Хозяйка

За неделю я привыкаю к Хозяйке, как привыкают к надоедливому щенку, которого и пнуть жалко, но и терпеть получается с трудом. В ней всего слишком: слишком весёлая, слишком доверчивая, слишком ранимая, слишком добрая; и я быстро перестаю понимать, на самом ли деле она является такой или же просто пытается скрыть свои глубокие печали и переживания за маской вечно радостной дурочки.

Она вертится перед зеркалом в новом платье — таком же белом, как и все остальные — и восторженно сообщает:

— Знаешь, чего тут не хватает? Шляпки! Той, которая с шёлковыми лентами!

Я киваю и пододвигаю лестницу к шкафу, чтобы достать с самой верхней полки широкополую шляпу, украшенную пышными искусственными пионами. Хозяйка нетерпеливо пританцовывает, когда я осторожно кладу шляпу на её волосы, собранные в пучок, и завязываю ленты в бант. Мои пальцы касаются её подбородка, и я чувствую, как от ощущения бархатистой кожи по ладони проходит дрожь.

— Ну вот, — говорит Хозяйка с довольной улыбкой. — Всё прекрасно! Можно выходить, а то брат наверняка заждался!

Она имеет в виду третьего брата — Птенца, — так как мы собираемся выйти вместе с ним на полуденную прогулку. «Не мы, — одёргиваю я себя. — А Хозяйка». Впрочем, меня ничуть не злит то, что мне придётся ходить следом за Птенцом: он не вызывает у меня ни опасения, как Лис, ни отвращения, как Кабан, который позавчера подстерёг меня в коридоре и запустил лапы под мою юбку.

Ему повезло: в тот день при мне не было ничего, чем я могла бы защититься; но и меня удача не обошла стороной. Она явилась в виде Домоправительницы: та грузно прошла мимо и громко харкнула в небольшую карманную шкатулку. Громкий звук враз отбил у Кабана всё желание, но я не знаю, надолго ли, поэтому теперь всегда ношу с собой длинную шпильку для волос, которой вполне можно выколоть глаз, — а в лучшем случае сразу два.

Я вновь осматриваю платье Хозяйки, чтобы убедиться, что оно в полном порядке, и приглашаю её к выходу. Она идёт к двери, стуча каблуками, но вдруг останавливается и смотрит на мой непритязательный наряд.

— Ты всегда носишь чёрное, — замечает она. — Нашей прислуге разрешена одежда любых цветов.

— Я знаю, — отвечаю я. — Мне хорошо и так.

Хозяйка морщится.

— Надо чем-то разбавить эту черноту... А, вот!

Она возвращается к шкафу и достаёт оттуда рубашку: она чем-то похожа на мою, но стоит в десятки раз больше; а струящийся шёлк украшен изящными золотыми нитями, напоминающими змей.

— Надень! — говорит Хозяйка.

Она явно не хочет слышать возражения, но я всё же возражаю:

— Не могу.

— Почему? — Она хмурится. — Тебе не нравится?

Я вздыхаю и признаюсь:

— Нравится. Но я не хочу, чтобы меня заподозрили в воровстве.

— Глупости! — Хозяйка топает ногой, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Это подарок! Можешь надеть прямо сейчас!

Я пытаюсь отказаться, но она настойчиво пихает рубашку мне в руки и в конце концов одерживает верх.

— Я отвернусь, — обещает она и поворачивается к окну.

Переодевание занимает у меня минуту, и вскоре мы спускаемся по лестнице под искренние восхищения Хозяйки. Она говорит что-то про то, что блеск золотых узоров красиво оттеняют мои глаза, превращая их в янтарь; что она обязательно закажет для меня юбку, когда в следующий раз отправится к портнихе; что она рада моему присутствию рядом, потому что я ей действительно нравлюсь...

Я останавливаюсь, заслышав это неожиданное признание, но Хозяйка, не высказав никакого интереса к моей реакции, спрыгивает с последних ступеней и подбегает к Птенцу, дожидающемуся нас в коридоре. На нём — серый костюм в клетку, бежевая шляпа и начищенные до блеска туфли, а на лице — неуверенная улыбка, делающая из него дурачка, который не понимает, что происходит вокруг, но улыбается, чтобы никого не обидеть. Хозяйка обнимает брата, и они вместе выходят на улицу и идут в парк, а я бреду позади, как безмолвная тень.

Хозяйка и Птенец возбуждённо обсуждают новинки кино и музыки, но я отвлекаюсь на обрывки разговоров редких прохожих. Полный мужчина с тростью в руке говорит что-то про начало войны, а его долговязый спутник с жидкими усами, не слушая, вслух беспокоится об отданных кому-то деньгах. «Стране не хватает солдат, — вздыхает пожилая женщина. — Скоро придётся прятать сыновей. А лучше уж сразу отослать их на другой континент...» Её подруга в пышном, давно вышедшем из моды платье прижимает к себе мальчика лет пятнадцати, словно боясь, что его могут забрать прямо сейчас; а он вырывается из заботливых объятий матери и кривится. «Никто меня никуда не заберёт! — кричит он. — Отец не позволит!»

Все беседы, что я слышу, крутятся вокруг войны и денег, и что-то подсказывает мне, что с выполнением плана следует поторопиться. Если всё так, как говорят люди вокруг, то в любой момент Он может собрать все свои сбережения и скрыться под чужой личиной в какой-нибудь далёкой стране, а это не то, что мне нужно.

Неожиданно Птенец объявляет:

— Я хочу порисовать на берегу. В одиночестве.

— Конечно, — понимающе отвечает Хозяйка. — Мы ещё немного погуляем и вернёмся домой. Но не задерживайся!

Птенец кивает и, зажав подмышкой изрисованный блокнот, идёт по еле заметной среди пышных кустов тропинке. Хозяйка идёт дальше, но я не двигаюсь с места, глядя на колючие ветви. В том месте, где скрылся Птенец, спуск к реке опасен, и можно запросто упасть с обрыва. Я знаю об этом, потому что долго изучала окрестности, перед тем как войти в Его дом: мне нужно хорошо знать все возможные пути отступления, если что-то пойдёт не так.

— Что-то случилось? — обернувшись, спрашивает Хозяйка.

«Пока ещё нет», — хочу ответить я и тотчас слышу короткий испуганный вскрик и шумный всплеск.

— Стойте здесь! — велю я Хозяйке и бегу в кусты, хитро скрывающие обрыв.

Птенец беспомощно барахтается в мрачных водах, а его блокнот лениво покачивается на волнах неподалёку. Шляпа виднеется вдали: она качается на волнах, как бумажный кораблик, и медленно уходит под воду. Я сползаю с песчаной стены, цепляясь за камни и ветки, оставляющие на коже длинные ссадины, и вхожу в реку.

Спасение Птенца идёт вразрез с задуманной местью, однако я всё же хватаюсь за него, промокшего насквозь и уже теряющего сознание от испуга, и вытаскиваю на берег. Он судорожно цепляется за меня замёрзшими пальцами, раскрывает рот и начинает беззвучно плакать. Мне хватает сил, чтобы втащить его наверх, прямо в руки подоспевших слуг прогуливающихся по парку богатеев, но это последнее, на что я оказываюсь способна.

Я пытаюсь подняться, но вместо этого измождённо оседаю на землю. Хозяйка опускается рядом со мной: она плачет и, потирая опухшие глаза, дрожащим голосом произносит:

— Как... как у тебя получилось? Где ты научилась плавать?

Я не отвечаю. Попросту не могу ответить, потому что вспоминаю далёкие счастливые дни, которые я и мой любимый человек проводили на берегу залива, соревнуясь в плавании. Вместе мы доплывали чуть ли не до самой черты горизонта, ныряли за жемчугом, собирали красивые камни на пляже и любили друг друга в глубоких тёмных пещерах, где не было никого, кроме нас, и пары заблудших крабов. Река для меня, даже самая бурная, — всё равно что бочка со стоячей водой, но знать об этом Хозяйке совершенно необязательно.

Когда я прихожу в себя, мы возвращаемся домой. Хозяйка предлагает найти на улице свободный автомобиль, но я отказываюсь. Она придерживает меня за локоть и напряжённо молчит; а я понимаю, что её молчание раздражает меня куда больше, чем беспрестанная болтовня, и мысленно кричу, чтобы она наконец завела разговор на очередную глупую тему.

Ловя себя на этом желании, я снова удивляюсь. Хозяйка не может мне нравиться. Я ненавижу всю её семью и её саму за принадлежность к этому роду; хотя то чувство, что я испытываю, даже не дотягивает до обычной ненависти — это нечто более страшное, безумное и губительное. Тогда почему я хочу отвлечься на звук её голоса, если меня может успокоить только тишина? Почему я с замиранием сердца жду, что она обратится ко мне, звонко выкрикнув моё ненастоящее имя? В какой момент мой праведный гнев дал трещину?

Как бы там ни было, этот пролом следует залатать как можно скорее. Я не могу позволить себе отступить от цели лишь потому, что мне тепло от каждого случайного прикосновения и приятно от каждой неслучайной улыбки девушки, далёкой от меня, как звезда; девушки, носящей моё имя; Его дочери.

Домоправительница не пускает меня на порог. Она хватает Хозяйку за предплечье, грубо втаскивает её в дом и шипит:

— А ты иди к задней двери! А ещё лучше обсохни снаружи, а потом возвращайся!

— Она спасла третьего брата! — возмущённо кричит Хозяйка. — Разве этого недостаточно, чтобы отнестись к ней по-человечески?

Порой её храбрость меня поражает. Я улыбаюсь.

— Ничего страшного. Мне не сложно зайти через заднюю дверь. Не стоит нести грязь в дом.

В узком захламлённом коридоре я быстро обтираю сапоги старой тряпкой, убеждаюсь, что с одежды не капает, и иду в комнату прислуги. В полумраке я не сразу вижу Лиса, который выходит из-за угла и цепко хватает меня за предплечье.

— Что, думаешь, мы будем тебя слёзно благодарить? Ты наверняка не собиралась оставить моего брата в живых, да в последний момент передумала, чтобы ещё какое-то время повисеть на наших шеях!

Я вырываюсь из его хватки и упираюсь в стену. Надо же, как быстро он угадал. Впрочем, Лис обвиняет меня в желании совершить некое преступление против их семьи даже чаще, чем я сама думаю об этом.

— Это не так, господин, — кротко говорю я. — Я сделала то, что должна была сделать.

Лис гневно делает шаг ко мне, но тут на сцене появляется ещё один актёр. Кабан смотрит на нас с противной ухмылкой и многозначительно поднимает руки, когда Лис поворачивается к нему с выпученными от ярости глазами.

— Не хотел мешать, — говорит Кабан. — Но, брат, разве тебе не нужно ехать на встречу с господами из посольства? Зачем тратить время на служанку?

Лис бросает в мою сторону грязное слово и, легко оттолкнув Кабана с пути, скрывается в глубине дома. Я отряхиваю ладони и пытаюсь тоже прошмыгнуть мимо, но Кабан преграждает мне дорогу.

— Я могу помочь. — Его пальцы скользят по моей щеке, и меня начинает тошнить. — Легко сделать так, чтобы мой брат от тебя отстал. Он меня послушает, если я попрошу. Но для этого тебе нужно согласиться проводить со мной ночи...

— Нет, — прямо отвечаю я. — Кто знает, в какой момент я могу понадобиться Хозяйке.

Кабан даёт мне пройти. Он молчит, но я знаю, что ещё не раз получу подобное «заманчивое» предложение, перед тем как он разозлится и попытается взять меня силой.

Но меня это не пугает. Шпилька, чудом оставшаяся у меня в кармане после захода в реку, еле ощутимо трясётся, напоминая о том, что готова ринуться в бой. И я обещаю, что однажды обязательно её использую.