Лаванда Дьявола покорила
— Они на вкус, как кровь, — в губы ему произносит альфа, потому что отстраняться не хочет, продолжает сминать его уста в своих, не замечая, что зубами поедать начинает.
— Потому что вы зубами пробуете, повелитель, — чтобы воздуха вдохнуть, омега просит отстраниться, но не успевает пустить нового кислорода в организм, как Чонгук жадно вновь на своё законное место возвращается, туда, где власть его заканчивается, где он становится рабом, который на коленях любви просит у повелителя своей души.
— Чтобы все знали, чей ты, кому принадлежишь, чьей любовью пахнешь, — тоже задыхается в чужих губах, себе и омеге дышать не даёт, но им обоим этот недостаток кислорода нравится, ведь в устах друг друга они новый находят, намного чище, горячее, который на ноги ставит и заставляет пробраться глубже, где есть любовь, которую когда-то под запрет поставили.
— Спасение для моей души, — немного останавливается, нежно сминая губы, ныряя в них, кусая, а омега не сопротивляется больше, повинуется, сам в поцелуй альфу заводит, потому что больше дьявольских клыков не боится, пробил всё, что есть грешным.
— Дьявольскую… — с инстинктом бороться сложно, Чонгук голову теряет, блуждая по сочным губам омеги, держа его на своих ногах обнажённого, трогая талию, в которую тоже губами впиться хочется.
И он наружу просится, чтобы не только ощущать, но и пробовать, поэтому уже свои когти прорывает сквозь чужую душу и начинает ласкать омегу, блуждая по его телу, желая залезть намного дальше. Чонгук внюхивается в шею Тэхёна, оторваться не может, целует её, к низу идёт, к ключицам, груди, плечам, а потом обратно к губам, делая там свои метки, чтобы все знали, чей этот омега, который совсем недавно рабом был. Альфа пальцами прикасается к его ягодицам, заставляя омегу дышать реже. Они оба задыхались, потому что хотели друг друга. Попробовать на вкус.
Какой же ты, Дьявол, на самом-то деле?
— Твой запах, Тэхён, я с ума схожу, — Чонгук носом утыкается в его шею, внюхивается, дышит, таким способом живёт, а ещё дуреет, ведь своё чувствует, то, что ему принадлежит душой, сердцем, телом, любовью.
— За что ты так со мной? — целуя его в шею, слыша, как омега стонет, альфа от запаха лаванды рассудок теряет, под его кожу залезть хочет, чтобы им вечность дышать, любить, жить.
— Самая жестокая война — любовь, блаженство, губы твои, запах… — прижимает к себе омегу, который скулить начинает и от непонимания глазами по торсу альфы блуждать, ноги его дрожат, а глаза напуганными становятся.
— Повелитель… — Тэхён отстраняется от императора, рукой дистанцию держит, глазами просит больше не прикасаться к нему. Омега сам сейчас своих действий боится, сдерживает свою голову, чтобы не нырнуть в порыв соблазна, зубами губы кусает, а второй рукой за живот держится, который внизу тянется и своё просит.
Альфа пугается, когда этот страх в глазах омеги видит, к нему руку протягивает, но тот назад тянется, не подпускает, напугано смотрит на него, скулит, сам себя не понимает, своих реакций боится. Свой запах реже чувствует, а в глазах альфы — огонь, которым он тело его поджечь хочет, а Тэхён ещё сильнее, но вот странные покалывания внутри кричат, чтобы он бежал, омега боится того, что с ним творится, как он меняется, когда рядом с этим альфой.
— Тэхён, почему ты боишься меня? — вторая попытка Чонгука прикоснуться к омеге тоже заканчивается поражением.
— Я не боюсь вас, повелитель, — с дрожью в голосе произносит Тэхён, а альфа ощущает, как трясутся ноги омеги, как он побелел в лице, периодически кусает свои губы и будто от боли скулит.
— Я сделал что-то не так? — только когда Чонгук хочет сесть в комфортное положение, омега слезает с него, отплывает на вторую сторону и как зверёк тяжело дышит, как будто хищника увидел.
«Вы заставляете меня потерять голову, мой повелитель».
— Я больше не буду кусать твои губы, — думая, что это из-за этого, уверенно твердит альфа, подплывая к нему, но омега возвращается на то место, где был раньше, хватает за бортом свой хитон, которым сразу же покрывает своё тело, и выходит из воды, в спешке направляется к выходу, скручиваясь от тяжести в низу живота. Омега выходит за двери, оставляя альфу в холодном и непонятном одиночестве. Да, омега готов вечность от его зубов острых страдать, которые в данный момент ему очень приятны, в которых он очень нуждается, но боится изменений в своём теле и убегает.
Чонгук лишь прислоняет свою ладонь к губам, которыми недавно тела и уст омеги касался, в пальцах запах его слышит, лаванды, которая голову сносит ещё сильнее, чем это было вчера. А омега забегает в покои Чонгука, где последнее время тоже живёт, вместе с ним спит, засыпает, когда он в щеку его целует и телом своим греет, а сейчас боится вдохнуть один воздух, который с ним делит. Его пугают желания его тела, разума, реакции тела, сердца и всё, что делает с ним альфа.
Омега садится на пол, упираясь спиной в двери, в кулак скулит от боли в животе, сидит с расставленными ногами, видя, как смазка прорывается наружу, а когда вспоминает всё то, что делал с ним Чонгук, то омега на потолок хочет залезть, чтобы сил набраться справиться со своими мыслями и желаниями. Омега трясётся в теле, в ногах, хочет подняться на них и вернуться к тому, кто губами ещё больше его к дрожи доводит, кто теплоту внутри сделает, а снаружи — жару.
В двери кто-то постучал и приоткрыл их, на что Тэхён двинулся к ним, закрыв обратно, думая, что это Чонгук, который учуял его запах, хочет взять его и соблазнить омегу. Тэхён поджимает коленки к груди, томно дышит в них, хочет пустить хозяина этой комнаты и разрешить сделать то, чего он хочет, на самом деле, больше хочет сам омега, ведь страдает от течки, которая тело его тянет к альфе и соблазна просит.
— Господин, не входите, — вновь в двери было пару стуков, он не сдаётся, всё прорывается внутрь. Тэхён просит не входить, ведь боится, что альфа накинется на него, а омега попросит его успокоить, тело до мурашек довести, а ноги не от страха и боли трястись будут, а от любви, которую Чонгук покажет ему.
— Тэхён, это Юнги, — вновь приоткрываются двери, а в промежутке появляется лицо омеги, который шёл к Чонгуку, чтобы сообщить ему, что он уже всё сделал к приезду брата, но когда услышал слова Тэхёна, то попытался пройти внутрь и выяснить, что произошло, почему омега не пускает альфу.
Тэхён, когда слышит голос Юнги, сразу же место меняет и проход омеге даёт, который в помещение заходит и к сидящему брюнету подходит, на корточки садится, видит его влажную ткань на теле, покусанные губы и резкий запах лаванды, который вчера ещё был по крайней мере для него не ощутим. Тэхён прижал коленки к груди, дышал в них, руки прятал под ягодицами, а глазами ходил по профилю Юнги, который выдумывал в своей голове, что этот аспид вновь такого натворил, что омега из-за этого так напуган.
— Почему ты так напуган? Этот Дьявол что-то сделал с тобой? — Юнги своей ладонью подбородок Тэхёна поднимает, лицо его осматривает, лишь на губах засохшую кровь видит, которую недавно пустил Чонгук, когда не губами, а зубами поцелуй пробовал.
— Юнги… — тяжело дыша, произносит Тэхён, как будто чего-то просит, но омега напротив понимает, что происходит, когда под Тэхёном влагу замечает. Вот к чему этот яркий запах, эти боли, резкое поведение и желание быть с тем, кто душу обнажает омеги и врывается туда своими Дьявольскими когтями, показывая нутру любовь.
— Он трогал тебя? — сразу же произносит Юнги, всматривается в лицо омеги, а Тэхён в них страх видит. Омега отрицательно машет головой и от незнания, куда себя деть, изгибается прямо на месте от боли и желания вернуться к Чонгуку.
— У меня есть сильнодействующие лекарства от болей и желания, могу принести, — Юнги поглаживает Тэхёна, который кивает головой в знак согласия, а когда Мин встает на ноги, чтобы покинуть комнату и уйти, то омега останавливает его хриплым голосом:
— Если увидишь повелителя, скажи ему, чтобы не входил, прошу, — с мольбой в глазах просит Тэхён Юнги, который глазами моргнул, говоря этим, что выполнит просьбу, и покинул комнату, а Тэхён против себя шёл, против своих желаний, ждал лекарство от Юнги, и время так долго тянулось, за которое он уже успел подумать о возращении туда, где один человек будет намного лучше лекарства, может, ему вернуться к тому, кто приспособит его тело к своему и навеки зависимыми их сделает.
Юнги бежал к себе на этаж, чтобы найти тот раствор, которым он пользуется при сильных болях и желаниях, но по дороге встретил альфу, который и остановил его, ведь Юнги вспомнил слова Тэхёна, вот и стал на месте, чтобы попросить об этом у альфы. Чонгуково тело было покрыто чёрным халатом, из приоткрытой груди виднелось влажное тело, которое только покинуло купальню, настроение его было безразличное, задумчивое, за это время он подумал о том, что поспешил со своими действиями, что отстранило омегу от него, а ещё он боялся, что лишь у него такие сумасшедшие чувства к омеге, а у Тэхёна нет.
Но если бы он знал, как сейчас Тэхён страдает, без него умирает, так сильно его хочет, вернуться к нему мечтает, попросить продолжить целовать его хочет, чтобы альфа губы кусать вновь начал, губы его на вкус пробовать, а потом и кровь от укусов, чтобы успокоил его тело своим, нагрел, дрожь совсем другими действиями сотворил, языком исследовал его кожу…
— Попрошу тебя сегодня сменить для себя покои на одну ночь, потому что Тэхён не пускает сейчас к себе никого и тебя видеть тоже не желает, если любишь его, тогда послушай его, — Юнги становится напротив альфы, который вслушивается в каждое слово брата, совсем не понимает, что он сделал не так и почему Тэхён так среагировал, поэтому Чонгук ещё больше накручивать себя начинает, что любит и вправду только он, а взаимно этого блаженства он никогда не получит.
— Что с ним? — видит по глазам омеги, что он виделся с Тэхёном, потому что альфа даже запахом ощущает вкус лаванды вокруг и от плоти Юнги, значит, брат точно с ним виделся и должен знать, что случилось.
— Я надеюсь, ты сделаешь так, как попросили, — Юнги игнорирует брата, обходит его и продолжает путь в направлении своей комнаты, веря в то, что Чонгук послушается свою любовь и не станет его тревожить, а переночует в других покоях, оставив комнату свою во владение Тэхёну.
— Почему ты пахнешь его запахом? — произносит в спину Юнги альфа, останавливая его. Омега на месте застывает, прекращает идти, глазами по коридору блуждает, а потом к нему разворачивается и видит в глазах брата, что тот на самом деле волнуется и хочет знать.
— Потому что у него течка, — Юнги складывает руки на груди, осматривая брата, который теперь складывает пазл в своей голове, понимая, почему тот так вёл себя, почему боялся и убежал, а сейчас не хочет его видеть, чтобы он касался его, ведь продолжает бояться того, что устроено в природе, боится реакции своего тела, желаний, мыслей.
— Как он себя чувствует? — делает уверенно шаг к брату Чонгук, чувствует в своей душе нарастающее желание бежать к своей любви, но вспоминает его просьбу, сдерживается, но так хочет её нарушить, ведь не хочет в мучениях своего омегу оставлять.
— Мне нужно принести ему лекарство, поэтому не задерживай меня и Тэхёна тоже, — Юнги покидает Чонгука и спешит в свои покои, чтобы не заставлять омегу ждать, а Чонгук уже в душе расцветает, ведь отбрасывает все бывшие мысли от том, что Тэхёну безразличны чувства его. Чонгук понимает, что Тэхён боится. Чего? Своей любви к нему… Чонгук покидает коридор и идёт в соседние покои, которые он ещё когда-то подарил Тэхёну, но тот так и остался жить с Чонгуком, ведь так ему намного теплее спится.
Проходя мимо своей комнаты, где находится Тэхён, Чонгук даже сквозь стены учуял его запах, его тело, его дыхание, сердцебиение, голодную душу и плоть, которые ждут, чтобы их согрели руки альфы, которые сейчас так желанны Тэхёну. У Чонгука всё нутро в узел сворачивается, ему сложно сопротивляться инстинктам, но любовь сильнее, он знает и помнит свои слова, которые говорил омеге, что будет ждать, пока тот сам к нему не приползёт и не попросит.
Тэхён сейчас об этом и мечтает, желание берёт вершину, и он больше не хочет лекарств, он знает, что лучше ему поможет, он знает, кто лучше ему поможет… Тэхён открывает двери, выходит из комнаты и по запаху своего альфы знает, куда ему идти, не ждёт больше Юнги и его лекарство, ведь Чонгука хочет. Хочет прекратить сопротивляться своим чувствам, желаниям, природе, своему телу. Тэхён хочет продолжать ощущать чужие губы на своих, его пальцы на своем теле, переплетения тел и жестоких действий для их душ.
Тэхён стоит возле двери, которая заведёт его к Чонгуку, но омега уже слышит его дыхание за стеной, сердцебиение, запах, любовь… Они чувствуют друг друга. Они любят. Тэхён протягивает руку к двери, просовывает её вперёд, открывая для себя вход в покои, делает пару шагов, ничего вокруг себя не видит, смотрит лишь на его обнаженную спину, как тот из балкона на луну глядит, которая прятаться надумала, потому что солнце явилось. Солнце взошло. И Чонгук его лучи на своей спине ощущал, он запах его сквозь лёгкие пропускал и молил высшие силы, чтобы он там и оставался, ведь это ласкало его нутро. Альфа уже дрожать начинал, когда понимал, кто позади него стоит, чей запах его манит, соблазняет, заставляет попробовать этот грешный плод, к которому запретили прикасаться.
Чонгук буквально ощущает его сейчас на себе, его дыхание и тело, желание и сердце, а когда разворачивается на запах, который голову ему рубит, Чонгук красотой его намиловаться не может, каждый сантиметр его профиля рассматривает, боится утратить момент или какую-то эмоцию пропустить. Приятно наблюдать, как он тяжело дышит, как с усилием глотает слюну, пальцы перебирает в мешковатом хитоне, который недавно был влажным, как скручено стоит и боится сделать ещё один шаг к своему сердцу, которое тоже стучит для него.
Он боится подойти к своему Дьяволу, который ещё давно зубы на него точил кровавые.
Чонгук молчит, наблюдает, запахом его дышит, уравновешенно эмоции свои трактует, но выходит сложно, альфа легко упёрся обнаженной спиной в поручень на балконе, на которую омега так заманчиво смотрел, и взглядом чужое тело пожирал, которым сейчас нагреться мечтает. Чонгук сжимает пальцы, чтобы зверя своего не выпустить из цепей и не наброситься на омегу, который ласки хочет, альфа не подпускает себя к нему, но чертовски хочет, Дьявол на ухо из души воет, как чужую душу в плен взять хочет, как языком тело исследовать тёплое и подвести к аду, к жаре, чтобы каждая косточка омеги эту страсть прочувствовала и ещё захотела.
У Чонгука дыхание переполняет из-за чужого прекрасного запаха, у омеги ноги трясутся, а у альфы всё тело дрожит, ведь он тоже безумно хочет всё, что есть у Тэхёна. Взять это все под свою власть и править, а альфа хорошо знает, что это намного интереснее трона и империи. Чонгук молчит, ждёт слов от омеги, хочет услышать от него желанное «возьми», которое так долго ждал, хотел и бредил. Он сердце его на вкус попробовать теперь хочет после губ, он тело его исследовать хочет изнутри после того, как пальцами походил по его коже.
Он любви от этого омеги чертовски хочет и ощущает, что Тэхён ещё больше.
— Повелитель, — тихо шепчет Тэхён, поднимая свои глаза отчаянные на альфу, который готов их счастьем наполнить, лишь бы они не выглядели так жалко. Тэхён руками обнимает себя, в душу Дьяволу смотрит, хочет, чтобы тот сам всё понял и продолжил его речь, ведь омеге неловко просить того, в чём так сейчас нуждается. Но он предательски молчит, уши и вторая его сущность развесила, услышать это хочет, чтобы сразу наброситься, чтобы настоящий ад познать — любовь. Ведь это соблазн и грешный плод — Тэхён.
Чонгук делает первый шаг, медленно шагает к нему, ближе подходит — тяжелее становится, ведь запах кости проливает, сейчас зверя пробуждает, заставляет взять, ласкать, целовать, хотеть безумнее. Тэхён лишь шаг назад делает, когда видит, что альфа инициативу берёт, но Чонгук всё равно ждёт от омеги тех слов, того, от чего голова его в ногах омеги упадёт, и склоняться колени начнут, а Дьявол этой рабской душе, которую сейчас Чонгук имперской, своей, чистой называет, будет дифирамбы лично петь и о рае рассказывать.
— Дьявольской души, — продолжает речь Тэхёна Чонгук, хоть она не тот характер несёт, альфа просто спасает омегу, берёт свои инстинкты в руки и действует.
— Лавандой ты меня покорил, — подходит ближе, вплотную стоит, дышит его запахом полевым и летним, задыхается, тоже исцеления хочет, но к губам омеги ещё добраться надо, пройти самую жестокую войну во всей Вселенной — покорить сердце Тэхёна, которое уже давно во власти императора, оно давно принадлежит Чонгуку, а Тэхён позволяет им управлять. А Чонгук ощущает, как омега своей красотой управляет им, его душой, сердцем, рассудком, головой, телом, желаниями — это всё его красота творит с альфой, это всё его запах, это вообще всё его существование…
Чтобы Чонгуку добраться до губ омеги, ему стоит на колени упасть и попросить, вымолить это блаженство для своей души, чтобы не задохнуться. Альфа проводит рукой по шее омеги, который чаще дышать начинает, глаза в пол прятать, но альфа не даст так просто спрятаться, поэтому поднимает за подбородок его взгляд на себя и возбуждёнными глазами заставляет его смотреть, просить то, чего так сильно хочет омега, в чём сейчас нуждается. И в его глазах альфа утопает, боится представить, что будет, когда он глубже доберётся, где телами обменяются, искупаются, попробуют этот грешный плод, который их сердцам принадлежит.
— Самый сладкий мой убийца, я утопаю в глазах твоих, задыхаюсь от запаха твоего, умираю от жажды тела твоего, души и сердца, — Чонгук носом утыкается в его шею, кислород там ищет, но только задыхается, наивно думая, что в губах выживет. Омега ладонью останавливает его, кладя её ему на грудь обнажённую, ощущая, как бьётся его сердце, какой жар оттуда льётся, и поделиться с омегой хочет. Чонгук отстраняется, наблюдая за его будущими реакциями, мечтает вновь услышать его сладкое «Повелитель», но ещё больше — своё имя из его уст, чтобы впиться в них и не выпускать из своей хватки, ведь если ещё раз Тэхён произнесёт его имя, то Чонгуку будет нужна помощь Бога, но зная, что рядом всегда находится Дьявол, альфе нельзя умирать, ведь за грехи и в новом теле он не встретит такую любовь, своего Тэхёна.
— Это вы меня убиваете своими действиями, мой повелитель, — Тэхён пожалел о том, что остановил альфу, ведь сейчас точно умрёт, если вновь не получит касания рук Чонгука, воздух из его ноздрей, которые жгут его шею, когда он вдыхает её запах и получает больше жары в своём теле, чем нужно.
— Разве это убийство? Это лишь прелюдия перед кровью, — а Тэхён от его слов дрожит, истекает влагой, желание им управляет, чужое дыхание заставляет отдаться.
Любовь — прелюдия, всё остальное — душа.
— Тогда покажите мне, как убивают по-настоящему, — Тэхён проводит своей рукой по коже альфы, чувствуя, как он дрожит, а Чонгук слюни пускает, не боится и омегу этим заразить, ведь тот уже этим болен, тоже погрязнуть в этой страсти хочет, если прелюдия — любовь, тогда он её ощутить в жаре хочет, а всё остальное — душа, она чужая, тогда её в себя принять мечтает.
— Ты этого хочешь? — провоцирует омегу, всё ещё ждёт от него этих слов, хоть одно согласие, и у Чонгука голова упадёт, он сорвётся с цепи и начнёт пожирать.
— Хочу, — томно произносит омега, ведь уже не может ждать, так сильно хочет, что и сил на слова не хватает.
— Ещё раз, — как Дьявол играет с ним, вынуждает омегу самому на него вылазить, но этот предатель своего ждёт, он хочет услышать, как он просит, тогда он расплавится.
— Чонгук… — а Тэхён тоже знает, как быть хитрым, это считал с отца альфы, его мысли ранее прочёл, понял, как заставить альфу действовать и откинуть игры в сторону, ведь пока он от слов пытается удовольствие получить омега уже плывет ему под ноги.
Подействовало, у Чонгука узел развязался, который из цепи выбежал и тянуться к своему начал. Чонгук мурашки на коже прочувствовал и своей рукой ладонь омеги накрыл, которая на его груди лежала и грела его душу, но они оба хотят пламени.
Чонгук слышит не просьбу, он слышит в его голосе приказ. Поэтому обязан выполнять. Альфа ныряет в его губы, зубами растягивает их, кровью его питается, а взаимно свою ему оставляет. Чон рукой по талии его проводит, сжимая ткань, которая уже не поможет, чтобы спрятать самое прекрасное тело в империи. Чонгуку оно мешает, так же, как и омеге, поэтому и мечтает его содрать с него. Стоять становится невыносимо, хочется двигаться, действовать, исследовать его губы, одновременно и другие части тела познавать, искать проход туда. Альфа притягивает к себе омегу, прислоняя его тело к своему, и теперь они оба могут ощущать жару друг друга.
Чонгук теперь понимает, что запах был только началом, в губах намного опаснее, там дышать невозможно, хоть и думал, что там воздух сможет найти и выжить, что же будет, когда альфа пойдет дальше, пройдет глубже? Им ад не понадобится, который под ногами находится, они его тут создадут. Своими телами, своими сердцами. Омега руками изучает верхнюю часть тела альфы, блуждает по ключицам, желая к ним губами прикоснуться, но они были в плену императора, у которого на них были свои планы. Чонгук пальцами берет под ягодицы омегу, подымает его на руки, делая так, чтобы он обхватил его тело своими ногами.
Альфа идёт задом, медленными шагами направляется к постели, которая от холода умирает и хочет тепла, а может, и жары от чужих тел, которые являются хозяевами её. Омега руками шею обхватывает альфы, а ногами — его торс, продолжая утопать в его губах, которые ещё больше страсти хотят, они попробовали этот грех и теперь расстаться не могут, хотят ещё и ещё, поддаются влечению, соблазну, который любят любовью называть другие. Омега стонет на нём, двигается, влагой его живот обмазывает, ноет, невтерпёж уже. Тэхён уже и не думает о том, что, может, ему ещё по лекарство к Юнги вернуться и не нырять в кровь, из которой больше никогда не выйдешь, ведь они искупаются друг в друге, познают друг друга и научатся дышать. По-настоящему. Тэхён — Чонгуком. Чонгук — Тэхёном.
В их душах просыпается самый настоящий Дьявол. Даже у Тэхёна он есть, ведь он поддался тому, кто грехом тоже обладает и искушает на это. Эта сущность дерëт их души, просит совершить это, создать ещё больше влаги, ещё больше жары, соединить эти тела, которые ещё никогда в своей жизни не пробовали её. Кто же этот Дьявол в их душах? Разве это тот, кто шепчет на ухо творить зло, убивать, кровью обливаться? Нет. Это Любовь. Дьявол, который прячется в соблазнительном чувстве, которое могут почувствовать лишь те, кто готов служить ей.
Чонгук служит. Он на коленах просит. Он молится ей и ему. Альфа в ногах его ползает. Голову клонит.
Чонгук кладёт омегу на постель, нависает над ним, зубами стягивает ткань с его тела, оголяя его, а потом его и так влажное тело ещё больше языком увлажняет, пробует, рычит, потому что не выдерживает, без цепей сложно себя контролировать, но любовь хочет показать, бережность, нежность, а потом уже душу. Омега от таких действий покрикивает, ведь тоже ждать не может, его разрывает изнутри, но он хочет, хочет альфу. Его щёки даже слезами начали обливаться, ведь так сильно альфу этого хочет, который языком своим его до границ новой империи доводит. А Чонгук глаза свои обжигает, когда на тело его смотрит прекрасное, которому недавно больно делал, а сейчас вину зализывает собственным языком. А своим языком альфа до дрожи доводит омегу, стонать заставляет и изгибаться, хочет его, хочет этого зверя, который тоже к нему просится, Тэхён ощущает.
Альфа пальцами проводит по его груди, пупку, а губами его шею целует, добираясь к губам, тяжело дыша в них, ведь успокоиться не может, ведь от лаванды умирает, а когда касается его смазки, то чувствует, как этот Дьявол, под которым любовь прячется, голову ему рубит. Чонгук растягивает его двумя пальцами, прорываясь глубже, успокаивая омегу своими поцелуями, но тому не нравилось, когда альфа останавливался, думая, что ему неприятно, поэтому сам же насаживался на его пальцы, двигался на них, проталкивая их глубже в себя. Чонгук вынул пальцы, натирая ими своего зверя, ощущая тепло чужой смазки, целуя омегу в шею, спускаясь ниже, делая дорожку, Чонгук дотрагивается членом влаги Тэхёна, пробивается внутрь, ощущая ещё больше дикого удовольствия и веря в то, что начало было в губах, где он задыхался, а конец будет в нём, где он умрёт от страсти, которая душит его и побуждает к действию.
Омега под Чонгуком смотрит ему в глаза, которые наполнены кровью, которую недавно альфа испил с губ его. Альфа медленно движется в нëм, ощущая, как омежьи руки цепляются за его кожу и как дьяволёнок царапает своего Дьявола, но Чонгук знает, что это ангел, но он явно не Бог… Светлое всегда выбирает тёмное, а второе, боясь потерять первое, становится красным, кровавым, создавая любовь. Чонгук ощущает его полностью, ещё больше хочет, целиком, до конца не опробовал, у него ещё больше сил появляется, которые он в омегу влить хочет. Омега ощущает кожу Чонгука, пропускает его глубже, так, чтобы альфа к душе добрался, её попробовал, испытал на себе. Чон рычит, капли пота на омегу под собой проливает, движется, набирая темп, периодически опускается к губам омеги, целует, чтобы и там пытку пройти. Альфа своего омегу глубже берёт, реже, набирая темп; так долго его добивался, ждал.
Ждал, пока он придет, пришёл… Ждал, пока он попросит, но Чонгук по глазам всё прочитал, в его одном слове «Чонгук» приказ услыхал и начал повиноваться, на колени сразу же упал и начал выполнять приказ, своего повелителя своей души. Чонгук шире ноги омеги раздвигает, играя с его шеей, вылизывая там место для своих зубов, чтобы показать небу настоящего Дьявола — любовь, которой оно землю оградило и которое теперь наблюдает за адом, ведь из-за неё здесь жарче, чем под ногами. Простынь под ними мокрая и от пота и от их влаги, которая выпускается от действий их тел. Чонгук рычит, слыша, как стонет омега, он возбуждается с каждым разом, когда слышит его, когда толчок делает, когда себя в нём ощущает, как омега смазкой своей с ним делится.
После такого омеге больше никогда никакие лекарства не помогут, он будет нуждаться лишь в том, кого первым пустил в себя, кому разрешил коснуться себя и познать, он будет всегда хотеть его, выбирать его и бежать к нему. И это даже не о теле, не о поцелуях, жаре, которую они создают. Вместе они ощущают друг друга так, как умеют только те, кто полюбил, кто попробовал её на вкус душевно и телесно и кто будет страдать от неё всю жизнь сердечно. Чонгук по запаху вычислил, кто его любовь, кто его настоящий. Лаванда греет его сердце, она и кости ему ломает, когда он хочет его. Попробовать на вкус. Такой же, как и кровь? Слаще. Ведь зависимость появляется, чревоугодие к чужой плоти, душе, сердцу.
— Любовь моя, — шепчет ему Чонгук, блуждая носом в его волнистых кудрях, которые пахнут розами.
— Ваша, — альфа настолько зависим от его голоса после того, как разлучился с ним на долгие дни и ночи, что каждый раз, когда слышит его, готов голову отдать, чтобы ещё разок услышать его.
— Мой, — альфа ложится рядом, обнимая омегу, пряча его тело в своём, даже ночи не разрешит смотреть, звёздам, которые из открытого балкона заглядывают, и даже луне, которая это тело священными светом освещает, но это высокое слово лишь к плоти омеги и подойдёт, ведь она отмоленная, сам Дьявол, который сейчас это тело обнимает и греет на коленях, сидел и молился на него. Отмоленная и душой альфы и сердцем, телом, зверем…
Омега прячется в чужой, тёплой груди, которая в сон погружает, только что избавив его от боли и желания, которое лишь уснуло, но не покинуло их обоих, оно будет просыпаться тогда, когда любовь прикажет, когда тела захотят. Чонгук завоевал Тэхёна, альфа прошёл самую сложную войну, но вошёл в новую — любовь. Дьявол покорил свое солнце.
Лаванда Дьявола покорила.
* * *
— Завтра будем в Риме, — уверенно и с гордостью произносит Хосок, смотря вперёд, понимая, что остаются сутки, чтобы прибыть к тем, кого альфа не видел много лет и по кому соскучился уже, а смотря назад, видит большой путь, который им удалось преодолеть.
— Тогда здесь стоит разбить лагерь, рядом река есть, мы сможем помыться и напоить лошадей, а уже ближе к утру будем отправляться, — Чимин соскакивает с коня, берёт его за повод и ведёт к воину, чтобы тот отвёл к воде и напоил, заодно лошадей Хосока и остальных воинов.
— Ночи быстрые нынче, поэтому расслабляемся, но быстро, чтобы успеть к вечеру явиться в Рим, — Хосок тоже лошадь свою освобождает, её забирает воин и уводит к воде, а альфы ждут, пока воины костёр среди темной ночи растопят, и смотрят на путь, который пахнет чужим, но для кого-то таким родным, прошлым, откуда вышли и где были рождённые. Вот почему Зверь хочет это в свои лапы. Там есть то, чего нет в Эдеме — души, ностальгии, Родины.
— Я пойду искупаю тело, — предупреждает Чимин Хосока и уходит, оставляя императора сидеть у костра и греться одного, но вино, которое ему подал воин, греет его душу намного лучше, но альфа знает, что любовь будет приятнее.
Чимин шёл по полю к озеру, которое находилось метров за сто от лагеря, альфа скидывает с себя все доспехи тяжёлые, показывая тёмной ночи своё обнажённое тело, которое было ярче от луны, а любой бы омега сказал, что его тело ярче от звёзд, которое слепит глаза им и манит их души соблазном. Альфа ступает ногой в воду, ощущая её прохладность на теле, тяжело вдыхая от приятного ощущения, входит по пояс, смывая с себя грязь, расслабляется, смотрит на луну, просит у неё любви, но она такая же холодная, как и душа его, как сердце его, которое распалить сможет лишь какой-то омега. Которого Пак Чимин так сильно зовёт и отыскать желает.
Ближе подходя к Риму, альфа всё больше задыхаться начал, всё слышит этот приятный запах, который слегка и в Эдеме его преследовал, но сейчас в кости впивается, ломая их, а потом вновь исцеляя, играя с альфой, заставляя его бежать на этот запах как пса. Больше всего этот запах проявляется ночью, когда Чимин становится оборотнем, который хочет свою пищу лишь ночью, но альфа, когда встретит «его», узнает, каково это хотеть и днём, и ночью. Чимин и сейчас слышит этот запах, который ломает его, кусает, провоцирует, только из уважения к Хосоку он держит себя в руках, чтобы не убежать как псина в Рим и не отыскать там носителя этого запаха, который не даёт покоя альфе.
Он ему дышать не даёт, ведь альфа им дышать хочет, жить, а расстояние его злит, убивает, а душа холодная-то ощущает, что это не то же самое, чего так жаждет сердце его. Чимин задерживает дыхание и ныряет в холодную бездну, мечтая хоть там уравновесить себя, думая, что там его не найдёт этот запах, но он ошибался, ведь когда он себя от воздуха избавил, то умирать начал, задыхаться от нехватки этого запаха, который «ему» принадлежит, от которого Чимин уже зависим. Чимин назад выныривает, понимая, что это не от воздуха он зависим, а от запаха, без которого он не может. Без «него» он не может, которого ещё не нашёл, но он ведь Оборотень, поэтому найдет своё. Найдёт «его».
— Чья же ты сакура? — альфа вдыхает в полные лёгкие это блаженство, которое одновременно убивает, ломает и исцеляет. Запах сакуры, который правит им, приказывает, что делать, когда страдать, а когда бежать, чтобы отыскать «его».
— Моей будешь, — Чимин улыбается, смотря на небо, на котором звёзды падали, наверное, тоже искали себе половинку, ибо бежали на запах своей сакуры. Чимину пока нужно потерпеть, но если в Риме этот запах угаснет — угаснет и он. Ведь сакура — лёгкие его.
— Моим будешь, — продолжает не только про запах, но и уже и о хозяине его, альфа найдёт его и дважды рабом станет, но служить будет только тому, кто сакурой пахнет. Чимин выходит из воды, ощущая в своём теле невероятное наслаждение, но когда вновь надевает эти тяжёлые доспехи, которые и душу, и сердце на низ тянут, не давая нормально дышать, доспехи правят его лёгкими, но лёгкие его — сакурой. Единственное, что сейчас спасает. Эта неизвестная сущность шепчет Чимину в уста, что будет его оголять и душу от холода избавит, но пока стоит позадыхаться. То ли от доспехов оно имело в виду, то ли от запаха — неизвестно. Но когда Сакура явится альфе, покажет себя, то даст знать, где кислород заканчивается — губы.
Там ещё его и черпать можно, лишь бы не утонуть.
Хосок сидел возле костра, допивал уже третий кубок вина, в дорогу идти через пару часов, поэтому верил, что дурь ветром унесёт. В ночи виднелся крупный силуэт Чимина, его влажные волосы освещали звёзды, а довольное лицо — луна. Хосок проводил его взглядом, дурными мыслями в голове играясь, догадываясь, почему альфа такой довольный, но духа, чтобы спросить, не хватало, ведь боялся вызвать злость у Чимина, который и так молчит о личном, но после такого точно не захочет выговариваться и что-либо рассказывать тому, кого братом своим называет. Но Хосока опережает Чимин, ведь тот прочёл по лицу альфы, о чём он думает, но этим Паку всё равно настроение не испортить, ведь чем ближе он к Риму, тем сильнее он чувствует «его».
— Я знаю, о чём ты думаешь, поэтому не смей даже произнести хоть слово, — Чимин садится рядом, игнорируя Хосока, который смеяться начал, а потом оправдываться.
— О чём ты? Мне уже и поглядеть на тебя нельзя? — Хосок вообще рад видеть Чимина в таком хорошем настроении, ведь те дни, в которые они добирались к Риму, альфа редко что-то говорил, а сейчас видеть его даже с улыбкой — рай для души Чона.
— Приснилось что-то, что ты такой довольный? — интересуется Хосок, хоть сам знает, почему Чимин такой радостный, но спрашивает, чтобы вывести Пака на разговор, который происходил между ними лишь ночью, у костра, под луной и звёздами, с кубками в руках, наполненными вином, эти диалоги были долгие, длились до утра, ведь были душевными. Никто Чимина не поймёт так, как умеет Хосок. Никто не поддержит Хосока так, как это делает Чимин.
— Как будто ты не знаешь, — закатывает глаза Чимин, а Хосок улыбается, чувствуя себя победителем, ведь догадался, как бы ни старался спрятать это Чимин и закрыть рот Хосоку, чтобы он не затрагивал эту тему.
— Я так и знал! Вновь утопал в чьих-то объятьях, хоть сам себя в это время касался? — Чимин с признанием смотрит на альфу, реагирует с поднятыми бровями, но потом всё же отрицает слова Хосока, мотая головой.
— Меня душил запах воздуха, — Чимин вдыхает запах вина из кубка в руках Чона, но у него нет желания его пить, ведь ещё не победил, не дошёл к своей цели. Тогда, когда найдёт свой грешный плод, заберёт его, как триумф, тогда уже будет пить эту красную и сладкую жидкость, вот только уже с уст носителя запаха сакуры — кровь.
— И где же ты искал кислород? — Хосок прислоняет к губам сладкий кусок мяса ягнёнка, которого приготовили воины на костре, взяв в поход на семь дней дороги в Рим семь живых ягнят, бочку вина, чтобы готовить и есть мясо и пить вино, когда разобьют лагерь, чтобы отдохнуть и расслабиться.
— В «его» лёгких — сакура, — закрывает глаза Чимин, слыша вновь этот запах, который пробуждает ночного оборотня в Чимине и заставляет клыкам вырасти и убежать за своим.
— Каждую ночь что-то новое, Чимин, боюсь представить, что будет в Риме, — Хосок верит альфе, хоть таких эмоций не ощущает, запахов не слышит, не задыхается, но знает, каково это — хотеть любви, хотеть любить, хотеть «его», который и сном, и телом оберегать будет, и губами исцелять душу, а сердцем укрывать.
— Я умру, если утрачу свои лёгкие, Хосок, — уверенно признаётся Чимин, а Чон ему верит, поэтому и боится за это, потому что не хочет утратить брата, хорошего воина, императора.
— Да я мир переверну, чтобы найти для тебя эту сакуру, если её не будет, то и до Вселенной доберусь, чтобы отыскать для тебя «его», ведь без тебя и я — не я, — Хосок хлопает по плечу Чимина, а Пак верит ему, ведь за долгие годы дружбы с альфой Чон много чего сделал ради него и знает, что все ещё впереди, а словами просто так он никогда не разбрасывается, никогда не врёт, всегда бьёт туда, где больнее, и сумеет сказать так, чтобы поддержать и исцелить.
— Без него мира нет, ведь он мир мой, без него Вселенной нет, ведь он Вселенная моя, так же, как и лёгкие, сердце, душа, — говорит так, как будто уже знаком с ним, как будто уже знает, что он есть, существует, живёт, дышит и будет его. За последнее Чимин воевать будет. Завоевать чужое сердце — самая сложная война, ведь больше всего крови проливается, особенно тогда, когда альфа в губы целовать будет.
Альфы ещё пару часов сидели, до того времени, пока не начало смеркаться и когда им уже нужно было собираться дальше в путь, ведь их заданием было прибыть в Рим к вечеру. Чимин слушал, как Хосок представляет себе брата, но Пак забегал в глубь его чёрной души, в которой его внутренний Зверь живёт и нутро царапает, не пропуская любовь, которую так хочет альфа, Чимин интересовался, что чувствует Хосок, когда засыпает и когда просыпается, а когда Чон отвечал, что то же, что и обычный человек, то Чимин спрашивал, почему бы ему не выбраться из рабства, ведь ощущает кровь перед сном и на утро её вкус на губах, но Хосок ответил: «Это любовь, дурак». Хосок просто тоже от этого вкуса просыпается, ведь перед сном думает о любви, ведь обычные люди же могут о ней мечтать, бредить, хотеть, представлять. Хосоку настолько нравится этот красный вкус любви выдуманной, поэтому когда он просыпается, то убить себя хочет, чтобы вернуться в вечный сон, где то, чего так сильно хочешь, являться тебе будет.
Хосок не слышит запах так, как Чимин, он не ощущает чужих касаний на своём теле, которое кричит о том, что это истинный. Хосок просто хочет того, чем владеть намного приятнее от мира — любовь.
Под утро они бодро шли туда, где каждого что-то ждёт, Хосока — его семья, так же, как и Чимина, но его ещё там сакура преследует, которую он зубами отыщет и покорит. К вечеру они шли молча, каждый думал о чем-то своём, а Чон радовался тому, что с каждым часом всё темнее и темнее становилось, ведь ночь бы оповещала, что они прибыли в Рим и их длинный путь был окончен. Но оповещает об этом совсем не ночь, хоть и их образы прятала ночь в своих объятьях, а луна освещала и ласкала их лица, как и звёзды. Рим светится ярче от луны и звёзд.
— Вот он — Рим, — улыбается Хосок, с большим удовольствием смотря на город с горы, видя в центре большой дворец, из которого даже за такое большое расстояние был слышен звук воды, а Хосок помнит, что это водопад, вот только он уже принадлежит другому омеге, тому, кто живёт, а не покоится под землёй уже очень давно. Хосок обязательно увидит все те подписи на новом водопаде в саду, кому он был сделан.
— Прекрасен, — шепчет Чимин, но имея в виду не город, а запах, который уже не к костям его добирался, а к сердцу, блуждая там и зазывая к себе. Альфа уже не умрёт, альфа задохнётся, но это приятное удушье, которое умеет по особенному исцелять. Пак Чимин тот, кто в своем организме имеет ещё одну пару лёгких, но всё равно задыхается, ведь ему мало запаха, он хочет «его», полностью.
* * *
Переплетённые тела лежат в тепле ещё с прошлой ночи и до нового утра, а потом и до вечера, пока не пришло вновь то время, когда омега отдал свою душу Дьяволу и позволил овладеть ею ему. Чонгук не выпускал омегу из своих рук, а Тэхён и не сильно-то и хотел уходить. Они целые сутки отдыхали, наслаждались друг другом, но на самом деле Чонгук просто не хотел расставаться с омегой, он дышал его шеей, исцелялся его лавандой, которая его покорила и на колени поставила, часто и к губам лез, но омега на это давал разрешение, ведь и сам нуждался в кислороде, который из уст альфы черпал.
Переплетённые тела, которые теплом друг с другом делятся, души, которые любовный грех познали. Губы, которые взаимно зубами покусанные, шея омеги — альфой излизанная, а спина Чонгука — ноготками Тэхёна поцарапанная, все это было исцелено сегодня поцелуями тела омеги от Чона и касаниями омеги по телу альфы. Альфа игрался с пальцами омеги, указательным пальцем блуждал по его ягодицам, а Тэхён губами проводил по груди альфы, ощущая его сердцебиение, веря, что это любовь. Они оба насладиться друг другом не могут, лёжа друг с другом целые сутки молча и им всё равно друг друга мало, им мало те двадцать четыре часа, они хотят владеть вечностью, но ею правит Вселенная, которая в данный момент смерть дарит, обещая, что даст возможность любви воскреснуть в новых телах, если она была настоящей. Но в их случае она — самоубийство, ведь отстраняясь друг от друга, они ощущают холод, а закрывая глаза, не видя друг друга, они становятся слепыми и боятся вечность видеть тьму, а прекращая целовать друг друга, они чувствуют жажду. Поэтому Вселенная шепчет им, что это и есть любовь, когда за неё или без неё умереть хочется.
Любовь всегда будет кровавой. Один вкус — прелюдия, а второй — смерть.
— Тэхён, — шепчет Чонгук, обращая внимание омеги, который поднял голову на альфу, продолжая лежать на его груди, смотря на его губы, которыми в любой момент воспользоваться может, а они омеге нужны теперь постоянно, ведь дышать хочется, а новый воздух для Тэхёна теперь только один.
— Я буду называть тебя ещё и Фелицией, — смотря в его темные глаза, которые всё равно светлее ночи, но там тоже можно утонуть, а альфа и не против, лишь бы оказаться в сердце омеги.
— Почему? — протягивая к Чонгуку ладонь, пальцами приземляясь на его губах, по которым омега блуждать начинает, место грея, куда уже своими касаться будет.
— Потому что ты счастье моё, — Чонгук опережает Тэхёна, сам его накрывает, целует, спасает, ведь самое лучшее удушье — поцелуй, в котором сил набрался можно, чтобы продолжить жить в кровавом мире пустоты.
— Чон Чонгук, сколько можно прятаться от мира? Самый настоящий Дьявол, который выходит лишь бы искупаться в горячем казане, — в комнату заходит Юнги, как бы его не останавливали стражники, Мин пригрозил им, что к стенам Рима прибыл ещё и Зверь и если он будет голоден, то их сожрёт и даже Чонгука за то, что не встретил. Чонгук поднялся на локти, когда услышал голос брата, а неловко спрятавшегося носом в ключицы Тэхёна накрыл простыней, ведь лишь он должен смотреть на его прекрасное тело, которое лишь ему и принадлежит.
— Вот оно что, у тебя здесь своё пекло, — Юнги и сам неловко глаза опустил, но вспоминая о том, что Хосок уже в Риме, как успели донести воины во дворец, Юнги спешит сообщить об этом Чонгуку, чтобы тот привёл себя в порядок и пошёл встречать брата.
— Хосок в Риме, мы должны встретить его вместе, поэтому попрошу тебя поторопиться, потому что мне уже невтерпёж, — радуется Юнги, и чтобы не смущать и себя и омегу, который головой укутался в грудь альфы, Мин направляется к выходу, но, кое-что вспоминая, останавливается.
— Если вновь появятся боли, лекарство я положил в покои Чонгука, — обращается к Тэхёну Юнги, а Чонгук чувствует, как горят щеки у омеги, который лежит на нём.
— Ему они больше не нужны, — отрезает Чонгук.
— Я вижу, что не надо, — улыбается Юнги, он это понял ещё вчера, когда вернулся в покои Чонгука, где был Тэхён и ждал его, но там омегу не обнаружил и тогда догадался, где он может быть, и принял чужое решение, ведь когда любишь, лекарства принимать нельзя. Юнги же мучается, ожидая в своей жизни того, кто заменит лекарства своей любовью.
Юнги покинул комнату и кинулся вниз, чтобы ожидать там брата, чтобы встретить Хосока. Чонгук переключил своё внимание на Тэхёна, положил свою руку ему на плечо, поглаживая его, целует, сам не хочет вставать, расставаться с ним, но нужно. Омега выныривает из груди альфы и греет его своими глазами, Чонгук улыбается, когда красные щеки на его лице видит, тоже в них его целует, ведь они гореть должны лишь от его губ, а не от чьих-то слов.
— Я должен идти, — с такой неохотой произносит, ведь остаться лишь с омегой хочет, а Тэхён ощущает это, ведь альфе сложно даже оторваться от него, прекратить целовать, касаться, ведь Тэхён греет его душу, которая освобождается рядом с омегой от всех чёрных камней.
— Я буду ждать вас, мой повелитель, — Тэхён отпускает Чонгука, который встаёт на ноги, начинает надевать на себя одежду, а омега заодно с ним, пытаясь спрятать свое обнажённое тело от глаз альфы, который всё равно успел обжечься.
— Ты будешь со мной, я приведу тебя, когда мы будем ужинать и покажу тебя своему брату, заодно и представлю дворцу своего омегу, — Тэхён издаёт звук, как будто чего-то испугался, и рукой рот закрывает, привлекая внимание Чонгука, который думал, что что-то случилось, но омега лишь сильно удивился тому, что произнёс альфа, ведь не был готов к таким словам, не был готов к тому, что альфа скажет всем, что Тэхён не раб императора Чон Чонгука, Тэхён — любовь его.
— Ведь для себя я уже осознал, кто ты и чей, теперь стоит и миру показать, — улыбается Чонгук, подходит к омеге, целует его в лоб, берëт его руки в свои, грея их, смотря Тэхёну в глаза, которые любовью порхают, альфа продолжает зависеть от его лаванды, от его шеи, от которой невозможно отказаться, постоянно хочется губами туда вцепиться, а зубами в уста омеги, где кислород заменит тебе тот, которым тяжело дышать в мире.
— К тебе придёт бета и поможет нарядиться, а потом я тебя заберу, — Чонгук обнимает Тэхёна и, целуя его в щеку, уходит, оставляя омегу в холодном одиночестве, в котором недавно было душно, жарко и любимо. Зависимость — боль, ведь хочешь коснуться, поцеловать, но «он» далеко.
Оборотни знают, каково это.
* * *
— Я дороги знаю хорошо, поэтому вернусь ближе к ночи, а сам по городу похожу, если не успею увидеть Чонгука, то будет утро, — Чимин слезает с коня и ведёт его в другую сторону, оставляя Хосока идти в том направлении, куда ведёт дорога, — ко дворцу. Чимин закатывает глаза и улыбается, ведь по глазам Хосока видит, что тот понял, почему он хочет отлучиться и по городу погулять.
— Ну иди, ты только вернись, а то мне придётся начать ревновать, если ты найдешь свою сакуру, а он украдёт у меня самого хорошего воина, правителя, брата моего, — Хосок подходит на коне к Чимину, дотягивается до его спины и стучит, давая знать, чтобы тот шёл, а Пак довольно зашагал в тёмной ночи, смотря на тот город, в котором он рабом был и из которого выбрался, но сейчас в новое попал, тоже в Риме, любовь, которую Чимин ищет. Которой служить хочет и будет, в её ногах на коленах лежать будет, молиться на неё и благословлять того, кто сакурой пахнет.
— Давно украл, — спиной произносит к Хосоку Пак, вызывая смех у альфы позади, который медленно тронул лошадь, что повела его к дворцу Чон Чонгука.
Врата открылись, и в них зашёл Чон Хосок — император Эдема, новой империи, к которой альфа каждый раз новые присоединяет, когда отвоёвывает её у слабых. Перед глазами Чона появляется красивый сад, в котором, помнит альфа, когда-то давно они с братом боролись, их Фи учил, как правильно управлять мечом, отец всегда наблюдал за этим из балкона своих покоев, был доволен, когда выигрывал Чонгук, а тот был ещё довольнее, когда проливал братскую кровь. После чего Чон Чонгук — будущий правитель, а Чон Хосок — слабак.
— Слабак, который хоть и кровью истекал всегда в боях с братом младшим, но не гниёт сейчас в земле, как ты, — улыбается альфа, чувствует победу, как будто доказал что-то, к чему так долго шёл, триумфально голову подымает, проходит дальше, осматривает розы, которые были символом любви Чонгука к папе, но сейчас — к новому омеге. Хосок глазами ищет тот славный водопад, из которого он водой захлёбывается, когда узнал, что под ним папа покоится, но его нигде нет, на том месте, где он должен был находиться, как помнит Чон, — лишь пустое место, усеянное розами, где видно по земле влажной, что ранее там что-то стояло.
— Слышал же звук воды, куда ты его дел, Чонгук? — старший не отбрасывает желание найти его, наоборот, в азарт входит, ведь интереснее стало, почему этот водопад теперь новое место имеет, если он был напротив балкона покоев Чонгука, а теперь там пусто. Хосок прислушивается к звуку и слегка слышит падающую воду, идёт на этот звук, заходит в глубь сада, где ещё больше этих роз повсюду, которых, когда Хосок был в Риме, не было так много.
— Когда ты успел их полюбить? — Хосок знает хорошо, что Чонгук терпеть их не может, ведь они кровью пахнут, потому что забирают её, когда касаются шипов этого цветка, они выпивают её и становятся сильнее, а жертва умирает от яда, которым напоила роза. Чонгук впервые об этом рассказал Хосоку, когда увидел, что брат влюблённо относится к этим цветам и всегда кололся ими, а потом проигрывал и от меча Чонгука. Поэтому Чон их и не любил, ведь они забрали у его брата силы, вот Хосок и удивляется теперь, почему так много роз, которые, по словам Чонгука, забирали силы у Хосока, пили его кровь и новую проливали, вот только уже мечом Чонгука.
Успел полюбить, когда любовь свою встретил, ведь она есть кровь, когда к губам его прикасается.
— Что же с тобой случилось, Чон Чонгук? — смотря на большой водопад, который отличается всем от того, о котором Хосок помнит. Он был намного масштабнее, красивее, усовершенствованнее и с надписями на стенках ёмкости, куда падала вода.
Подходя ближе, где тоже много красных цветов, читая эти слова, которые уже принадлежат совсем другому омеге, в каждой букве есть один и тот же смысл, Хосок его ощущает — это любовь. Он слегка брату завидует, что тот уже нашел её и может посвящать ему такие прекрасные слова. Проводит по ним пальцами, вчитывается в каждое слово, в котором прямым текстом Чонгук пишет о том, что любовь на колени его поставила, рабом сделала и себе подчинила. Хосок довольно отходит назад, чтобы ещё и издалека осмотреть это чудо, которое есть в саду Рима, а в Эдеме нет и не будет, пока у Хосока тоже такого человека не найдется, которому он будет писать такие слова, превращая себя в раба, который служит любви.
— И в этом ты тоже меня опередил, — Чон вырывает цветок, который под ногами его себе хозяина искал. Альфа специально касается шипов и кровь пускает, облизывая её любви не ощущая.
Зверь продолжает гнить в одиночестве.
— Император, я проведу Вас во дворец, — Хосок за спиной своей слышит чей-то голос, а когда поворачивается, то видит воина, который приглашает его туда, где он родился и где вырос, как будто он дороги не знает.
— Сам доберусь, — высокомерно ему отвечает Чон, даже сумел злость сдержать, чтобы не нагрубить альфе, ведь у него сегодня хорошее настроение, наконец-то с братом за столь долгое время увидится.
— Слушаюсь, — воин кланяется и так внезапно исчезает, как и появился. А Хосок последний раз осмотрел этот чей-то символ любви, цокнул языком и направился во дворец, мечтая увидеть это Солнце, которое Дьяволу Рима сверкает, кому был подарен этот водопад, кому были написаны те слова, кто же тот, кто душой и сердцем Дьявола владеет. Кто же это, кто из Чон Чонгука — могущественного императора — раба сделал, который омегу повелителем своим называет и своей души?
Хосок цветок, которым пальцы себе поранил, приберег, чтобы самому прекрасному омеге подарить, которого он помнит лишь, когда он был мал, Хосок уверен, что и сейчас Юнги красотой не отличается, возможно, чуток прекраснее стал, взрослым, который альфам нравится, но сердце отдаст лишь тому, кто его сумеет украсть. За такого омегу, как Юнги, следует ещё побороться, ведь такое счастье лишь в хорошие руки доверять можно, который умеет защищать и глотки врагам перегрызать.
Старший ступает за порог дворца, осматривает его внутри, что-то осталось таким же, каким и было, когда ещё Хосок с Чимином здесь были, а что-то стало ещё более привлекательным своим видом. Вокруг бегают беты, что-то выносят, на пышные столы накрывают еду, вино, повсюду пахнет мясом, весь дворец освещается факелами и огнями в специальных ограждениях из камней. Из залы играет музыка арфы, смеются омеги, которые со второго этажа наблюдают за тем, что что-то намечается. Хосок расстёгивает доспехи, проходя вглубь, издалека видя что-то очень прекрасное, похожее на ангела, который крыльями сердца касается и освобождает от греха.
Хосок улыбаться начинает, узнав в этом силуэте любимого брата Мин Юнги, а тот тоже расплывается в улыбке, бежит к нему, развевая длинную ткань под ногами. Юнги выглядел великолепно: золотой венок красиво вложен в пышных, волнистых кудрях, белый хитон сидел превосходно на его теле, подчёркивая талию красным с золотыми вставками поясом, бордовые серьги подходили под его подмазанные красным цветом губы, а шея пахла маслами из ванили и шоколада, но всё равно Юнги пах своим прекрасным запахом, который Хосоку никогда не разнюхать, ведь он принадлежит другому, но альфа всё равно его ощущает.
Юнги ныряет в объятья брата, крепко держится на нём, пока Хосок от радости кружит его вокруг себя, слыша, как омега мило смеётся. Чон на ноги Юнги ставит, милуясь своим братиком, глаз не может оторвать, ведь красотой его ослеплён, совсем не похож на того маленького Юнги, который всем ходил и говорил, что подрастёт и станет ещё красивее, вот его слова и сбылись, ведь Мин Юнги — Вселенная, которая имеет самые красивые звёзды, но омега прекраснее них. Хосок кладёт свои руки омеге на щёки, потирая их, вспоминая, как так же когда-то делал, в то безнадëжное время, когда никто не думал, что сегодня будет именно так.
Альфа целует омегу в лоб, получая вкус сахара на губах, успевает даже немного позавидовать тому, кто будет когда-то обладать этими губами, ведь они спасать умеют, от них и умереть можно, ведь столько сахара в организме иметь — самоубийство, но это будет самая прекрасная смерть, ведь её совершил тот, кого так сильно любишь. С таким омегой и умереть не грех. Юнги тоже брата осматривает, он долгие годы хранил память о брате, как он выглядит, как пахнет, но всё равно, когда видит его сейчас, то понимает, что Хосок уже не тот, который был в то время, когда Юнги был мал. Хосок намного прекраснее. Такой мужественный, сильный, харизматичный, острые скулы, тёмные глаза, пухлые губы, омега успевает даже позавидовать его омеге, которого Чон балует этим блаженством.
— Я сначала думал, что ты ангел, спустившийся с небес, — не выдерживает, первым произносит Хосок, беря его за руки, отходя на шаг, чтобы ещё рассмотреть омегу в полном ракурсе, и тоже с ума сходит от его красоты, языком цокает, ведь и слов подобрать не может, дар речи потерял, всё на лице, а Юнги лишь неловко хихикает, получая так много хвалы от брата.
— Вот видишь, приезжал бы чаще к нам, такого блаженства святого чаще бы видел, — после слов Юнги Хосок даже жалеть начинает, что не являлся к ним так долго, видел бы, как растёт это чудо, но променял семью на империю, а сейчас удивляется красоте брата и пролетевшему времени, ведь совсем недавно Юнги на руках держал, крал еду из кухни для него, а сейчас перед собой видит такого цветочного, любезного омегу, который создан для любви.
— Прекрасен, — брат ещё не очнулся от ворожбы омеги, лишь ангелоподобными словами разбрасывается, даже поклониться хочет этому повелителю чужих сердец. Юнги рукой губы накрывает, нежно хихикая, он тоже слов подобрать не может, насколько рад видеть брата, сердце на месте не лежало, ведь скакало, а сейчас дышать начало, ощущая своё, родное.
— Вспоминаю твои слова, с которых все смеялись, и понимаю, о чём ты тогда говорил, сейчас смотрю и понимаю… — Хосок от удовольствия головой машет, удивляется, как эта белая кожа, чистая душа, глубокие глаза, доброе сердце кому-то всё-таки когда-то достанутся, аж жадность и зависть берёт.
— Прекраснее от этого цветка, — вкладывая в волосы омеги красную розу, с таким вдохновением произносит альфа, что даже статуи оживут, почувствовав то, что Хосок от красоты Юнги. Альфа кровь свою пролил, ради того, чтобы сделать омегу ещё красивее и розу унизить за кровь, которую у него украла, тем, что ей не сравниться с Мини Юнги.
— А я берёг тебя в своей голове, но сейчас вижу совершенно другого альфу, который оказывается намного харизматичнее, — смущается Юнги и прячет её в объятьях брата, всё никак принять и поверить не может, что спустя долгую разлуку и расстояние они вновь встретились, касаются друг друга, видят и дышат рядом.
— Какие люди! — Хосок поднимает голову, отстраняя от себя омегу, и замечает идущего альфу, по лицу которого видно было, будто он только проснулся.
— Мой милый братец, тебя кто из объятий не выпускает, на лице аж пролежни видно, — наблюдая за тем, как к нему приближался альфа, саркастично спрашивает Хосок, а Чонгук вплотную подходит к альфе, пару секунд смотря на него, рассматривая каждую частичку лица, видя в нём какие-то схожести с отцом, но отмечая, что глаза всё равно папины, поэтому Чонгуку он и нравится, вот Чонгук не похож ни на отца, ни на папу, а чтобы вспомнить папу, ему нужно посмотреть в красивые глаза Хосока. Чонгук не выдерживает и тянется с распахнутыми руками к Чону, обнимая его.
— Любовь не пускает, — смеётся Чонгук, стуча рукой брату по спине, приветствуя его в своем доме.
— Так и понял, тяжело не заметить твою любовь к повелителю Дьявольской души, — Чонгук отстранился от брата, счастливыми глазами смотря в Хосоковы, удивляясь, что тот уже успел всё узнать, увидеть водопад, прочесть всё, что собственными руками писал, мечтая так о губах омеги написать, что позже и произошло.
— Успел увидеть? — интересуется Чонгук, не заканчивая речи, чтобы проверить, понял ли его Хосок, но если уже назвал Тэхёна так, как Чонгук называет, значит уже видел тот водопад и всё, что на нём написано.
— Ну у меня же руки нет, а не глаз, Чонгук, — Хосок рассматривает брата, понимает, почему у него уже есть любовь, ведь Чонгук — видный собой альфа, подтянутый, профиль харизматичный, высокопоставленный, знающий себе цену император, который на омегу цены не ставит, ведь он бесценный, сокровище, принадлежащее лишь ему. Дьяволу. Который начал Богу подчиняться.
— Расскажешь, кто это? — продолжает резко Хосок, с большим желанием бы посмотрел на того, кому удалось получить душу Чонгука, которой ещё и править получается, но вышло наоборот, это Чонгук кое-как завоевал сердце омеги, покорил раба тем, что сам перед ним на ноги упал и молить о любви начал.
— Познакомлю, — заманчиво отвечает Чонгук, вводя в дикое предвкушение брата, даже Юнги за их спинами волноваться начал, ведь боялся того, как Хосок отреагирует на то, что Чонгук в раба влюблён.
— И где же он? — Хосоку не терпится посмотреть на это искусство, которое повелителем Дьявольской души зовётся, интересно увидеть того, кому позволено править самим законным императором даже тех территорий, которые и Хосоку сейчас принадлежат, их ведь в любой момент, если захочет, Чонгук отобрать может.
— Не всё сразу, это Солнце приведу чуть позже, а то и ослепнуть можешь от его красоты, — Чонгук и сам на минуту представил его, вспоминая ту ночь, когда их тела познали друг друга, когда они навеки присягнули дышать страстью, жить прелюдией, а умирать от души.
— И вновь Чонгук отбирает у меня моего Хосока, что в детстве я его почти не видел, что сейчас… Ничего не знаю, жду вас обоих за столом в зале, а там уже и о своём счастье и любви расскажешь, — Юнги грустно пошел в залу, смотря на обоих альф, которые вновь омегу на второй план откладывают, не вмешивая в свою политику его. Чонгук обратил внимание на волосы омеги, в которых красиво лежал цветок, который отныне лишь одному омеге принадлежит, но Чон сдержал себя, чтобы не отобрать розу у Юнги. Альфа знает, что его брат и без неё прекрасен, но они растут и пахнут лишь для одного Солнца…
— Золото моё, хочешь, я рядом возле тебя сяду, а его куда-то вдаль, чтобы не мешал нам с тобой болтать, Юнги, — вслед произносит Хосок, довольно пытаясь развеселить милого Мина, который лишь притворяется, чтобы привлечь внимание.
— А где Пак Чимин? — только сейчас заметив, что его нет, ища глазами по дворцу, интересуется Чонгук, а потом на Хосока смотрит, боясь услышать от него плохих новостей, ведь это ещё один человек, который дорог для Чонгука.
— Блуждает по Риму, — спокойно отвечает альфа, видя в глазах Чонгука удивление, мол, не успел приехать, повидаться с ним, а уже где-то бродит, но альфа ничего не имеет против. Возможно, Пак ностальгию словил, вот и решил насладиться городом, вспомнить его красоты, принять это всё, чтобы со спокойной душой идти туда, где и началась его свободная жизнь, но душа всегда тянет туда, откуда все начиналось…
— Между вами что-то случилось? — приподнимает брови альфа, обращаясь к Хосоку, думая, что, возможно, произошёл какой-то конфликт с Чоном, из-за которого альфа хочет всё обдумать наедине, а потом вернуться во дворец с хорошим настроением. Но ситуация намного серьёзнее.
— Нет. Мне кажется, у него самый обыкновенный гон, — выдаёт все карты Чонгуку, чтобы тот сразу знал, что происходит с Чимином и не задавал резких вопросов по поводу его странного поведения.
— У него есть омега? — улыбается Чонгук, дарит эмоции на своём лице глазам Хосока, который тоже бы этого хотел, что только что произнёс брат, но всё намного сложнее. Чонгук даже успел подумать о том, что Чимин прибыл в Рим вместе со своей любовью, пока слова брата не сломили его.
— Да нет, как бы тебе объяснить, чтобы не удивить. Он философствует о том, что у него сердечный гон, который нам не понять. Это когда ему снится один и тот же образ, в который он влюблён, когда слышит запах любимый, не зная чей он, но очень хочет себе присвоить вместе и с тем, кто есть хозяин этого запаха. Этот альфа ощущает ночью его касания на своем теле, задыхается от одной мысли о том, кого не знает, не нашёл, не видел, так наш Чимин уже года три живёт, — Чонгук внимательно слушает брата, ведь в истории о Чимине себя вспомнил, ведь тоже так жил, пока своё не встретил, а когда отобрал у Вселенной её сокровище, то кости, которые так долго ломали ему, начали срастаться.
— Поймут это только те, кто любит, Хосок, — доказывает Чонгук брату эту суть, ведь и сам таким страдал, тоже ночами не спал, боялся хоть день Луну пропустить и небо её темное, на котором она так одиноко светила и ждала своего альфу, который глазами её согреет. А являлся в той луне тот, кто сейчас уже не там живёт, а в сердце Чонгука. Сначала он наблюдал за своим Дьяволом, а потом показал путь лунным светом к себе, чтобы альфа спас его от рабства и подарил свободу — любовь.
— Точно, ты же влюблён. И у тебя такое было? — Хосок умеет смотреть в душу, но если бы умел и пробираться туда своими глазами, прочувствовать то, что ощущает Чонгук, то понял бы, какие же это невыносимые эмоции — быть так далеко друг от друга, хотеть, желать, мечтать, но не иметь возможности дотянуться, тобой играют, наблюдают за тем, как ты мучаешься, страдаешь, в холоде умираешь, ведь хочешь той любви, которую тебе обещают, но на силу тебя пробуют, пока ты сдашься ждут, но те, кто зависимо любит, даже войну огласят, чтобы земли перевернуть и найти того, кто во снах ночами является, кто пальцами тела касается, кто запахом своим душит, кто губами твои целует и кто звуком сердца балует.
— Было и сейчас есть, вот только намного сильнее, ведь это все наяву, а не во сне, что мучит тебя и манит обманом, говоря, что это на одну ночь, на один сон, а завтра я исчезну, а тот, кто рядом сейчас со мной лежит и греет мою душу, тело, сердце — со мной навсегда, даже в новых телах, новых мирах, новых Вселенных, — Чонгук знает, каково это — ждать, хотеть, но не иметь, ведь оно там, куда человеческой ноге не дойти, оно глубоко в сердце, никакой войной его не отвоюешь, ведь сам погибнешь и его за собой в крови утопишь, землю наизнанку перевернёшь — не найдёшь, ведь оно само появляется тогда, когда захочет, как Вселенная прошепчет, так и будет. Любовь сама является, так же, как и Чонгуку ночью на тёмном небе в луне, так же, как ему она и дорогу к новому солнцу осветила и привела, но там уже он сам должен действовать — покорять, ведь в подчинении любовь бессильна, это зависит от тебя.
— А я, когда полюблю, тоже так красиво говорить научусь? — уже второй раз Хосока удивляют, первым был Чимин, который кроме своих явлений странной сущности — любви — больше ни о чём и не говорит, вторым признался брат, который уже прошел ту стадию, которая сейчас у Чимина. Хосок ведь тоже так хочет уметь, но больше — любить.
— Сразу же, когда увидишь «его», — Хосок уже не впервые слышит это «его», поэтому всё больше хочет узнать имя своего «его», почувствовать те страдания, ощущения, которые познают Чимин и Чонгук.
— И как же он тебя покорил? — медленными шагами направляясь в залу, чтобы не заставлять Юнги ждать, интересуется Хосок, продолжая добиваться больше подробностей об омеге Чонгука, которого он солнцем своим назвал и на водопаде это выцарапал, где скоро и «Фелиция» появится.
— Лавандой, — ничего нового Хосок не услышал, у одного — сакура, у второго — лаванда.
Лаванда Дьявола покорила.