Хозяйка

Хозяйка любит шумные приёмы и вечерние встречи: во время них она может использовать всю свою энергию и наивное обаяние так, как ей того требуется. К концу таких вечеров не остаётся ни одного человека, с кем бы она не поговорила, равно как не остаётся ни единой капли вина, которое ей обычно предлагают. Хозяйка берёт меня с собой в богатые поместья, пока не тронутые стремительно надвигающейся на город угрозой, и мне приходится бегать за ней и следить, чтобы она не хватила лишнего.

Сегодня Хозяйка долго прихорашивается, постоянно поправляя волосы, и без конца подкрашивает яркие алые губы, похожие на тонкие лепестки ликориса. Я долго отговаривала её, убеждая остаться: сейчас опасно отъезжать от дома, даже несмотря на то, что ехать нам не больше десяти минут; да и после бутылки вина, которую Хозяйка опустошила незадолго до выхода, разумнее всего спокойно отдыхать в своей постели, а не отчаянно бросаться в омут развлечений. После небольшой ссоры ей удалось одержать верх, а мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

— Всё будет хорошо, — говорит она, пока автомобиль, шатаясь, едет по вымощенной камнем улице. — Я просто хочу побыть подальше ото всех.

— Мы можем где-то погулять, — перебиваю я. Вместо одной шпильки в моих карманах лежит две: кто знает, с чем нам придётся столкнуться в ближайшее время. — Незачем ехать в чужой дом, полный незнакомых вам людей, ради того, чтобы напиться...

Обычно я не осмеливаюсь перечить ей, потому что опасаюсь, что мой дерзкий тон услышит Лис, который только и ищет поводы, чтобы выгнать меня взашей; но сейчас, когда в автомобиле есть лишь мы двое, я позволяю себе слегка повысить голос.

Хозяйка смеётся — надтреснуто и нервно — и поправляет платье. Я задумчиво смотрю на колыхнувшуюся ткань и замечаю под ней очертания винной бутылки.

— Не говори ничего, — устало произносит она, заметив мой взгляд. — Я прикончу её до выхода из машины. Только в таком случае у меня получится хорошо провести этот вечер.

Я отворачиваюсь к окну. Если ей хочется напиться, чтобы не думать о тех, кто её окружает, но в то же время повеселиться — хотя лично я не вижу веселья в шумных встречах, — то я не имею никакого права ей перечить.

Молчание Хозяйке не нравится: она наклоняется и аккуратно кладёт ладонь на моё колено. Я хочу стряхнуть её с себя, как насекомое, но Хозяйка сильнее цепляется за ткань моей юбки. К её сладкому цветочному аромату примешиваются что-то похожее на запах, остающийся после тёплого дождя, и солёный морской воздух. Моё сознание проваливается в гнетущие воспоминания, но я держусь и ничем не выдаю все те эмоции, которые испытываю на самом деле.

По крайней мере, я думаю, что не выдаю.

— Поверь мне, — тихо говорит Хозяйка и делает глоток вина из бутылки. Тонкая красная струйка течёт по её подбородку, но она успевает смахнуть её тыльной стороной ладони и виновато улыбается. — Так будет лучше.

— Как хотите.

Она уже привыкла к моим односложным, порой грубым ответам — точно так же, как я привыкла к её сводящей скулы жизнерадостности, — и пропускает их мимо ушей, но я хочу, чтобы они её задели. Чтобы ударили ощутимо и болезненно, чтобы она замолчала и задумалась, почему я это сказала; чтобы ей было не по себе; чтобы она не могла спать по ночам, как я, когда мне пришлось сражаться с так некстати навалившимся на меня одиночеством...

Пока я вынашиваю в мыслях план по физическому уничтожению членов семьи Хозяйки, я не упускаю возможности уколоть её побольнее, плюнуть в душу и растоптать все её надежды; однако, похоже, я делаю что-то не так. Все мои недовольства она встречает с улыбкой, смеётся над ними, как над хорошими шутками, и обязательно смотрит на меня так, будто я делаю ей комплименты, а не пытаюсь испортить ей жизнь.

Хотя пытаюсь ли я? Дрянные слова ничего не значат, пока я заправляю за ней постель, расчёсываю её мягкие волосы и помогаю застёгивать платья, пересчитывая родинки под её левой лопаткой. Моя ругань не имеет значения, пока я терпеливо выслушиваю её глупые жалобы, читаю ей вслух перед сном и потом, прислушиваясь к её ровному дыханию, сама же долго и размышляю — о цветочном аромате, ярких глазах, гладкой коже и тех чёртовых родинках.

И когда я размышляю об этом всём слишком долго, я понимаю, что это уже не обычные мысли, а мечты. Мечты, что рано или поздно уничтожат в первую очередь меня саму, а не Хозяйку.

— Приехали, — оживлённо говорит она и трясёт пустой бутылкой. — Можно выходить!

Пьяная радость и наигранное воодушевление исчезают из её голоса практически сразу же, в тот самый момент, когда к ней, не замечая меня, подходит мужчина. Он, очевидно, богат — возможно, даже больше, чем все остальные гости дома вместе взятые, — а в его взгляде — приправленная низменным желанием пустота.

Я упираюсь рукой в его грудь, чтобы оттолкнуть от замершей на месте Хозяйки, но мужчина даже не шевелится. Он швыряет в меня ворох монет, которые бьются о моё лицо, падают за шиворот и со звоном рассыпаются по полу.

— Собери их все. И чтобы без глупостей, — велит он мне, и я послушно нагибаюсь, потому что вижу револьвер на его поясе.

Мужчина хватает Хозяйку за предплечье и прижимает к себе.

— Возьму тебя третьей женой.

Я поднимаю глаза. Мужчина что-то тихо говорит на ухо Хозяйке. Она цепенеет: любые разговоры о замужестве повергают её в шок. Она не хочет замуж за Кабана, она не хочет замуж за этого мужчину, она не хочет замуж за любого мужчину в принципе; ей нужно другое, но никого это «другое» ничуть не волнует, потому что никто об этом не знает.

Никто, кроме меня. Хозяйка сама шепнула мне правду о своих желаниях в один из наиболее пьяных дней, и тогда в её голосе послышалась искренняя печаль, идущая из самого сердца.

Возможно, мне немного жаль её, но я не могу дать ей того, чего она хочет. Зато я могу её защитить, пусть даже это стремление сильно меня отвращает.

Я резко выпрямляюсь. У меня в ладонях горсть тех самых монет, и я, не раздумывая, бросаю их в отвратительное раскрасневшееся лицо точно так же, как он это сделал со мной. Время останавливается, и я использую этот момент, чтобы подтолкнуть Хозяйку к выходу и затаскиваю её обратно в автомобиль. Обиженный и разозлённый богач что-то вопит нам вслед, обещая найти и отомстить, но я ничуть не пугаюсь: пьяным заявлениям грош цена.

— Мы же только приехали, — заикается Хозяйка. — Может, вернёмся?

— Зачем? Привлечь к себе ещё парочку мерзавцев?

— Нет... — Она вздрагивает. — Но ведь... Не бывает такого, чтобы все гости вели себя... таким образом.

— Бывает, — обрубаю я, с тревогой глядя, как богач вываливается на ступени и вертит головой, пытаясь понять, в какой автомобиль мы сели. — Можете считать, что сегодня крайне неудачный вечер. Нам лучше вернуться домой.

И мы возвращаемся. Мне удаётся уговорить Хозяйку лечь в постель, но она всё ещё дрожит, бормочет что-то неразборчивое и, приподнявшись, утыкается лицом мне в шею. Я стираю с кожи влажные поцелуи и сдержанно говорю:

— Вы много выпили. Вам нужно поспать.

— Не хочу, — капризно говорит Хозяйка.

В глазах у неё лихорадочная краснота, алмазные слёзы и пылкая настойчивость. Она хватает мою ладонь, прижимает её к своей щеке и шепчет:

— Только ты меня и понимаешь...

Я выдёргиваю руку, прячу её в кармане юбки и надеюсь, что чувство, обжигающее грудь изнутри, — это отвращение; но на отвращение оно не похоже. Вожделение, томление, самозабвение — всё смешалось, всё вонзилось в плоть, как ядовитый клинок, и я отворачиваюсь от Хозяйки, чтобы она не видела, как я на неё смотрю.

Она же, судя по звукам, хватается за очередную винную бутылку.

— Тот господин сказал, что знает моего отца. И что придёт за мной утром. А я уверена... Отец ему ни в чём не откажет.

— А как же старший брат? Вы говорили, что средства должны остаться в семье.

— Были бы средства! — Хозяйка истерически хохочет и откидывается на подушки. — Всё рушится, всё разлетается в прах! И отец, он... Использует любую возможность, чтобы меня продать.

Я должна была догадаться. То, что у Него проблемы с деньгами, было заметно по ухудшившемуся качеству еды, увольнению половины прислуги и моему жалованию, превратившемуся чуть ли не в ноль. Но у меня и мысли не промелькнуло, что что-то не так.

Я неосознанно выплёвываю громкое ругательство. Чёрт с ним, с моей невнимательностью, да и с жалованием тоже; хотя если ситуация не улучшится, то от меня тоже избавятся, даже если Хозяйка будет умолять оставить меня в доме. Но я могу оказаться на улице уже завтра, когда тот ублюдок придёт за Хозяйкой и заберёт её с собой. Мне ни в коем случае нельзя дать этому случиться, и дело не в том, что мне снова её жаль: сейчас мне надо думать только о себе и возможности остаться в Его доме.

Хозяйка засыпает тяжёлым хмельным сном. Я машинально поправляю одеяло, минуту смотрю на её скрюченное, как в приступе сильной боли, тело, задуваю свечи и принимаю решение. До поместья, в котором проходит очередная вечеринка, нужно пройти пешком через парк — Хозяйка, даже зная об этом, в любом случае предпочитала автомобиль, — и уже через несколько мгновений, полных тревоги, я быстро иду по неосвещённым дорожкам.

Встреча наверняка в самом разгаре: такие праздники обычно проходят к утру, когда все мужчины вдоволь насыщаются алкоголем, азартными играми и присутствием красавиц рядом, поэтому я не боюсь, что у меня не получится отыскать обидчика Хозяйки. Я вижу его на улице и ускоряю шаг.

Он стоит, прислонившись к стене дома, в обнимку с двумя совсем юными девушками, но отталкивает их от себя, когда я становлюсь перед ними, как немая предвестница ночного кошмара. Девушки разбегаются в стороны, стыдливо прикрыв лица, а он смеётся и смеётся, пока не затыкает рот сигарой.

— Надеюсь, ты принесла мне добрую весть от своей госпожи, — говорит он.

Я удивляюсь, что он хорошо меня запомнил, но не высказываю изумления вслух.

— Можно и так сказать. Поговорим в другом месте?

Он откидывает сигару, потухшую в темноте, как умерший светлячок, и зовёт меня за угол. Я стараюсь не смотреть на его гнусную блудливую усмешку. Пускай улыбается, пока ещё есть возможность. Пока я ещё даю ему эту возможность.

Мои руки по-прежнему быстрые и ловкие: когда он поворачивается ко мне, я вскрываю ему горло одним молниеносным движением. Он закрывает рану ладонью и смотрит на меня, но сказать уже ничего не может. Когда он падает, я наношу ещё три удара в шею и один в грудь. Я убеждаю себя, что это для надёжности, чтобы он точно подох, как ему и полагается; но в действительности мне нравится ощущать преимущество и власть над мужчиной, который ещё час назад считал себя центром земли.

Я вся в крови — опять, — но меня это не останавливает. Я убила человека — опять, — но меня это не пугает.

Он каменеет, и я оттаскиваю мёртвое тело в кусты, где закидываю его листьями и сухими палками. Мне плевать, как скоро его найдут: я в любом случае успею убежать. Моя одежда пропитана кровью, и я стаскиваю её с себя здесь же, в двух шагах от трупа, и остаюсь в одних сапогах и нижнем белье. Испорченное платье погибает в огне, вырвавшимся из золотой зажигалки, найденной в карманах дорогого костюма. Я не затаптываю пламя, и оно ползёт к изуродованным останкам, жадно лижет глубокие раны, уничтожает оставшиеся от кожи лоскуты.

Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь к Хозяйке.

Мне везёт: задняя дверь открыта, и Домоправительницы нигде не видно. Я крадусь по ступенькам, оглядываясь назад, как мелкая воришка, и замираю перед дверью спальни Хозяйки. Из-под неё льётся свет и слышится приглушённое пение. Я отхожу назад, прячась в темноте, и доски под ногами предательски скрипят.

— Где ты была? — тихо спрашивает Хозяйка, приоткрыв дверь.

Я убивала того, кто хотел отобрать у меня шанс отомстить.

— Почему ты в таком виде?

Я молча прохожу в спальню, надеясь на то, что Хозяйка не будет поднимать шум. Она хватает меня за плечи, поворачивает к себе и стирает кровь с моих щёк большими пальцами. Почему-то мне кажется, что Хозяйка понимает, что я сотворила, но она смотрит на меня в упор, ожидая объяснений.

— Я не думала, что вы проснётесь, — говорю я.

— Я не могу спать, когда тебя нет рядом, — отвечает она.

И целует меня, но не в шею, а прямо в губы.

Между нашими телами — тонкий шёлк её ночного платья и пятна крови. Несмываемые пятна — те, что остались от моей семьи, отпечатавшись на моей душе.

Но сейчас я искренне хочу о них забыть.