Хозяйка

Предупреждение: попытка самоповреждения

Впервые за два с половиной месяца я слышу, что Хозяйка кричит.

Кричит надрывно и истошно, проглатывая слова вместе со слезами и всхлипами, из-за чего её вопль превращается в неразборчивый прерывистый хрип. Я слушаю всё это уже четверть часа, стоя у двери Его кабинета. Мимо, держа стопку белья в руках, идёт служанка с двумя косами — здесь её все называют Мышь — и, замедляя шаг, смотрит на меня с трогательным состраданием, но Домоправительница толкает её в спину и шипит:

— Шевелись, дура!

Она не повышает голос и тоже задерживается рядом со мной: наверняка хочет прислушаться к набирающему обороту скандалу. Мышь убегает, споткнувшись о сбитый ковёр, и едва не роняет бельё на пол.

За дверью Лис убеждает Хозяйку, что всё обязательно будет хорошо, но он не задумывается о том, что для неё его «хорошо» — это «плохо», даже «ужасно». Он пытается её утешить, но у него получается только наседать, запугивать и вызывать чувство вины, и из-за всего этого Хозяйка в прямом смысле начинает выть.

Домоправительница придвигается ко мне — от неё пахнет специями и дешёвыми ландышевыми духами — и заговорщически спрашивает:

— Почему скандалят-то?

Я дёргаю плечом. Если раскрою рот, то уже через десять минут о причинах напряжённой семейной беседы станет известно всей оставшейся прислуге, а через двадцать — соседям и владельцам ближайших магазинов. Мне плевать, если такое случится и о Нём и Его проблемах будет гудеть весь город, но я не хочу быть причиной всеобщего ажиотажа, той, кто позволил слухам распространиться.

Поэтому я храню молчание. Домоправительница повторяет вопрос, стучит меня по плечу кривым указательным пальцем и наконец-таки уходит, оставив меня в столь желаемом одиночестве. Я прислоняюсь к стене, сдираю надоевший заусенец — ранка начинает кровить, и я зажимаю её другим пальцем, — после чего прихлопываю присевшего на ладонь комара и терпеливо жду той минуты, когда ссора в Его кабинете утихнет.

Ждать приходится чуть ли не час. Я успеваю расковырять ещё несколько старых ранок около ногтей, отправить на тот свет пять комаров и одну муху и, что самое страшное, вспомнить лицо любимого человека во всех мельчайших деталях. Я думала, что забыла его практически сразу же после того, как оно исчезло за плотной крышкой гроба, но, как оказалось, я просто хотела так думать. Это лицо потеряло краски: они сползли с него тонкими бурыми струйками, смешавшись с капающей, как дождь с крыши, тёмной одеждой, пахнущей могильной землёй и кровью, и в конечном итоге забрались мне под веки, но — я до сих пор помню всё в самых ярких цветах. И теперь знаю, что помню.

Пусть такие мысли вызывают у меня желание незамедлительно вскрыть себе горло точно так же, как я это сделала с тем мужчиной (об обнаружении тела которого по-прежнему ничего не слышно), я с завидным упорством продолжаю прибавлять к каждому воспоминанию набившее оскомину «как у Хозяйки». Глаза у любимого человека светлые, искрящиеся и всегда слегка удивлённые — как у Хозяйки. Губы пухлые, с красивой природной розовинкой — как у Хозяйки. На подбородке очаровательная ямочка — как у Хозяйки. Крупное родимое пятно под грудью — как у Хозяйки. Бархатное пурпурное платье с золотыми узорами у края, звенящие браслеты на тонких запястьях, жемчуга на шее, веер в руке — как у Хозяйки.

Какая-то часть меня неистово вопит, что все мои воспоминания, давно уже скрученные в жгут и расправленные заново — фальшь, полная чушь, и верить им нельзя. Что мой любимый человек не так уж похож на Хозяйку, или что она не так уж похожа на него, да и вообще, хватит уже их сравнивать, потому что они — разные, и одного я люблю, а вторую терпеть не могу.

Или всё же могу, потому что тот её пьяный поцелуй каждую ночь снится мне, каким-то чудом проникая сквозь пелену кошмаров, полных криков, боли и предсмертных стонов; и мне хочется, чтобы он снова повторился наяву. И вот я уже ненавижу не её, а саму себя, раз какой-то один случайный поцелуй стал для меня важнее мести, важнее ускользающих образов родных, которые всё ещё живы, ибо я о них думаю; раз в моём сознании её лицо так легко заменяет лицо любимого человека.

Я убиваю ещё двух комаров и размазываю выпитую ими кровь по ладони, представляя, что это кровь братьев и отца Хозяйки. Ей самой в этих мыслях места нет.

Хозяйка вылетает из кабинета, когда я всё-таки втягиваю её в свои фантазии и возвращаю себе тот поцелуй. Сначала я не узнаю её: бессильная ярость и час рыданий изменили её настолько, что напротив меня стоит не нежная фарфоровая статуэтка, а разъярённая богиня, объятая пламенем ненависти. Она хватается за моё предплечье и впивается взглядом в Лиса, Кабана и Птенца, которые по очереди выходят из Его кабинета, тихо переговариваясь, и направляются к лестнице.

— Ты сделаешь так, как я тебе прикажу! — слышу я Его скрипучий голос. — Твои слова ничего здесь не значат! Ничего!

— Пойдём, — бросает Хозяйка и тащит меня к спальне.

Она в бешенстве. Не в том, что заставляет браться за оружие и уничтожить своих обидчиков, а в том, что комком забивается в горло, душит и выходит наружу горячими слезами обиды, над которыми все вокруг потешаются, хватаясь за разболевшиеся от фальшивого смеха животы. Хозяйка вталкивает меня в спальню, с грохотом закрывает дверь, сталкивает с тумбочки горшок с недавно зацветшим растением и быстро заходит в ванную. Я машинально нагибаюсь, чтобы собрать осколки, и бросаю их обратно, в рассыпанную влажную землю, потому что Хозяйка неожиданно громко вскрикивает и снова начинает плакать.

Я думаю о том, что её плач мне уже надоел, и готовлюсь вытирать её щёки льняным платком и ворчать, как старая, вечно всем недовольная нянька, однако замечаю длинную кровавую полосу на тонкой коже запястья, прямо у переплетения голубых вен, и проглатываю все свои никчёмные возмущения.

— Вы... — начинаю я, но Хозяйка взрывается диким хохотом, вскидывает кулак.

В нём сталью сверкает что-то небольшое, но, несомненно, смертоносное, и ещё один порез за секунду проявляется на руке чуть кривой, тёмно-алой улыбкой.

Я не боюсь ни вида ран, ни истерик, ни слёз: в противном случае мне было бы непросто расправляться с теми, кто этого заслуживает; но почему меня тогда трясёт от испуга? Я подбегаю к Хозяйке, отбираю у неё лезвие и отбрасываю его вбок, как будто бы оно — живое существо, возбуждённо подрагивающее от голода; существо, которое может вцепиться и в меня тоже.

Лезвие весело ускакивает под ванну, и Хозяйка устало смеётся. Я нахожу в открытом ящичке обрывки бинта, закрываю ими неглубокие порезы и осторожно кладу ладонь поверх импровизированной повязки.

— Что Он вам наговорил?

Хозяйка смотрит на бинт, красные пятна на котором напоминают расплывшиеся винные капли, и вздыхает.

— Надо же, не зря говорят, что это отрезвляет, — задумчиво произносит она. Её нижняя губа мелко-мелко дрожит. — Ещё и болит жутко...

«А чего ты ожидала?» — усмехаюсь я про себя. Беспокойство отдаляется от меня, как морские волны во время отлива, и я поднимаюсь, чтобы принести из спальни аптечку.

— Подожди, — просит Хозяйка. — Не уходи.

— Я вернусь через минуту. Нужно обработать ваши раны.

— Не нужно. Лучше просто посиди рядом со мной.

— Хорошо, — соглашаюсь я и не могу удержаться от язвительного комментария: — Но потом не жалуйтесь, если по руке пойдёт заражение и её придется отрезать.

Хозяйка стонет.

— Ну и ладно! Может, хоть это покажется отцу весомой причиной, и он разрешит мне остаться дома! Но, кажется... — Она сглатывает. — Нашего дома скоро не будет. Из-за того, что происходит... Мы в любую минуту можем всё потерять. Поэтому братья решили, что им нужно взять другие имена и разъехаться по разным странам. Отец тоже собирается скрыться где-то на другом континенте. А меня — отдать в чужую семью, и не факт... Не факт, что женой, потому что времени, чтобы договариваться о свадьбе, уже нет...

Я вздыхаю и сажусь рядом, касаясь плечом её плеча. Вся тема навязанного брака и переживания Хозяйки по этому поводу уже начинают мне надоедать: ни одно из её предсказаний в отношении собственного будущего не сбылось, и мне кажется, что на самом деле Он нисколько не планирует продавать её в первый попавшийся дом. Переубеждать Хозяйку я, впрочем, не собираюсь: мои слова не помогут ей перестать жаловаться на свою несчастную жизнь.

— Что ты будешь делать, когда... Если братья разъедутся, а я отправлюсь к другим людям?

Я задумываюсь. Какой ответ я могу ей дать? Честно признаться в том, что я, не сумев справиться с разочарованиями от невыполненного плана, скорее всего, сброшусь со скалы? Слова почти вырываются из моего рта, но я вовремя заталкиваю их обратно и говорю:

— Не знаю. Наверное, уеду в родительский дом. От него остались только стены, но... Это всё же лучше, чем ничего. К тому же я скучаю по морю, а там...

Я замолкаю, понимая, что могу наговорить лишнего.

— Море — это чудесно.

Хозяйка улыбается. Её ладонь внезапно оказывается на моём колене, уверенно поглаживает его сквозь плотную ткань юбки и поднимается выше. Я задерживаю дыхание и давлюсь им, когда Хозяйка прижимается ко мне, как сонный зверёк, а её пальцы резво бегают по моему телу. Оно надёжно скрыто за одеждой, но это ничуть не спасает от разрядов молнии, прокатывающихся по конечностям во время её касаний.

Я еле держусь, чтобы не заорать. Чего она от меня хочет? Чего добивается? Почему она то разрывается от крика, то причиняет себе боль, то смеётся из-за какой-то глупости, то нагло прикасается ко мне, как к какой-то лишённой чувств вещи?

Я пытаюсь отодвинуться, отползти к двери, чтобы немного отдышаться, но вместо этого неосознанно тянусь к Хозяйке, убираю прилипшие к влажной щеке волосы и дотрагиваюсь до привлекательно нежной кожи, рисуя на ней узоры подушечками пальцев. Хозяйка подаётся назад, замахнувшись, ощутимо бьёт меня по руке. Я непонимающе смотрю на неё, и она, сдвинув брови к переносице, твёрдо произносит:

— Умоляй.

— Что? — неслышно спрашиваю я.

— Если хочешь прикасаться ко мне, умоляй, — повторяет Хозяйка. — Я твоя госпожа, в конце концов, а ты в последнее время позволяешь себе слишком много вольностей.

Я снова вижу в ней богиню: на сей раз властную, свирепую, требующую жертвоприношений. А я сижу перед ней, как овца, брошенная на алтарь, в заляпанной жирными пятнами супа одежде, с обкусанными ногтями и шрамами на бёдрах, которые Хозяйка погладила с необыкновенно тёплой нежностью. Я исхожу злобой, потому что в моих планах это она должна стоять на коленях и просить, чтобы я не выпустила внутренности её братьям, подвешенным к ржавым крюкам для скотины, и не перерезала горло её отцу — медленно, тупым ножом, пока он корчится и хрипит в предсмертных муках. Это она должна умолять, а не я.

            Назойливое «не я» скрежещет у меня в висках, когда я сгибаюсь пополам так, что взмокший лоб соприкасается с холодным кафелем, и бормочу:

            — Пожалуйста, я... Я хочу к вам прикоснуться...

            От моего плаксивого тона хочется вытошнить. Желательно так, чтобы выплюнуть все внутренние органы и остаться на полу ванной Хозяйки грудой гниющих кишок. Её же он, наоборот, вполне устраивает: она благосклонно кивает и целует меня в макушку — мягко, словно в чём-то прощая, отпуская все мои грехи — нынешние и прошлые.

            — Давай сбежим, — шепчет Хозяйка. — Прямо сейчас. Возьмём самое необходимое, доберёмся до вокзала и отправимся куда глаза глядят.

            — Нет, — отвечаю я. Я ещё не сделала то, ради чего сюда пришла. — Прямо сейчас мы не можем.

            — Почему?

            Своё «ещё не время» я вкладываю в поцелуй, который опускаю на её губы, и через минуту ей никакой ответ уже и не нужен вовсе. Мы заключаем друг друга в губительные объятия, и воздух ванной комнаты больше не кажется холодным. Все мои ласки Хозяйка отражает, как зеркало, и я чувствую их и на себе. В её волосах запутался аромат жасмина, на животе можно уловить запах розового масла, а ещё ниже — чего-то совсем сладкого, как ванильное пирожное.

            Хозяйка останавливает меня, поднимает мой подбородок, заставив посмотреть ей в глаза, и неуверенно спрашивает:

            — Ты же... убила того человека, да? В тот день, когда вернулась в крови...

            Я киваю.

            В глазах Хозяйки вспыхивает странный огонёк. Она стирает ванильную влагу с моего рта и задаёт вопрос, который я не ожидала услышать от неё даже в смелых мечтах:

            — Ты можешь убить моих братьев и отца?