого пахнет плесенью. Хозяйка тенью проходит мимо, чтобы полюбоваться на своё отражение в искажающем всё вокруг зеркале. Про то, что произошло в ванной, никто из нас не вспоминает: Хозяйка вернулась к образу непроходимой дурочки, а мне попросту незачем вытаскивать на свет воспоминания о нашем совместном помешательстве.

Хозяйке удалось зацепить меня на крючок своими ласками, да так, что я сгоряча пообещала в самом деле расправиться с членами её семьи. Это тяготит меня, ведь, в каком-то смысле, этим самым я раскрыла перед ней свои истинные цели. Я опасаюсь, что она проговорится: она не умеет хранить секреты и с лёгкостью выбалтывает их, особенно когда собеседник повышает на неё голос. Если Лису — наиболее сообразительному и внимательному из их рода — вновь захочется найти причины отослать меня прочь, он вполне может припугнуть Хозяйку и выведать у неё всё, что касается моих планов.

Я искоса смотрю на её прямую спину, вьющиеся кончики волос, выглядывающие из-под платья колени; наблюдаю за тем, как она выискивает изъяны в своём почти идеальном облике и хмурится, когда всё-таки что-то находит; и думаю о том, что Хозяйка не может быть настолько глупой. Да, она пугливая, излишне разговорчивая и легко ведомая, но эти качества имеют обыкновение испаряться, когда она набирается смелости и спускает с цепи истинные желания.

Мне надо торопиться. Я должна исполнить задуманное, пока Хозяйка не осмелела окончательно и не вступила в игру. Она и так уже почти всё испортила, наступила на мой план своими дорогими белыми сапожками в тот момент, когда я впервые увидела её в Его доме. Она — лишняя, её не должно быть рядом со мной, и больше всего я ненавижу саму себя за то, что поддалась её чарам так быстро.

Я захлопываю шкаф — он, покачнувшись, едва ли не падает набок, — и подхожу к окну, чтобы вытереть грязный подоконник. Внизу, около автомобиля с откидывающейся крышей, стоит Лис. Он одет в светло-бежевый костюм, из кармана пиджака торчит уголок шёлкового платка, а об острые стрелки старательно выглаженных брюк можно порезаться. В руке, затянутой в кожаную перчатку, дымится толстая сигара: Лис выкуривает как минимум пять штук в день, даже в присутствии супруги, которая всего пару недель назад родила третьего ребёнка.

Меня это не удивляет. Было бы поразительнее, если бы Лис заботился о своём потомстве, но его, как любого мужчину, беспокоит лишь собственное благополучие. Ради этого благополучия он и отправил супругу со всеми детьми в северный район города, любовницу с парочкой отпрысков — в южный, а сейчас, избавившись от «груза», расхаживает под руку с молодыми девушками, меняя их чуть ли не каждый день. Я догадываюсь, что Лис находит их в соседних деревнях: местных жительниц, совсем недавно вышедших из детского возраста, к сожалению, довольно просто убедить в вечной и чистой любви, — и об этом я знаю не понаслышке.

В автомобиле сидит Он. Наши взгляды встречаются, и Его надменное лицо темнеет. Даже со второго этажа мне хорошо видно, что Его губы шевелятся, будто он читает молитву — или пытается кого-то проклясть. Я никак не показываю свои истинные эмоции, но надеюсь, что Он замечает переполняющую меня ненависть. Пусть Он и не знает, почему я появилась в Его доме, мне хочется, чтобы он чувствовал, что я — Его погибель.

Я дёргаю рукой и роняю испачканную пылью тряпку. Мизинец цепляется за торчащий из подоконника гвоздь. Ржавое остриё пропарывает кожу, но кровь почему-то не идёт. Пока я нагибаюсь, чтобы поднять тряпку, Лис успевает завести автомобиль и выезжает за забор. Их обоих не будет дома до следующего дня, но это меня ничуть не радует: здесь всё ещё остаётся Кабан. Находиться рядом с ним ещё опаснее, чем прежде, и мне постоянно приходится прислушиваться, не приближаются ли ко мне тяжёлая поступь и хриплое жадное дыхание.

Первым я планировала избавиться от Птенца, как от самого слабого, и уже начала исполнять задуманное, однако Кабан делает всё, чтобы приблизиться к смерти быстрее младшего брата, и я не вижу причин, чтобы не пойти ему навстречу. Мне вполне хватило очередного сального предложения и последующего за ним прикосновения, чтобы переключить внимание на Кабана; тем более что исполнение плана и так уже затянулось — по моей собственной вине.

Я думаю, что смерть Кабана никого не удивит. Он слишком много ест, слишком много пьёт и слишком много ругается на врачей, с которыми консультируется его отец. В прошлом у него уже случались сердечные приступы, и ещё один — вполне ожидаемый, как мне «по большому секрету» сказала Хозяйка — ни для кого не должен стать потрясением. Поэтому...

— Лучше подмешать яд в еду или питьё? — спрашиваю я вслух, чем пугаю Хозяйку: она забавно подпрыгивает и нервно восклицает:

— Что?

Я спокойно повторяю:

— Если бы вы хотели кого-то отравить, то подсыпали бы яд в еду или питьё?

Я этого не ожидаю, но Хозяйка и правда заметно задумывается. Между бровей пролегают две тонкие вертикальные полоски, уголки губ опускаются вниз. Она подходит к окну, и в её глазах отражается море. Они чем-то похожи — море и Хозяйка, — только у него одно-единственное дно, а у неё оно — двойное. Настроение солёных волн сложно предугадать, но даже им не тягаться с непредсказуемостью Хозяйки. Это нравится мне в ней больше всего, хотя я и опасаюсь последствий её громких слов и необдуманных решений.

— Смотря что предпочитает тот, кого я хочу отравить. Если вино, то яд отправится туда. Если сигары, то я бы нашла способ всыпать отраву в табак. Если рисовать картины, то...

Она запинается и бормочет:

— Впрочем, мы говорим о еде и питье...

— Я поняла, о чём вы, — со смехом говорю я. — Надо смотреть на предпочтения.

Хозяйка с осторожностью кивает.

— Да. Наверное, так...

Вдруг её лицо озаряет ослепительная вспышка света, словно за окном промелькнула молния, и Хозяйка возмущённо спрашивает:

— Ты же не меня отравить вздумала?

— Да ну что вы! — Я делано всплёскиваю руками. — Ни в коем случае!

Хозяйка довольно улыбается и тихо говорит что-то вроде: «Ну смотри мне». В её голосе слышится дрожь, которую она старательно пытается скрыть за натянутой улыбкой. Я провожу тряпкой, ставшей серой из-за налипшей на неё паутины, по второму подоконнику и машинально оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Хозяйку. Она стоит посреди комнаты, обхватив себя за плечи, и не мигая смотрит в одну точку. Неужели она и правда боится, что я уберу её со своего пути? Мне хочется убедить её в том, что это не так, но я, вовремя поняв, насколько странно будет звучать подобное заявление, возвращаюсь к уборке — и мыслям об убийстве Кабана.

— Как думаешь, может, нам стоит отсюда переехать? — глухо спрашивает Хозяйка.

— Почему? — рассеянно отзываюсь я.

Мне сложно оторваться от фантазий, в которых я высоко заношу топор и опускаю его на изрубленную тушу Кабана, но если ничего не скажу, то Хозяйка будет виснуть на мне, пока не дождётся хоть какого-то ответа. Я стираю с ладоней воображаемую кровь и повторяю:

— Почему? Мы только-только приехали сюда. Вашему отцу вряд ли захочется постоянно переезжать с места на место в поисках спокойствия.

«Даже если уже завтра этот дом развалится на части», — хочу добавить я, но сдерживаюсь. Хозяйка опускает руки — ткань на плечах складывается в некрасивую гармошку — и с досадой отвечает:

— Я про нас. Тебя и меня.

— Ну и зачем нам переезжать? И куда?

— Куда-нибудь. Я же знаю, что тебе надоело таскаться за мной, стирать одежду, драить полы и вытирать пыль! — При этих словах она вырывает тряпку из моих пальцев и откидывает её в угол. — Я тоже устала от своей тяжёлой жизни, так что почему бы нам не поехать куда-то, где мы обе будем свободны?

Тяжёлой жизни?

Я злобно хмыкаю. Если бы моя жизнь была такой же «тяжёлой», как у Хозяйки, с детства живущей в тепле и достатке, обвешанной жемчугами и белым золотом, то мои родные не погибли бы так бессмысленно и страшно. Существование под одной крышей с такими людьми, как Лис и Кабан, не сахар, но всё же Хозяйке не помешает задуматься о том, что, пока она едет в автомобиле с бутылкой вина в руке, кто-то идёт на своих двоих с мешком, набитым камнями, за спиной. Ни продать, ни отдать кому-то этот мешок нельзя, и приходится тащить его до тех пор, пока спина не сломается пополам, а Смерть не соберёт треснувшие кости, чтобы превратить их в прах.

Я вздыхаю. С другой же стороны... Я понимаю, что Хозяйке тоже приходится переживать непростые времена, и её беды не превратятся в ничто от моего презрения. Однако каждый должен справляться со своими мешками в одиночку, и неважно, несёшь ли ты его на горбу или везёшь на заднем сиденье автомобиля.

— Я никуда не хочу уезжать, — отвечаю я — возможно, чересчур грубо — и снова наклоняюсь за чёртовой тряпкой. — Я здесь не для того, чтобы увлекаться бессмысленными мечтами. У меня другая цель.

Хозяйка широко распахивает глаза.

— Какая?

Ты же знаешь. Ты всё, мать твою, знаешь, ты сама просила меня об этом, а я пообещала, что всё исполню...

Я набираю побольше воздуха и отвечаю:

— Хочу накопить денег, чтобы купить кое-что любимому человеку.

Сделав шаг назад, Хозяйка врезается в тумбочку. Её помады, ровными рядами сложенные на краю, со стуком падают на пол.

— У тебя есть любимый человек? — лепечет она. — Ты никогда не говорила...

Я молчу. Я абсолютно уверена, что Хозяйка сейчас вспоминает о наших поцелуях, объятиях и том, что произошло в тот день, когда она порезала себе руки в ванной. Мне кажется, что я слышу все её мысли, кипящие, как забытая на огне вода, и это раздражает так сильно, что я резко говорю правду:

— Уже нет. Я просто хочу купить крепкое надгробие для нас двоих, чтобы сейчас мне было где лить слёзы, а позже — чтобы было где упокоиться.

— Прости, — сокрушённо выдыхает Хозяйка. — Прости, я не знала, мне так жаль...

— Ничего.

Я отмахиваюсь. И, когда Хозяйка расслабляется и смущённо улыбается, мстительно добавляю:

— Ваши извинения, даже самые искренние, всё равно ничего не исправят.