Омега Дьяволом управляет
Вечер греет им душу, но для Чонгука намного лучше его руки, которые лежат на его груди, пытаясь почувствовать ритм чужого сердца. Омега лежит на его груди, рукой прикасаясь к обнажённому телу, чувствуя, как оно в ответ реагирует, а альфа внюхивается в его волосы, получая новый воздух, новую жизнь. Из приоткрытого балкона веет тёплый ветер, скоро наступит ночь, которой любовь любит управлять, заставляя чужие тела делать чудеса друг с другом. Луна больше никогда не постучит в его сердце, не посмотрит им в покои, разве чтобы осветить их тела, которые ярче от него, из-за чего сами звёзды ослепнут и погаснут, падая пеплом на землю, создавая новую жизнь с именем их любви.
— Иди ко мне, — шепчет Чонгук, притягивая в более глубокие объятия омегу, открывая свои руки, которыми сразу же обнимает Тэхёна, который спрятался в его шее, лёжа на нём.
— Я люблю тебя, — Чонгук держит пальцами за плечо омегу, поглаживая от верха к низу, смотрит на Тэхёна, который поднял свои глаза после услышанного, выглядя при этом так, как будто впервые это слышит. Омега был приятно удивлен этим словам, даже боялся что-то взаимное сказать, чтобы не нарушить этой обстановки, когда в его сердце черти танцевали, которые сквозь кожу его пролезли цепочкой от Чонгука.
— Почему так смотришь? — улыбается Чонгук, хочет поцеловать эти нежные губы, которые он любит терзать своими зубами, но боится, что кровь прольëт такую аппетитную и начнёт добираться к более страстным местам, от которых крышу у обоих сносить будет.
— Я всё ещё не могу поверить, что правитель Рима смог раба полюбить, повелитель, — шёпотом произносит омега, смотря в глубокие глаза альфы, в которых утонуть хочется и больше никогда крови не знать, какую он всю жизнь видел, чувствовал и пил. Сейчас она намного приятнее, потому что от любви течёт, поэтому и утонуть в нём хочет, ведь там эта кровь жизни добавляет, а не забирает и гнить заставляет.
— Доказать? — мол, издевается, тоже шепчет, смотря в омежьи глаза, видя там какое-то влечение и одновременно страх, который интересом пахнет.
— Я верю вам, — Тэхён уже не выдерживает его напора, эти губы, которые соблазняют его, дыхание, шёпот, это для омеги, как будто то самое рабство, когда нужно выдержать самый тяжёлый день, чтобы дождаться ночи для того, чтобы глаза закрыть и утром то же самое увидеть и познать. Такова жизнь Тэхёна с Чонгуком: они оба днём не дышат, умирают, ночи ждут, чтобы друг друга увидеть, в губах для себя спасение найти. Не ночь ими правит, а они ею.
— Прекрати называть меня так, я хочу слышать из уст твоих сладких лишь своё имя. Ты безумно прекрасен, даже когда боялся меня, ты обращался ко мне на «вы», даже когда я убивал тебя, когда делал больно, а когда сейчас так продолжаешь делать, то напоминаешь мне об этом, о моих самых глупых поступках, поэтому прошу, с этой минуты обращайся ко мне на «ты», мне будет спокойнее и приятнее, Тэхён, а за спиной моей можешь говорить, как хочешь, — Чонгук отводит глаза свои, вспоминая те жестокости, которые творил с этим телом, на котором всё ещё есть шрамы, оставшиеся от руки альфы, он по сей день их любовью зализывает, а эта хрупкая душа твердит каждый раз, что давным-давно всё прошло, зажило, даже на сердце, ведь любовь сильна, вот и перекрыла всё, что было до.
— Хорошо, Чонгук, — непривычно для себя произносит омега, но видя по реакции альфы, что ему безумно это нравится, понял, что теперь будет именно так и делать, чтобы приносить этим удовольствие своему альфе.
— Чонгук, — вновь произносит Тэхён, но на этот раз чтобы вопрос задать, Чонгук так и понял, а перед этим секунду радовался от услышанного.
— Спрашивай, что хотел, — так и понял альфа по интонации и глазам Тэхёна. Чонгук ожидает от него любимых слов, но он видел по омеге, что тот боялся начать, на что альфа взял его за руку, глазами обещая, что выполнит всё, о чём сейчас бы не попросил или спросил он.
— Это же из-за меня ты убрал тот водопад, где твой папа покоится? — Тэхён глаза опускает на торс альфы, а Чонгук лицо омеги поднимает на себя, нежно своими пальцами держа его за подбородок, а потом ладонью блуждая по его щеке, приближая её к себе и целуя.
— Из-за себя, ведь я сильно привязан к тем вещам, которые уже не вернуть, но они так глубоко во мне были. Они тянули меня ко дну, не разрешая творить новую жизнь, поэтому мне пришлось разлучиться с этим, но сохранив при этом его в сердце и памяти, — Чонгук притягивает ту самую свою новую жизнь, ради которой он дышать хочет, новое создавать вместе с ним, оберегать это чудо, не выпускать и дорожить, ведь он — всё для него, что вдохновляет, что воздух даёт. Он — солнце его, душа, сердце, любовь. Он — день его и ночь, в которой они друг другом делятся. Они — всё друг для друга, а прошлое — есть фундамент будущего, но лишь своими руками ты должен его построить, умея разрушить то, что тебе душу с того времени рвёт сейчас, но много чему научило. Что нужно лишь в памяти и сердце беречь, но не в новой жизни, ведь то, что умерло, не вернуть.
Папа был единственным, кто любил его, кто этой любви и научил, но когда его не стало, он начал нуждаться в этом, а разрушил связь с прошлым лишь тогда, когда встретил того, кто заменил умерших, кто продолжил любви учить, греть и вообще любить, вот только уже по-другому… Как никто не умеет, как никто другой не научит, ведь лишь Тэхён так Чонгука на ноги поднимает, ради него чудеса совершать заставляет, даже рабом себя называть, ведь альфа устоять перед красотой и душевностью чистой омеги не может, из-за чего на колени падает в ноги Тэхёна.
— Я буду твоей Панацеей, избавлю душу от той черноты, которую тебя заставляли познавать, Чонгук, — альфа слушает Тэхёна заворожëнно, одновременно сажая его себе на ноги, опуская к себе, таким образом обнимая, а омега руки под его шею протягивает, обнимая, Тэхён полностью в сидячем положении оказывается на альфе, а тот кладёт свои руки ему на талию, продолжая смотреть в чужие глаза, делая треугольник, останавливаясь на губах.
— Ты для меня всё: и Панацея, и Фелиция, и любовь… — паузу делая, ведь утопает в омежьих глазах, там видит то, чего другой никто не увидят, ведь лишь Чонгук там империю свою рассмотреть может, там она, императрица. Любовь.
— Почему повелитель Дьявольской души? — ещё интересуется омега, вспоминая, как впервые альфа назвал его, после чего душа омеги зацвела.
— Потому что здесь живёт Дьявол, который чувствовать тоже умеет, а ты своей любовью делаешь его Ангелом, — Чонгук кладëт его нежную руку себе на грудь, получая удовольствие от тёплого прикосновения омеги, а Тэхён — от сердцебиения альфы.
— Я хочу быть повелителем твоей души, но не его, — хмурится Тэхён, тихо произносит, из-за чего губы сохнут, а это соблазняет альфу на то, чтобы исправить это, поэтому ждёт подходящего момента, чтобы действовать.
— Тэхён, я есть Дьявол, — после чего сразу же голову свою приподнимает, цепляясь в чужие губы вблизи, смачивая их своими, показывая омеге, как горячо быть Дьяволом и что только поцелуи его охлаждают. Ложь, конечно же.
— Тогда моя рабская душа полюбила Дьявола, — признаётся Тэхён, отстраняясь от губ альфы, который ощущает на своей шее макушку омеги и дыхание, из-за которых хочется уснуть и в тепло провалиться.
— Рядом с тобой и я им стал, ведь Солнце Дьяволом управляет, — серьёзно отвечает альфа, слыша дыхание спящего омеги на своей груди и шее, смотря в потолок, видя там и свой конец этой ночи.
* * *
Чимин тоже от ночи умирает, ведь его внутренний Оборотень на волю просится, которая пропитана тем, что его сюда и привело, — сакурой. Альфа на балконе стоит в одном тонком халате, недавно был в купальне, где успокоиться не мог, ведь всё о том думал, что его сердце кому-то другому шанс дать хочет, но он украсть его для себя задумал, чтобы привязать то, что ему по праву принадлежит. Так сам Господь завещал, а его заповеди выполнять и слушаться нужно, поэтому для этого Ангела он дом найдёт, который обещает, что молиться будет, правда, ночью совершать искушение и им же омегу кормить.
Альфа смотрит на то место, где вчера смотрел в напуганные глаза, в которые так влюбился, а сейчас их так поцеловать хочет, наказать себя за то, что обидел их и заставил покинуть завтрак, из-за чего альфа целый день мучался. Думал, найдёт его, но в его покои идти побоялся, чтобы не увидеть там того, кому шанс уже отдали. И кто уже душу чужую успокаивает от грубости воина, который безнадёжно влюблён в Тигриско своего, но имеет сакуру, которая и заставила слезам спуститься из глаз омеги. Хоть сакура и есть Юнги, это его запах, который твердит Чимину, что он — жизнь его, он — истинный, без которого он — не он, жизнь — не жизнь, земля под ногами рушится, а небо в кровь превращается, капая им на глаза, прикрывая всю правду, которую они лишь губами показать смогут, чего и хочет сейчас Чимин.
Пак цепляется пальцами за поручень мраморный, видя, как красивый омега под ночным небом одиноко блуждает, рассматривая озеро под самим балконом Чон Чонгука. А Чимин внутри полностью сжался, увидев его, все псы в нём кричали, чтобы он бежал и действовал, но тот настолько рогами прирос к земле, что и двигаться на мог, не то что дышать, всё из-за его красоты.
Он светился под луной, которая полюбила омежье тело так же, как и сам альфа. Сегодня луна променяла тело альфы на более прекрасное, а альфа согласен с ней, ведь всё бы отдал, чтобы заглянуть под ту тонкую ткань, которая ласкает чужое тело, поэтому Чимин даже этой ткани завидует, мечтая оказаться на её месте. Альфа даже на большом расстоянии увидел бледное лицо омеги, пересохшие губы, которые он бы своими увлажнил, а красные глаза расцеловал, чтобы сеять начали и ему жизнь даровать.
У Чимина появляются силы, он возвращается в другую фазу жизни, когда Оборотни хотят к свету настоящему, своему любимому, поэтому давят на ноги, чтобы тот бежал к нему, руки расцеловывал, прощение просил за утро и показывал свою любовь к ночи. Чимин бежит к выходу из своих покоев, спускается вниз, выбегая во двор, спешит под ночным небом к тому, кто звёздами увлёкся, пытаясь там увидеть хоть какую-то причину жить, но те предательски молчали, ведь знали, что омега без альфы не выживет, он не выживет без воина своего, который уже имеет свою сакуру. Если бы не Чимин, утром бы в этом красивом озере плавало одинокое тело, которое луна так полюбила, поэтому и согрела своим холодом, пуская ко дну. Но его голос остановил все самые страшные мысли омеги, который были до. Он сразу же его по запаху услышал, а по голосу тотчас же остановил свои действия, которые бы утром и Хосока убили, и Чонгука в этом мире потеряли, а Чимина убили, так и не дав знать, дал бы он ему шанс или нет, а Юнги так бы и не узнал, что он и есть сакура.
— Тигриско, — вот он, единственное, что нужно Юнги, чтобы остаться в живых, и что же было бы, если бы это слово вместе с этим альфой не появилось в данную секунду? Звёзды бы вряд ли правду доложили ему о том, почему омега это совершил, забрав и альфу за ним, не дав никому знать любви. Юнги подрывается на ноги, которые только что мочил в озере, мечтая, чтобы их из бездны в своё дно кто-то затянул, давая познать вкус конца. В который раз этот воин спасает от смерти омегу. Юнги напугано смотрит на Чимина, видя в его глазах какую-то вину, хотя это омега её ощущает, ведь подбил того, чьё сердце занято.
— А я ждал тебя у своего окна сегодня ночью, — улыбается Чимин, этим же спасая душу Юнги, который пялится на его растянутые на всё лицо губы, которые целуют воздух и сакуру, но не его. Чимин об этом только и мечтает, но мысль о том, что сердце омеги уже занято, не разрешают это делать, хоть и очень хотят его губы коснуться чужих, своих… От слов Чимина омега тает, прокручивая в голове: «Я ждал тебя», облегчение чувствует, как будто у него шансы появились, но потом вспоминает о решётке, которая даже подойти не разрешает к альфе — сакура.
— Любишь сакуру, а на свидания к своему окну зовёшь меня? Зови того, с кем ночи проводишь, а меня оставь в покое, — меняется в лице и настроении омега, отводя голову в сторону озера, видя на нём свет луны, которая смеяться с него начинает. Чимин пару секунд обдумывает слова омеги, не понимая, о чём он, почему тот таким гордым за секунду стал. А потом как догадывается, почему-то аж на землю падает от своей же дурости. Понимает, почему омега ещё с самого утра его гордостью своей кормит, хотя при первой их встрече он был очень нежным, почему он возбухал от каждого слова альфы, почему землю под ногами терял, когда Хосок масло в огонь подливал, почему покинул его утром. Это всё не из-за его резкости, а из-за того, что омега не знает, кто сакура.
— Какой же ты глупенький, Тигриско, — подходит медленно к омеге Чимин, из-за чего Юнги всё равно не обращает на него внимание, лишь фыркает губами на его ругательство в свою сторону.
— Сакура — это ты. — Чимин вплотную подходит, вдыхая его запах, привлекая внимание омеги, который поднимает свои глаза на своего альфу, которого так ревновал целый день, из-за чего даже с жизнью попрощаться сюда пришёл, ведь не смог бы выжить без своего воздуха, без своего воина, который постоянно из лап смерти его вытаскивает и жить заставляет. В этот раз Юнги себя рассмешить сумел, отругать в голове за то, что полез в верёвку, не зная правды. Это хорошо, что явился тот, кто своим голосом отвлёк его от самых жестоких последствий для всех ему дорогих людей на утро.
— Чимин… — с трясущимся голосом произносит Юнги, а альфа в его глазах слёзы видит, сразу же пугается, ведь боится услышать то, чего его душа не переживёт, и он будет умолять звёзды утопить его в этом озере вместе со своей любовью к этому омеге, утащить это всё на дно глубокое, чтобы никто не смог узнать воина по имени Пак Чимин, который Ангела полюбил, который спросил у грешной души, какой омега ему нужен, а он ответил «вы». Так оно и будет. Сам Господь так завещал.
— Я и правда глупец, — соглашается со словами альфы Юнги, ведь глаза открыл, увидя того, кто на самом деле ему принадлежит, кто ночью лишь о нём думает, а сакуру любит, ведь она и есть Юнги, вот только сам омега об этом не знал.
— Я знаю, — улыбается Чимин, притягивая нежное и тёплое тело к себе, слыша, как бешено бьётся его сердце.
— Я даже пришёл сюда, чтобы смерти отдаться, ведь без тебя мне жизни нет, а ты не принадлежишь мне, ты сакуру любишь, а я же не знал, что это я, Чимин, — рыдает ему в грудь омега, ощущая на своей спине такие желанные руки, которые гладили не только его спину, но и душу.
— Что?! Совсем с ума сошёл? Забыл, как я кусал тебя за твои выходки? — после слов Юнги альфа оттягивает от себя заплаканного омегу, смотря в его глаза, которые сразу же приятными воспоминаниями покрылись, а губы поднялись после слов альфы.
— Я же говорю, мой разум без тебя не на месте, твои губы для меня — воздух, а если они не мне принадлежат, тогда пускай вода мне его перекроет, который без тебя мне как яд в ноздри, — Юнги губы поджимает, на которые так тяжко альфа смотрит, так и хочет через них воздух пустить для омеги, чтобы тот понял, что смерть была худшим вариантом в его жизни, когда существуют уста альфы.
— Я забыл тебя и любовь свою детскую к тебе, но когда вновь увидел глаза твои прекрасные, то вновь вспомнил и влюбился в тебя, вот только уже по-настоящему.
— Тигриско, — от последнего Юнги душу греют слова альфы, а от его «влюбился» голову сносит, не веря своим ушам, об этом он лишь мечтать мог, во снах видеть. От этого омега тает, на ногах удержаться не может, хорошо, что альфа держит его за талию, что ещё больше заставляет его падать.
— Может, это я уже совершил, что надумал, а это просто мои мечты перед глазами проплывают, когда я умираю? — завороженно смотрит омега в глаза Чимину, пытаясь понять, это уже он умер или пекло познаëт, в котором Дьявол позволил мечтам воплотиться в реальность? Омега слабо произносит, ведь на ходу пьянеет от альфы, боится представить, что будет, когда они оголять души друг другу будут?
— Нет, это сущая правда, слышишь? Я без ума от тебя, я люблю тебя и тоже дышать не могу, — произносит альфа, смотря ему в губы, мечтая уже прикоснуться к ним, но держит себя в руках, чтобы не сорваться с цепей, которые уже рвутся и кожицу попробовать хотят.
— Мин Юнги… Так вырос, таким прекрасным стал, — протягивая к омеге руку, Чимин поглаживает его по щеке, смотря в его золотые глаза, которые целовать хочется, ведь видно, как они плакали недавно, думая о смерти и о том, что воин не ему принадлежит, а на самом деле воин молится на омегу своего. На Ангела, который с первой встречи покорил его душу рабскую.
— Мне брат говорил, что я не отличаюсь красотой с детства, что я всегда таким был, — Юнги как котёнок трётся об руку альфы, получая нереальные эмоции и ощущения, ведь ранее не думал, что это настолько приятно, не догадывался, что и с ним такое случиться может, с сегодняшнего утра боялся представить, что такого с ним уже не произойдёт.
— Ну, в детстве до тебя нельзя было дотронуться, а сейчас — грех этого не сделать, так и хочется взять, — балдеет альфа, наблюдая за тем, как приятно омеге, боится представить, что будет дальше, когда альфа с цепей сорвётся и к телу чужому, своему, доберётся, создавая то, на что даже луне одинокой завидно смотреть будет, которая хотела его омегу забрать под свою холодную власть.
— Разве забыл, что мои губы ещё с детства целованные твоими, — улыбается омега, вспоминая тот тёмный день, когда Юнги после пробуждения от губ любимого альфы увидел его глаза, узнав о том, что уже нет зла, которое хотело уничтожить его. Позже ему Чонгук рассказал, что он на самом деле Мин, а не Чон, а Юнги даже обрадовался, что не носит прозвище убийцы, а с братом их и так любовь связывает и один папа.
— Так разве это был поцелуй? Тебе стоит показать, какой на самом деле он, — Чимин бы показал ему то, что уже зовётся совсем другой реальностью, это то, от чего больше никогда не сможет отказаться и прожить омега после того, как попробует. Альфа бы провёл экскурсию своими губами по его губам, а потом и по телу, такому желанному, которое так мучает Чимина, эта ткань на его плоти такая лишняя, которую альфа зубами содрать мечтает, но будет до последнего ждать для этого разрешение омеги, который от слов альфы уже даёт право это совершать.
— Так покажи, — Юнги это, как вызов, произносит, на что у альфы дурь из ушей льётся, а голову как будто кто-то мечом сзади сносит. Вот он, этот переломный момент, который рвёт из цепей Оборотня. Который ночью владеет и губами омеги тоже хочет. Альфа выть во всё горло хочет после слов Юнги, который сам и попросил это сотворить, поэтому Чимин должен выполнять приказы своего Ангела. Воин аж задрожал, ощутив под ногами ад, который так и звал свою чертовщину совершать, губы приоткрыл, пуская туда холодного воздуха, который сейчас будет становиться лавой от прикосновения с чужими губами, которые после этого действия навеки станут его.
Чимин притягивает омегу к себе за талию, давая ощутить ему своё дикое желание осуществить слова его, выполнить его приказ, как самый настоящий раб, которому посчастливилось целовать губы самого прекрасного омеги во всей Вселенной, но для Юнги Вселенная — Чимин. Альфа прикасается своими губами к омежьим, пробуя их на вкус, такие сладкие всё равно, хоть и с привкусом соли, ведь на них тоже слёзы капали, когда Юнги думал о смерти и о том, что нет ему жизни, когда рядом нет его воина, его истинного. Чимин сминает его губы, боясь выпустить, нехотя отстраниться, ведь это лучшее, что могло случиться с ним за всю его жизнь. Это никогда не снилось ему во снах, этого он никогда не мог представить под закрытыми глазами. Омега стонет в поцелуе, желая воздуха зачерпнуть из мира кровавого, но не хочет отстраняться, боясь потерять этот момент навеки, он после этого действия будет постоянно нуждаться лишь в одном, хотеть этого. Чонгук с Тэхёном это как никто знают. Омега вырывается в одышке, прикасаясь пальчиками к мокрым и красным от губ альфы своих уст, смотря в похотливые глаза воина, который останавливаться больше не хочет, уходить не собирается, его разбудили, из цепей освободили, сам омега попросил, освободил.
— Дрожат, — хитро смотрит ему в глаза альфа, опуская взгляд на его ноги, проводя по ним рукой, делая дорожку и заставляя трепетать ещë больше и заставляя Юнги разложиться.
— Моё тело всё дрожит, Чимин, — Юнги проверяет, что альфа делает, смотря за движениями его рук, контролируя, но мечтая, чтобы они и под ткань заползли уже наконец-то.
— Почему? — знает, почему, но альфа — хитрый лис — хочет с его губ это услышать, чтобы полностью освободиться от остатков цепей и кинуться пробовать на вкус душу Ангела.
— Потому что хочет тебя, — на это альфа глаза свои довольные на него поднимает, слегка нагло улыбаясь, разум свой теряет, начиная действовать, желания воплощать, зубами стягивать эту ткань с тела омеги, доводя прекрасной плотью Юнги себя до слепоты.
Альфа больше сдерживать себя не может, хочет действовать, слова омеги его сорвали с цепей полностью, теперь он бежит, как зверь, на это тело, слюна течёт, которую не успевает убрать языком, ведь им хочет в тело омеги вцепиться. Чимин жадно в губы его цепляется, а омега отвечает, хватая своими руками его за шею, разрешая делать с ним всë, что угодно, ведь всё это, что бы ни творил альфа, до безумия омегу доводит, и это обоим им нравится. Чимин кладёт свою руку ему на бедро, поднимаясь выше к ягодице, сжимая её, в поцелуе простанывает, не веря в то, что делает это с Ангелом, в душе балдеет от того, что это лишь начало, а их ещё бешеное пекло впереди ждёт, которое Чимин с удовольствием будет создавать, давая попробовать омеге на вкус этот грех.
Альфа добирается к шее омеги, внюхиваясь в неё, слыша то, что так сильно манит его, что и привело в этот Рим и показало, кто на самом деле сакура и кому принадлежит этот омега. Чимин всех своих чертей выпускает, показывая омеге, что он ночью правит, а Юнги лишь в губах его живёт, как когда-то альфа дал ему воздух своими устами, и теперь омега не может прожить без них, тот момент дал знать всем, что Юнги не сумеет без него дышать. Сегодня ночью вновь эта душа спасла его сердце, потому что оно Оборотню принадлежит, вот он и пришёл по его душу, чтобы отобрать, чтобы взять её в своё владение, в свои лапы, а не отдать в руки смерти.
Чимин стягивает с омеги эту дурацкую ткань на его плоти, которая так им обоим мешает, альфа начинает себе зубами помогать, чтобы поскорее увидеть это сияние его тела, чтобы ослепнуть, а потом до крови в глазах пытаться продолжать смотреть сквозь слепоту на этого Ангела, который к соблазну искушает альфу, говоря, что это навеки. Они не оставят это всё, что сейчас происходит, сегодняшней ночи, они заберут это всё с собой в завтра, чтобы целовать друг друга не только под сиянием луны, но и под солнцем, под дождём и кровью, капающей с их тел, когда их убивать Вселенная будет. Впервые альфа чувствует себя счастливым, ибо получил, что хотел, не смотря на все годы, которые мучали его, доводя до смерти, сейчас он доволен, что прошёл те пытки, ведь знает, ради кого, ради чего, для того, чтобы сейчас новое создавать.
Альфа снял с Юнги его халат ночной, начиная блуждать своими руками по его телу, задыхаясь в его губах, шее, делая их мокрыми от своих губ, но омега уже давно везде мокрый, дрожит в его пытках. Если бы Чимин не держал его за талию, то омегу бы уже ноги не держали и он упал бы под землю, ища там свой грех, к которому можно было бы вернуться. Чимин в пути губ своих осматривает плоть омеги, жадно выцеловывая его, начиная с шеи, заканчивая талией, которую он зубами прикусывал от голода. Поры альфы во всём теле лопались от желания поскорее исследовать всего омегу, чтобы приступить к самому интересному. Чимин балдел, когда Юнги стонал от его действий, держал его за широкую спину, когда он наклонился, чтобы расцеловать всё его тело, добираясь к ягодицам, которые альфа жадно губами сминал.
Юнги держится за шею альфы, который сейчас в его шее купается губами, делая её влажной, доводя омегу до лужи, превращая его во влагу. Омега голову задирает, закатывая глаза, видя на ночном их небе луну, которая тоже завидовала их жаре, но ей оставалось молча наблюдать, пытаясь сделать их тела холоднее от зависти, но их нельзя было остановить. Он тянется к пояску халата альфы, чтобы раскрыть его и на тело Чимина посмотреть, от которого вчера глаз оторвать не мог, не догадываясь о том, что на следующую ночь будет такое вытворять с этой плотью. Когда Юнги притрагивается к Чимину, берётся за его пояс на халате, то альфа хватает его за руку, отстраняясь от шеи омеги, смотря хитро в его глаза, сжимая его ладонь, давая знать своим выражением лица, что он будет действовать, но омеге плевать, он привык, что ему все повинуются, значит, и этот воин должен тоже его желания выполнять.
А Чимин, как самый настоящий раб, в руках слабеет, когда Юнги обманом его в поцелуй заводит, чтобы отвлечь и открыть халат, куда он в тело альфы нырнëт и заставит своим обнажённым телом альфу правильные движения делать. Юнги так и делает, открывает халат, пропуская туда свои руки, кладя ладони на его сильную грудь, тянется к шее, притягивая её к своим губам, чтобы дать оставить там свой след и чтобы все омеги знали, кому этот воин принадлежит, — омеге из Рима, который ещё с самого детства был ему судьбой писан.
— Боже, Юнги, знал бы я, что со мной такое в Риме случится, я бы уже давно здесь был, прибежал бы, как пёс, — шепчет ему сквозь поцелуи альфа, кусает его за скулы, тяжело дыша, чувствуя руки Юнги на своём торсе, позволяя ему делать всё, что угодно, лишь бы не прекращать, ведь альфа скулить начнёт.
— Ждать меня так долго заставил, бездушный, — омега отстраняется от альфы, блуждая своими жадными глазами по плоти Чимина, поднимая их на него, который губы приподнял, видя, как тот играет с ним похотливо, желает большего. Им плевать, что они в саду у озера на виду у неба, луны и звёзд это хотят совершить, их не волнует, что напротив них окно Чонгука, который сейчас, наверное, спит в объятиях с Тэхёном.
— А как же Каин? — припоминает Чимин, зная, что это ещё с самого начала было ложью, ведь то, что сейчас творит эта душа омеги, вряд ли говорит о том, что ему кто-то ещё другой нужен, альфа просто хочет услышать из его губ ещё раз, что ему лишь один альфа сейчас нужен, которому он этот шанс и даст.
— Ты так ещё и не понял? Я хотел, чтобы ты думал, что я не самый последний и у меня тоже есть к кому ночью прийти, но вышло так, что этим я тоже тебя ревновать заставил, поэтому один один, — игриво улыбается, заманивая альфу на искушение, тот хочет расплаты за ревность, которую он за сегодняшний день почувствовал и омеге тоже этого дал.
— Тебе удалось меня позлить, малыш, — Чимин делает шаг к омеге, а тот, играя с ним, отходит на шаг назад, но это альфу не останавливает, он получит своё, как бы ни управлял им этот омега.
— И ты покажешь мне свою злость? — Юнги ступает одной ногой в воду, которая уже не тянет его ко дну, это сейчас Чимин делает своими глубокими глазами, которые жадно его плоть пожирает, а ещё и зубами хочет, что сейчас и будет происходить, ведь он покажет ему, каково это — быть злым, когда тебя ревновать заставляют, нежелание делить своё ещё с кем-то.
— Я же вижу по твоим глазам, как ты этого хочешь, — Чимин вплотную подходит, загоняя омегу в воду, куда альфа тоже заходит, ощущая в ногах прохладу, но они оба знают, что телами друг друга они согреются. Сожгут друг друга.
— Хочу, — уверенно шепчет ему сквозь дрожания в губах Юнги, на что Чимин берёт его руки в свои, кладя их себе на грудь, грея, а потом свои ему на талию кладёт, приподнимая, подхватывая за ягодицы, держа на руках, заходит в воду, чтобы скрыться от лишних глаз, которым это может не понравиться. Пускай единственный ветер ласкает их души, а они — уже друг друга.
Чимин целует эти ещё никем не целованные губы, кусает нетронутую шею, блуждает руками по его плоти, которую ещё никто не ласкал. Чимин будет первым. Этот омега теперь принадлежит одному альфе, воину, который ранее рабом был, но рядом с этим омегой вновь в него превращается, ведь повиноваться любви своей хочет. А Юнги руками по телу альфы водит, пытается найти, за что удержаться, хоть его Чимин и держит в руках, но тот от того, что сейчас происходит, боится потерять равновесие и на дно опуститься, он к этому уже не готов, хочет продолжить то, что Чимин начал, хоть и ранее уже с жизнью хотел прощаться, а сейчас умоляет её идти медленно, чтобы они смогли дольше побыть в таком моменте жарком.
Чимин, держа нежное тело омеги на своих руках, приподнимает его, чтобы удобно обоим было, после чего медленно входит, смотря на реакцию Юнги, который цепляется за спину альфы, вдавливая в неё свои ногти, пальцами растягивая кожу, ощущая в себе альфу. Они теперь чувствуют, что вода вокруг кипеть начала от их действий. Чимин выдохнул тяжело, понимая, что он сделал то, чем так долго бредил, завоевал того, кто ему так долго во снах являлся, жить не давал, он искал его, хоть он на самом деле был так близко. Юнги выгибается на весу, останавливая рукой Чимина, держа её на его груди, смотря в глаза, давая знать, чтобы он немного привык к этому.
— Чёрт, я должен был не с этого начать, — злится на себя альфа, в последнюю минуту догадываясь, что он первый у омеги и сначала не мешало бы пальцами это сделать, чтобы не так болезненно для Юнги это было.
— Всё хорошо, можешь продолжать, — Юнги закрывает своим указательным пальцем губы Чимину, говоря, что он готов продолжать. Если бы альфа начал с пальцев, то через пару минут омегу нужно было бы собирать по кусочкам из-за того, что он расплавился в воде.
Чимин слушает омегу, бережно придерживая его на себе, медленно двигаясь в нëм, наблюдая за его губами, которые постоянно открываются, когда хотят выпустить хриплый стон, который Чимин сразу же своими устами его прячет, делая так, чтобы он задыхался. Альфа растворяется в его теле, ощущая его полностью, чувствует самые дикие ощущения, которые дерут его душу на куски, вынуждая лезть ещё глубже и брать грубее, но Чимин не слушается этих чертей, он смотрит лишь в глаза любви своей и видит там приказы, после чего и выполняет. Юнги купается в чужом теле, ощущая прохладную воду на своей плоти, но из-за Чимина он в ней расплывается, как лужица. Они оба дрожат не от холодной ночной воды, а друг от друга, видят в глазах красный цвет и заставляют себя действовать.
Юнги прикусывают губу до крови, которую сразу же слизывает альфа, шепча ему в губы, что теперь и он попробовал его кровь на вкус, как и тогда он его, когда розу в зубах держал, на шипах которой были его капли. Кровавые губы Юнги обмазывают шею альфы, омега метит своей кровью своё, чтобы все вокруг знали, чей этот воин, а кто хоть пальцем своим к нему коснётся, лично будет знаком с когтями Мин Юнги, который глаза выцарапает любому омеге, который посмел смотреть на того, кто служит другому омеге, кто отдал свою душу в плен сакуре. После этой ночи Юнги больше никогда не отвяжется от воина, так было судьбой написано, что этот омега до конца дней его мучить своей любовью будет, а Чимин и не против, он об этом мечтал, молил небеса, чтобы это хотя бы ночью во сне приснилось. Сначала альфа проиграл, думая, что это омега Чонгука, потом выиграл, когда узнал в веснушках Ангела своего Тигриско, за которым всё-таки бегает, как и предвещал малыш.
— Помнишь, как ты смеялся, когда я говорил, что ты ещё за мной бегать будешь, когда я подрасту? — Юнги сам уже двигаться на альфе начинает, не боясь быстрого темпа, а Чимин вспоминает тот день, когда даже представить не мог, что и правда будет бегать за этим сокровищем, ни с кем не хотя делить, жадно сохранять его возле себя, не позволять никому смотреть на своего омегу, даже к ночи ревновать, которая дует своим тёплым ветром на его нежную кожу, которая теперь лишь губам альфы принадлежит.
— А теперь меня за тот смех ты красотой своей наказываешь, поверь, я за это года три расплачивался, живя в одиночестве, слыша в воздухе сакуру, к которой прикоснуться невозможно, найти и увидеть. Я с удовольствием шёл на новую войну в надежде там тебя найти, но ты был так близко к моему сердцу, — Чимин заставляет своим толчком Юнги в спине выгнуться и темноту в глазах увидеть. У альфы внизу живота сильный узел завязался, который мучает его и вынуждает на скорость, ведь дышать с этим тяжело, а в губах омеги он теряется и утопает. Чимин с острыми зубами кусает плоть омеги, набирая темп, чувствует, как руки Юнги раздирают его кожу, таким образом только больше доводя до бешенства альфу, из-за чего он хватает руки омеги и крепко держать начинает, чтобы уже самим управлять им начать.
Чимин ставит омегу на ноги в воду, меня позу, разворачивает его спиной к себе, одной рукой держа за талию, второй за шею, грубо входя в него, делая резкие движения, разводя волны воды вокруг себя. Юнги открывает рот, вскрикивая, но альфа ему не разрешает, закрывает рукой его губы, начиная вылизывать его шею, ищет место для будущей метки, которую в порыве эмоций и страсти сделать может, из-за чего Чимина точно сожгут в центре города за то, что обесчестил первого омегу в Риме.
— Поставь мне её, Чимин, — вырывается из его хватки омега, умоляющим голосом произносит, но альфа не останавливается, он его грубее берёт, ненасытно, боится, что сейчас кто-то отберёт; наедается, ведь был голодным много лет, зверя своего на цепи долго держал, пока его не нашёл и не сорвался. Украл у омеги его чистоту, его невинность, сожрал, как зверь голодный, да и омега так же отдался тому, от кого ноги после первой встречи подкашиваться начали и альфу просить.
— Ты хочешь, чтобы Чонгук меня собственными руками порубил? — смеётся альфа, разворачивая омегу к себе лицом, берëт его щёки себе в руки, целуя в них.
— А если так попрошу? — омега руки альфы себе под ягодицы кладёт, прося поднять его, на что Юнги сам насаживается на Чимина, красивыми движениями выманивая у него для себя метку.
— Не дразни меня, — дрожит альфа, когда его вновь омега возбуждает, в душу лезет, ненасытно хочет. А ведь правда, один раз попробуешь, а на следующий ещё больше захочешь. Оборотень плоть Ангела присвоил, познал и осквернил. Чимин телом чужим теперь владеет, он получил то, о чём так долго мечтал.
Это Ангел Оборотня взял в плен.
* * *
Чонгук не спал, он всю ночь смотрел на спящего омегу, который спрятал свое лицо на груди альфы, но Чону всё равно удавалось рассмотреть это чудо, погладить его по щекам, полазить пальцами по губам, мечтая их ещё и поцеловать, но боялся нарушить сон. Альфа аккуратно, чтобы не разбудить Тэхёна, встал с постели, набросил на себя шелковый халат, вышел на балкон, который уже был открыт и в помещение пускал свежий воздух ночи, который какой-то ещё страстью пах. Чонгук выходит на балкон, упирается руками в поручень, осматривая двор, который ярко луна и звёзды освещали. Сзади альфы стояло кресло, на которое Чонгук сразу же присел, наблюдая за этим так же, как и луна.
— Что и требовалось доказать, — смеётся Хосок, войдя к Чонгуку на балкон, но этим он внимание Чонгука на себя не перевёл, ведь тот смотрел на более интересный момент. Хосок тоже это увидел, когда из купальни возвращался, вот и решил наведаться к брату, чтобы поделиться своими эмоциями тоже.
— Я ему челюсть сломаю, — сжимая кулаки, произносит Чонгук, но видя, какой влюблённый Юнги, успокаивается, ведь понимает его. Все они знали, что так будет, просто не ожидали этого так быстро.
— Остынь, Чимин — хороший альфа, — Хосок хорошо знает этого воина, он даже в глубине души безумно рад, что они нашли друг друга, ведь альфе сразу тот Каин не понравился, когда Чон увидел его, тихий, но в тихом омуте черти водятся, поэтому пускай будет лучше давно известный им Чимин, чем какой-то стражник, причём Юнги без ума от Пака.
— Сам когда-то говорил, что Юнги никогда Чимину принадлежать не будет, ведь рабам нет такой милости с владыками быть, — смотря на то, что делают Чимин с Юнги в озере напротив его окна, произносит с улыбкой Чонгук, вспоминая дикую ревность Хосока, когда Юнги постоянно говорил, что Чимина любит и быть с ним, когда вырастет, хочет.
— Ты этот принцип сломал, — больше ничего сказать альфа не может, ведь против любви их не пойдёт. Если они полюбили рабов, то что уже поделаешь, Чонгук первый сломал этот злой фундамент, а за ним всё, как домино, посыпалось.
— Это не я, это любовь сломала нас, — правильными вещами говорит Чонгук, на что Хосок лишь смеётся, наверное, в защитной реакции прячется, ведь не знает любви, вот и не понимает и дико хочет её познать, понять сердца братьев своих, что они ощущают. Как они сами рабами становятся от этой любви? Хочет тоже услышать её шепот, как она на колени перед своим истинным заставляет упасть, как приказывает у ног лежать. Старший тоже этого хочет, но боится, что это сделает его слабым, из-за чего он власть свою потеряет, хоть и ошибается так глубоко, не зная, что самая настоящая власть — это любовь.
— Чимин уже давным-давно не раб, Чонгук, а родился им он или нет, это уже не моё дело, мы тоже были по мнению отца его рабами, но мы смогли встать против его режима и освободились, так я и этого альфу освободил, — Хосок больше никому не позволит назвать Чимина рабом, ведь после того, как альфа впервые прикрыл своей спиной жизнь Хосока, тогда Чон и начал делить свой трон вместе с Чимином, одну империю, весь мир, хоть и сначала Пак Чимин был главным воином в его империи, но этот момент всё изменил, и Чимин стал вторым правителем Эдема.
— Что будем делать? — смотря на эту картину мира, произносит Чонгук, обращаясь к брату, который довольно Чимина осматривает, прищурив глаза, чтобы издалека увидеть, всё думает о том, что добился своего, нашёл то, к чему так рвался, а Хосок не догадывался, лишь их совместный завтрак ему немного странных мыслей дал. Но то, что он увидел ночью, идя из купальни, всё подтвердило.
— Наблюдать, как они пытаются это скрыть и спрашивать, как дела у сакуры, — смотря на улыбающегося Чонгука, довольно произносит Хосок, понимая, что этим двум не удастся это скрыть, ведь они достаточно увидели, чтобы понять, кто есть кто. Поэтому братья будут ждать, пока им скажут об этом, а если нет, то они просто будут верить в их ложь, зная правду.
— А если утром признаются? — запасаясь планом «Б», спрашивает у брата Чонгук, вызывая у него задумчивый вид.
— Тогда сыграем самую большую свадьбу во всей Римской империи, — поднимая кулак вверх, отвечает Хосок.
— Но, зная Чимина, который помнит все мои слова о том, что он никогда не будет с ним, что он не достоин Юнги, он будет молчать и хранить это всё в тайне, боясь, что мы с тобой не дадим им волю на их любовь, — меняя своё настроение, хмурится Хосок, поворачивая свою голову в сторону покоев, смотря на постель, на которой крепко спит омега Чонгука. — И как тебе это сокровище? — продолжает косить туда альфа, привлекая внимание Чонгука, который недовольно наблюдает за выражением лица брата, который пытается что-то высмотреть у спящего омеги.
— Не смотри туда, — приказным тоном произносит, своё защищает, а брат слушается Чонгука, слыша в его голосе серьёзность, а без второй руки Хосок остаться не хочет.
— Да не съем же, — поправляя влажный халат, закатывает глаза альфа, упираясь спиной в балюстраду и стоя лицом к брату, закрывая всё то, что происходило сзади.
— Так тебе и поверил, не зря же тебя Зверем прозвали, — Чонгук осматривает руку брата и просветляющееся влажное тело из-под его халата.
— Твои зубы острее, Чимин рассказывал, какие следы на теле омеги ты оставил, — на что Чонгук тянет свою голову в сторону покоев, где спит его Тэхён, которому он много раз больно сделал, за что и себя наказал. Он понимает, о чём Хосок, Чимин успел увидеть те шрамы на теле омеги в ту ночь. Эти шрамы Чонгук вечность будет вылизывать, вымаливая за эту дурь совершëнную у омеги прощение, даже в новых мирах, новых телах, новых Вселенных.
— За это я уже поплатился, — поднимает рукава Чонгук, показывая свои глубокие шрамы, которые где-то местами ещё не затянулись; если бы не голос Тэхёна, который появился к нему в тот день от страха за альфу, то Чонгук бы глубже лезвие сунул, за то, что сделал больно омеге, которого любимым называл. Хосок смотрит на раны брата, видя в них почерк Чонгука.
Это единственное, что Дьявол попросил за их любовь — кровь. В следующий раз попросит жизнь, а чья она будет, неизвестно.
* * *
— Обещай, что утром зайдëшь ко мне, — влажными ногами шагает по траве Юнги, прячет свое мокрое обнаженное тело сухим халатом, а альфа спешит за ним, струсив со своих волос капли воды.
— Обещаю, — довольно произносит альфа, перед этим еле отказавшись от того, чтобы пойти в покои Юнги, чертовски хотел, но объяснил омеге, что на утро от Хосока будет много вопросов, а он боится проговориться, они ведь часто обсуждают свои ночи с омегами, и он может заговориться и сказать лишнего, выдав все карты.
— Сладких снов, любовь моя, — доходя до дворца, произносит Чимин, входя внутрь, целует омегу, нехотя отпускает, и тот спешит к ступенькам, останавливаясь на них, тихо произнося тоже: «И тебе, Вселенная моя», слегка улыбается, не хочет уходить, но думает о следующем дне с ним и сил набирается, медленно разворачивается и спешит в свои покои, чувствуя, как альфа глазами его плоть сушит от влаги.
— Вселенная, — довольно произносит Чимин, удовольствие получает, он освобождён от капкана желанной любви и попадёт в новый, намного приятнее.
Оборотень освобождён от цепей.
Те цепи сам Ангел зубами рвал.
* * *
Чимин с самого утра встал, чтобы подняться на этаж к Юнги, и время, оставшееся до завтрака, потратить вместе, в том положении, в котором им нельзя быть у всех на глазах. Альфа ночь не спал, довольно лежал на постели и думал о том, что между ними с омегой произошло, улыбался, смотря в потолок, мечтая вернуть хоть на секунду тот момент, чтобы ещё раз попробовать омегу, но понимал, что это не прекратится, пока он дышать не перестанет, поэтому спрятал свою жадность и ожидал утро, чтобы, как вор, пробраться к нему в покои и ухватиться за его губы, будучи будто из голодного края. Альфа был во дворе утром, проверял в конюшне свою лошадь, которая кроме него больше никого воспринимать не хочет, поэтому, чтобы она никого не убила, Чимин был вынужден напугать её сам, конечно же, не забыв вырвать розу для своего омеги.
Сейчас альфа стоит за его дверью, которую раньше охранял какой-то Каин, которого Чимин так и не увидел и не увидит, пока он вместе со своим Тигриско, которому душу греет и сердце целует, а если встретит, то глазами убийственными даст знать, чей этот Ангел на самом деле, а если не дойдёт, то Чимин лично наградит его полномочиями присматривать за его лошадью, которая покажет ему мощь своих копыт.
Чимин, держа в пальцах красивую розу, которую сорвал с мыслью о Юнги для него, стоит под его дверью покоев, не может успокоить уголки губ, которые постоянно поднимаются, ведь альфа понимает, что сейчас увидит эту драгоценность, обнимет, поцелует этого омегу любимого, ради которого так долго утра ждал.
Сейчас время предательски медленно идёт, когда альфа увидеться с ним хочет, а когда ночь наступает, то оно, играя с ними, плывёт со скоростью света, обещая, что даст им побольше времени в следующий раз, который может и не наступить. Чимин складывает пальцы в кулак, проводя им по каменным дверям, после чего двумя пальцами тихонько стучит, в надежде, что омега услышит его и откроет, но по ту сторону лишь тишина, что вынуждает Чимина ещё раз постучать, только на этот раз уже громче, но не успевает альфа сделать это, как двери открывает Юнги и втягивает альфу внутрь, прижимая его к стенке, держа свой указательный палец на его губах, прищуривая глаза, осматривает своего воина, а потом спешит обратно к выходу, смотря, нет ли там никого, после чего закрывает двери, и, довольно складывая руки на груди, начинает улыбаться, как будто ничего странного только что и не произошло. А Чимин заворожëнно смотрит на Юнги, который ухватился за него так, что аж хруст в спине почувствовал, когда омега в стенку его толкнул.
— Почему ты такой громкий? — шепчет Юнги, поднимая брови, на что Чимин вертит глазами вокруг, думая, что здесь кто-то есть, если омега хочет от него тишины.
— Я не вовремя? — альфа тоже шёпотом произносит и делает шаг вперёд, чтобы быстро уйти к двери, если омега скажет, что да.
— Нет, конечно, я тебя ещё с ночи жду, а ты такой не пунктуальный, — хмурится омега, делает к нему шаг, а Чимин облегчение получает, расслабляется и делает к омеге тоже шаг, чтобы так же, как и он только что, его к стенке прижать, но спину не сломать, ведь ему эти косточки ещё нужны.
— С ночи? — Чимин игривым голосом произносит, протягивает к его плечам свои руки, одной ложится на его талию, второй обманом тянется к щеке, но тоже вжимается ею в его талию и притягивает к себе, разворачивая на своё место и тянет его к стенке, вжимая в неё, омега видит в глазах и в действиях Чимина свой почерк и проигрыш тоже.
— Ну Чимин, — не успевает договорить омега, как альфа своим указательным пальцем накрывает его губы, машет головой, говоря ему этим, чтобы не говорил. Пак достаёт из-под туники розу, которую спрятал сразу же, когда Юнги открыл двери и затянул его в покои. Чимин вдыхает аромат розы, после чего, держа своим торсом омегу под своим напором, кладëт цветок ему в волосы, уже без обмана тянется к его щеке, которую пальцами ласкать начал, а потом и к губам, вот только не пальцами, а своими устами, беря их в свой плен, нежно сминая, давая знать, как долго он ждал это утро и сколько раз он себя сдерживал, чтобы не прибежать, как пёс, ночью, чтобы быть точно успеть.
— Пойдём? — спокойно отстраняется от омеги Чимин, облизывая только что целованные губы, удивляя Юнги, который ещё от поцелуя отойти не может.
— Куда? — Юнги подаёт всё равно свою руку альфе, который просит своей, не зная, что задумал этот воин. Чимин хватает его руку в свою и выводит из покоев, пугая этим Юнги, который сразу же тормозить начинает ногами, боясь, что этот альфа сейчас глупостей наделать может раньше времени.
— Есть одно место, о котором даже твои братья не знают, в самом дворе дворца, — успокаивает альфа омегу, ему удается его даже заинтересовать, после чего Юнги даёт разрешение своему телу идти за Чимином, который своей широкой спиной закрывал хрупкое тельце Юнги от чужих глаз, которые всё равно появлялись у них на пути с утра; однако бетам, воинам и наложникам нет до них дела, когда у них на пути становится воин Пак Чимин с самыми грозными глазами, но когда они смотрят в глаза своего омеги, то становятся самыми любимыми и глубокими, в которых можно увидеть будущее их судьбы. Всё равно там есть любовь, потому что если уже можно увидеть их завтра, значит, всё прекрасно, ведь без любви они никто, не выживут.
Они оба выбегают из дворца, Чимин, зная, куда вести, бежит в утренний сад, который пахнет розами. Альфа крепко держит омегу за руку, которого всё равно позади слегка сдувает ветер в его ночном халате. Чимин переводит омегу через узкий деревянный мостик, под которым шумит глубокий ручей, спускаясь вниз по разрушенным каменным ступенькам в глубь забытого сада, вход в который закрывают высокие кусты, там темно из-за низины и высоких кустов, которые не дают пробить солнцу эту местность. Альфа доходит до окраины, открывая вид омеге на всеми забытую часовню, которую Чимин впервые увидел, когда возвращался с похода, когда приближался с Чонгуком и Хосоком к воротам дворца, братья ушли, а Пак издалека увидел, как что-то от огня пылает, вот и направился туда. Этими неизвестными ходами он попал в какие-то заросли, увидев Миреля, который уничтожал часовню, смотря, как она горит, после чего ушёл, когда к нему прибежал Фи и оповестил о том, что прибыли его дети.
Но Чимин, когда альфа покинул это место, сразу же начал действовать, тушить огонь, найдя кувшин в конюшне, принося воду из ручейка, туша часовню, ему удалось её спасти, после чего он часто сюда приходил, чтобы спрятаться от всех. Он так и не узнал, почему Чон Мирель хотел уничтожить это место, больше не видел его здесь, наверное, он был уверен в том, что это место уничтожено, может, он боялся Бога, вот и не приходил сюда больше, думал, что таким образом Его убьёт и будет жить вечно, взяв и небесную власть в свои руки, но всё равно за всё был наказан. Теперь это место ничейное, о нём никто, кроме Чимина не знает, теперь и Юнги будет знать, куда ходил ночами альфа, чтобы успокоить своих псов в душе, которые крови хотели, гневу поддавались.
— Что это за место? — заворожëнными глазами смотрит на это всё омега, подходя ближе к часовне, проводя пальцами по драгоценным камням, от которых хотели избавиться, но они выдержали, благодаря тому, что Чимин спас это место от смерти. Пак Чимин любит спасать что-то от её лап.
— Живёшь здесь больше, чем я, но не знаешь? — поднимает бровь альфа, зная, что об этом месте даже братья его не знают, ведь он не говорил о нём никому, ведь не хотел, чтобы это тогда вновь до Миреля дошло и часовню вновь уничтожили. Поэтому это место принадлежало лишь ему и его душе, где он мог уединяться со своими мыслями.
— Я много о чём не знаю, Чимин, — хмурится омега, разворачивается лицом к альфе, грустно взглядом по его профилю проводя, на что Пак подходит к нему, притягивая нежное тело к себе, грея своим.
— Я просидел в четырех стенах, не зная о том, что за их границами, не зная любви, но при появлении тебя в моей жизни всё изменилось, я и от любви сгораю, и с тобой всё новое познаю, — Юнги кладёт свои руки ему на торс подтянутый, смотрит лишь на свои руки, которыми касается его тела, но альфа хочет, чтобы на него, поэтому поднимает пальцами его подбородок на себя, заставляя эти диаманты в его глазах на него лицезреть.
— Не переставай улыбаться, я в твою улыбку и влюбился в первый день нашей встречи на тех ступеньках, не рань моё сердце, когда грустишь, — Чимин притягивает к себе, в шею шепчет, вдыхая чужой запах, такой желанный и любимый, который ещё с первого дня разлуки с Римом ему покоя не давал, за нос водил, манил по всему миру, на каждую войну заставлял идти, лживо говоря, что воин найдёт там того, кого надо, хотя на самом деле любовь его была так близко, там, откуда он и убежал на новые земли, которые хоть за ничего не нужны ему. Любовь любую великую империю повалит, ведь она власть и есть. Она людьми владеет, на колени ставит и голову заставляет склонить перед тем, от кого так без ума, и о смерти думать, если не видишь будущего с любимым.
— А я сперва не поверил тебе, когда ты сказал, что из омег тебе нужен именно я, мне казалось, что ты шутишь, — уже начинает улыбаться омега, показывая эту красоту Чимину, для души которого это лучшее средство быть счастливым. Омега подходит к входу этой часовни, трогая её богатство, которое хотели уничтожить, на пальцах от касаний камней остаётся сажа, а внутри не так всё и уничтожено, всё так же лежит вокруг на земле солома, с помощью которой Мирель тогда хотел сжечь это место, но Чимин всё потушил, чтобы хоть где-то ночью спрятаться от дня. Вот это место, где прятался Оборотень.
— А я не поверил твоим глазам, которые смотрели заворожëнно на моё обнаженное тело и хотели попробовать меня целиком, — припоминает тот неловкий момент Чимин омеге, из-за чего Юнги поворачивает свою голову, смотря на альфу через плечо, заманивая его внутрь часовни, чтобы показать, что его глаза не врали, а смотрят так жадно постоянно, потому что голодные, в данную минуту тоже, и альфа это чувствует. Это он по его словам сразу понял, когда тот в покои его затянул и сказал, что целую ночь ждал его. Альфа, ехидно улыбаясь, следует за омегой, заходя в помещение, внутри которого повсюду под ногами была солома, где-то целыми тюками, а потолок полностью покрыт золотом. Когда-то здесь молились Богу, делая это место великим, чтобы показать небесам своё уважение. Но правитель бывший думал, что, уничтожив это место, он и над Богом власть возьмёт, чтобы жизнью управлять, но Дьявол оказался сильнее.
Сын его и погубил, которого он сам же Дьяволом и прозвал.
— Знаешь, зачем я тебя сюда привёл? — теперь Чимин играет с ним, идёт на него, заставляя омегу шагать назад, боясь следующих действий альфы, который что-то задумал, но всё, что бы это ни было, понравится Юнги. Теперь Чимин заводит его вглубь, медленно идёт на него, ищет ту самую стенку, к которой можно прижать омегу, чтобы не убежал, но таким способом он власть над омегой всё равно не получит, ведь проигрывает каждый раз, когда Юнги в его глаза смотрит, а там поражение видит, теряя сначала власть над собой, давая управлять своим телом Юнги.
— Покажи, — омега вновь бросает вызов сам себе, таким тоном просит, как и вчера ночью, когда просил показать, как целовать правильно нужно, а сейчас Юнги этим словом за горло Чимина взял, душить начал и одновременно просить вещи снять, которые их тела жгут, пеплом любви оседая на их сердцах.
— Заставь, — раз Юнги первым начал, значит Чимин будет играть в его игру, дразня его. Альфа на него идёт, доходя до стенки, в которую вжимает хрупкое тело Юнги, рукой начиная блуждать по его шее, доходя до талии, сжимая её в своих пальцах, видя в глазах омеги большое желание окунуться в альфе.
— Возьми меня немедленно, — приказным тоном, как и любит Чимин, что голову его с шеи рубит, как же ему нравится такой омега, когда он просит; а когда приказывает, и то, и другое Чимина душить начинает, заставляя его колени дрожать, а душе стонать от превосходного Юнги, который во всём хорош. Чимин слушается свою любовь, выполняет его приказы, если говорят взять, то возьмёт, но с любовью, хоть он и Оборотень, но плоть как мясо не берёт. Чимин наклоняется к Юнги, целует его, но вспоминает, как тот просил его взять, поэтому загорается сильнее, становится грубее и настырнее. Раздевает омегу в ходе поцелуя, впервые радуясь, что солома под ногами пригодилась, на которую и положил альфа Юнги.
* * *
— Ну и зачем ты меня сюда привёл? — натягивая на обнажённое плечо ночной халат, Юнги смотрит на альфу, который заправляет тунику под пояс, удивлённо смотря на омегу, который не отстаёт от него и пытается узнать, зачем же он здесь, что очень смешит Чимина.
— Обсудить пунктуальность, — смеётся альфа, подавая омеге руку, в голове считая время, чтобы успеть на завтрак, поэтому вынуждает Юнги, чтобы они уже спешили, чтобы успеть хотя бы переодеться.
— Показать, — исправляет его Юнги, поправляя розу в своих волосах, которая шипами хорошо прикрепилась к нему; омега берётся за руку Чимина, который медленным шагом выводит его из этого места, но когда они были уже во дворе дворца, то альфа перешёл на медленный бег, чтобы их никто лишний не увидел.
— Чёрт, там Каин, — Юнги вертит головой, видя возле входа во дворец его ухажёра, на что Чимин сразу же остановился, чтобы увидеть этого гада, который посмел просить у его Ангела шанс, которого никогда не будет для него, ведь его воин отобрал.
— Не останавливайся, бежим, — Юнги сжимает в своей руке ладонь Чимина, пихая его своей грудью, альфа всё равно успел увидеть лицо этого Каина, но Юнги не дал ему к нему подойти, чтобы никто не знал, что его сердце уже занято, но они ошибаются, о них уже знают, ведь это так очевидно.
— Надо же, какие ненасытные, — Хосок подходит к балкону, видя Чимина с Юнги, которые бегут во дворец в надежде, что их никто не увидит. Чонгук подходит к брату, сразу же поняв, о чём он, смотря на этих влюбленных, которые каждую минуту боятся потерять.
— Завидуй молча, — обнимает Чонгук брата, стуча ладонью по его спине. Они оба всю ночь не спали, Хосок провёл время с братом на балконе, говоря обо всём, что было у них на душе, вспоминая всё, что их мучило или смешило.
— Должен тебя оставить, а ты буди своего омегу поцелуями, встретимся на завтраке, — Хосок подаёт взглядом на спящего Тэхёна, который уже ждёт губы альфы на своих во снах, а Чонгук, проводя глазами брата, бросает взгляд на постель, на которой спит его счастье, к которому он сразу же медленными шагами начал идти. Альфа садится на постель, протягивая к омеге руку, поглаживая его по щеке, наблюдая, как Тэхён начинает чувствовать это и просыпаться.
— А я хотел разбудить своё Солнце поцелуями, — сонно произносит альфа, потирая пальцами под глазами, пытаясь разбудить себя, что сразу же видит омега, когда открывает глаза, осматривая лицо альфы, которое так сна и не познало.
— Что же мешает это сделать сейчас? — потягивается омега, принимая сидячее положение, видя из открытого балкона, что уже утро, которое зовёт на завтрак, а он ещё в постели ожидает того, чем заманил его Чонгук и не выполняет.
— Наверное, прекрасные глаза моего Высочества? — Чонгук пару секунд смотрит в его глаза, но потом ныряет к омеге, притягивая его к себе, падая на локти, целует эти сочные губы, понимая, что вкуснее такого завтрака больше ничего нет, теперь нет смысла идти есть, ведь альфа сыт от своего омеги.
— Почему твои глаза выглядят так устало? — кладёт свои руки альфе на щёки Тэхён, всматриваясь в его зрачки, которые моментально расширяются, видя перед собой такую красоту.
— Берёг твой сон, боялся уснуть, чтобы не позволять темноте наблюдать за тобой, ведь на это лишь я имею право, а потом пришёл Хосок и помогал мне, — обнимая своими пальцами руки омеги на своих щеках, отвечает альфа.
— Он хороший брат, — довольно произносит омега. Ему приятно наблюдать за их отношениями, а ещё имеет много вопросов по поводу его руки, но боится спрашивать.
— Возможно, — говорит так, потому что знает желания брата, который давно Римом заинтересован, вот и пытается понять цель его визита. Возможно, пытается выведать сведения о его войске, а может, рассматривает территории, которые хочет соединить в одно целое с его империей, сделать так, чтобы два берега реки Тибр наконец-то были под одной властью, вот Чонгук и с осторожностью относится к словам Тэхёна, ведь не знает, какой нож в спину ему подготовит брат, но такие ночные разговоры с ним отвлекают Чона от негативных мыслей, заставляя себя думать о том, что это лишь его догадки Но альфа всё равно наготове, Хосок ведь знает, что брат ему никогда не отдаст свою территорию, поэтому будет нападать неожиданно и просчитав заранее. Но каких бы намерений у Хосока ни было, Чонгук всё равно любит своего брата, а воевать за свои земли и за свой народ будет, а особенно за город, который так нравится его омеге, Фелиции, ради которого он пойдёт на всё.
— У меня есть подарок для тебя, — целуя омегу в его нежные руки, спокойно произносит Чонгук, вызывая у Тэхёна много эмоций на лице, который провожает глазами альфу, который отстраняется от него и спешит к двери, которую открывает, и в неё заходят две беты с шикарным нарядом в руках, на что Тэхён аж рот открыл, увидев это.
— Нравится? — довольно произносит альфа, видя реакцию Тэхёна, получая от него кивок головой, на что омега даже с постели на ноги встал, чтобы подойти и вблизи посмотреть на эту красоту.
— Оденьте его, — приказывает Чонгук бетам, которые сразу же подбежали к Тэхёну, стягивая с него его ночную тунику, натягивая эту прелесть, а альфа сел на ложе, на котором лежали подушки с вшитыми красными камнями, наблюдая за происходящим.
— Скажите, если будет сильно сжимать, я ослаблю узел, — затягивая пояс на талии красной туники омеги, произносит бета, а второй наводит порядок с его волосами, где-то рисуя на глазах стрелки, губы намазав соком винограда.
— Мне удобно, — останавливает Тэхён бету, чтобы прекратила на том узле, в котором ему будет комфортно дышать. Беты отходят от омеги, открывая вид Чонгуку на Тэхёна, из-за чего альфа аж рот открыл от прекрасного вида своего брюнета кудрявого. Он у него и так прекрасный, это просто в который раз подчеркнули и так ненужными вещами. Тэхён и сам на себя смотрит с удовольствием, трогая руками наряд, на котором свисали рубины, а чёрный пояс подчёркивал его талию, чёрные стрелки делали его взгляд выразительным и более глубоким, манящим, а губы пухлее, в которые Чонгук сейчас с таким влечением хочет вцепиться, чтобы слизать всю краску с них, выпить весь сок.
Рубины на его длинном наряде — олицетворение чувственности омеги, это подчеркивает его нежность и незабываемую любовь, которая льётся из его сердца и течёт к губам своего альфы. Он такой же для Чонгука, как и этот камень, — цвета пламени, который возгорается в душе альфы, когда наступает ночь, когда утро сменяет темноту и когда вечность в их руках.
— Прекрасен, — подходит к нему альфа, берëт его руку и одевает на запястье омеги браслет с сапфирами, наблюдая за тем, как смотрит на него Тэхён, видит в его глазах блеск не камней, а его души.
— Я никогда не имел такого, не носил, не хотел, поэтому и не умею радоваться таким вещам, — грустит Тэхён, опуская руки, прекращая любоваться украшением, ведь знает, насколько оно ценный, хотя раньше мечтал о куске хлеба, хотел выжить до утра и проснуться вообще, где-то найти какую-то лужу и напиться хоть какой-то воды, что продолжают делать те в том месте, откуда его вытащил Чонгук.
— Я научу, — Чонгук знает, о чём сейчас думает омега, и он хочет, чтобы прошлое оставило его, а может, чтобы сам Тэхён отпустил прошлое, ведь это не даёт ему продвигаться вперёд. Чонгуку удалось избавиться от того, что держало его в плену, это должно случиться и с Тэхёном, а альфа поможет ему, его жизнь, которая была до, больше никогда не вернётся к нему. Чонгук не позволит думать ему о том куске хлеба, о котором он так мечтал в те голодные дни, он не даст ему вспоминать желанные дождливые дни, когда они все наконец-то могли напиться. Рядом с ним Тэхён больше ни в чём нуждаться не будет, он будет есть самую вкусную еду, пить самую чистую воду, носить самые красивые наряды, дорогие украшения, за которые Чонгук посылал купцов аж на край света, а некоторые украшения в какой-то империи, где он был в гостях, ему дарили вожди. Это уже не раб, это душа Чонгука, которая правит Дьяволом. Даже если Тэхён и считает себя рабом, то он должен знать, что он правит Чонгуком, ведь любит, а любовь на бешеную власть над человеком способна, а самое главное, что Чонгук это осознает и желает этого.
— Научи, — просит омега, принимая чужие объятия, ощущая спокойствие.
— Моя самая ценная драгоценность — это вы, — омега утопает в сильной груди Чонгука, слегка улыбается, давая знать альфе о своих чувствах и любви к драгоценностям, то есть к нему.
— Вновь ты со мной, как с рабом, — смеётся Чонгук, получая приятные искры в сердце от слов Тэхёна, целуя его в макушку.
— Прости, — ударяется носом об его торс, прячет свои глаза омега.
— Если поцелуешь, — после таких слов Тэхён бы таким образом вечность извиняться хотел бы, а Чонгук — чтобы омега делал ошибки.
— Заставь, — играет с ним омега, а альфа вспомнил своего повелителя, и, конечно же, повинуется. Чонгук понимает после приказа омеги, кто на самом деле тут им управляет.
Омега Дьяволом управляет.