BORN TO DIE

Тринадцать лет спустя

В городе Ирен всё так же, как и в тот день, когда он был рождён, но для того ли, чтобы умирать в такой жизни? Проливать кровь и пот, умирать для того, чтобы высшие классы из центра выживали? Ким Тэхён усердно работает для того, чтобы заработать тот кусок хлеба, который нежно греет ему стенки желудка и заставляет жить, дышать и просыпаться следующим утром, чтобы вновь насытиться этой роскошью — едой.

Ему восемнадцать лет, и, начиная с пяти лет, он жил в сильном духе, вспоминая то, как боролся за свою жизнь. Точнее, это всё было по просьбе папы, который буквально заставил его убежать и спрятаться.

Он уже забыл его лицо, его голос, но те слова последние помнить будет постоянно. Ким Тэхён всё так же живёт в тех катакомбах, а когда видит голодного ребёнка-раба, то отдаёт последнее, что у него было, тот же кусок хлеба, который сегодня сам же и заработал тяжкой работой, чтобы не умереть с голоду. У него прекрасные кудрявые волосы, светлое личико, которое становится ярче от солнца, как когда-то говорил папа. Эти слова Тэхён запомнил хорошо. Его хрупкое тело можно одной рукой обхватить, а по рукам сразу понять, что перед вами стоит раб. Они были все в мозолях рваных, в крови и в грязи. Кудрявый всё равно остался таким же, как и когда-то, помогает тем, кто теряет силы. Тэхён выходит и делает одновременно и свою работу, и их, а когда видит трёхлетних детишек, которые вот-вот начинают свою тяжкую работу, то, чтобы никто не видел из надзирателей, помогает им.

Он выглядел очень симпатично, часто его обзывают Ведьмаком за то, что удалось множество раз выжить, а когда видят его метку на ключицах, когда Тэхён ходит в рваных и грязных тканях, то плюют на него, вспоминая тот траурный и очень жестокий день. День, когда Чон Мирель приказал убивать всех младенцев-омег, а Тэхён выжил из-за хитростей родителей, а когда вскоре приказал убить тех, кто носит эту метку, то и во второй раз Тэхёну удалось продолжить дышать.

Будет ли третий раз, когда Рим захочет убить его? Сейчас там правит Чон Чонгук, сын Чон Миреля, которого он собственными руками и убил. Сказать ли, что даже рабы обрадовались? Конечно, потому что им теперь дано немного, но хоть чем-то дышать и грызть после суточных работ хоть какую-то еду. Тэхён спит в холодной землянке, где укрывается одеждой умершего папы, он часто болел зимой, но выживал лишь от тех самых слов, которые вспоминал от папы: «Постарайся выжить». Он это и делает, старается изо всех сил, а заодно и другим помогает, последнее отдаёт, веря в то, что когда-то это ему вернётся вдвойне, но мир жесток, а рабы в нём — никто.

Каждый месяц в Ирен приезжают люди из центра и грузят на силы лошадей все продовольствие, которое вырастили и собрали рабы. Когда-то Тэхён видел управляющего воина, которого Фи зовут, но, когда здесь такие «высокие люди», то надзиратели гонят рабов на работы и не разрешают даже смотреть в их сторону, а кто посмотрит, тот глаз лишится. Тэхён не помнит, что было тринадцать лет назад, лишь одно, как умер его папа… А тех солдат, того самого Фи, который искал, охотился на него, не помнит, хоть и часто может видеть его, но он вспомнит его тогда, когда услышит из его уст «А был рождён для того, чтобы любить». Эти слова ведь на всю жизнь, когда мёртвым притворялся под кучей тел, которые больше не дышали, запомнил.

Тэхён умывается только потом и кровью, пьёт только тогда, когда дождь льёт, поэтому молиться научился на него, ведь после суток кровавых работ жажда усиливается и он готов грызть свои вены, чтобы из них крови собственной попить и детей напоить, которые умирают без воды. С пяти лет он начал жить без папы, но почему-то выживает… Хоть папа и просил его, чтобы тот жил, дышал и воздуха никогда не просил, чтобы воду на вкус знал и хлебом был обеспечен, но вот это Тэхён исправить не может, как и все, кто тут находится, ведь на вечные работы, мучения и рабство обречены.

Они до конца вдохов своих будут слышать с губ хозяев-надзирателей «Твари». Они под горячим солнцем тело своё сжигают, от того, что пить чертовски хотят, но не получают дождя, единственного, что может их напоить и жизнь подарить, но люди всё равно умирают. Тэхёну невероятно тяжело видеть, как на земле кровавой ребёнок мёртвый спит и больше никогда не проснётся, а где-то к столбу привязан омега малый и делает последние вдохи от сильных болей в спине, куда его кнутом из кожи били за то, что украл кусочек хлеба, потому что ему не было достаточно того, что дали.

Тэхён неоднократно отдавал им свою порцию суточную, чтобы они лишь не подвергали себя опасности за то, что хотят кушать, чтобы их не побили и не убили за это. На его спине всё равно уже красуется пара шрамов, которые тоже кнутом оставили. Маленький омега, за которым он присматривает, потому что его родители умерли: папа от нехватки сил от тяжёлых работ, а отца убили за то, что принес из озера воды своей семье. Их шестилетний сын потерял сознание от жгучего солнца на поле, а Тэхён отправил его под деревья, в тень, где он сможет спрятаться от солнца, которое убивает всех, кто дышать хочет, и принялся выполнять его работу, когда свою доделал.

Но надзиратели увидели омегу без дела, за что и он пострадал, и Тэхёна привязали за свой альтруизм к колоде и при рабах начали избивать, оставляя на его коже кровавые раны, некоторые из них зажили, но осталось пару шрамов, которые всё равно и сегодня могут тревожить. Но это всё равно Тэхёна не остановило, он всё такой же добрый и может помочь, где-то, когда это нужно, взять чужую работу на себя и сказать, что это именно тот раб сделал, хоть он где-то отдыхал, потому что сил был лишён. Так же часто еду свою отдаёт, потому что не может смотреть на то, как дети мучаются и умирают от голода, ведь другие рабы у малышей еду могут красть, думая, что они маленькие и глупые.

Часто Тэхён отбирал обратно у воров еду тех, кто её заработал, но за эти бунты также его наказывали работой без хлеба на пару дней, но он больше переживал не за себя, что голодным будет, а за тех детишек, которые ждут его крошек, которые Тэхён всегда отдает им, когда ещё добавки просят, также и за тех, кто сегодня наказан будет, за то, что хлеб украл. Рабам не разрешено трогать лошадей, которые прибывают из центра, чтобы забрать все продукты в Рим, но у Тэхёна буквально руки чешутся, чтобы подойти и погладить это животное, ведь оно так и просится своими глазами ощутить чужие руки на своём теле.

Поэтому коней поют надзиратели и так же и занимаются ими, когда лошадей используют для того, чтобы землю проработать и когда нужны их большие силы. Это место живёт в крови и поту, в которых они захлёбывается и умирают. Тэхён не живёт, он выживает, хоть и обещал дышать во все лёгкие, в которых, кстати, очень много грязи, поэтому дышать тяжело, её прочистить можно только в земле, когда умрёшь. Тэхёна знают тут ещё под псевдонимом, который ему дали рабы, когда однажды он успокоил горячее солнце и с большими слезами попросил у него спрятаться, когда на его руках умирал от солнечного удара малыш, его прозвали Солнцепоклонник, потому что приказал ему, и оно его послушалось.

Не зря же Тэхёна ещё младенцем называли солнышком, которое ярче настоящего, ведь сам Ким в будущем кому-то путь осветит намного лучше, чем самая желтая и могущественная звезда на небе. Тэхён ярче солнца, которое своим теплом спасает жизни тех, кто просит воздуха, но его им не дано, большая роскошь, которая лишь тем, кто в Риме живёт, позволена. Они ведь твари, которые в норах спят и ждут того времени, когда их звери сильные загрызут, используют, как обед, который совсем недавно молился, чтобы на утро проснуться.

Проснуться, но вот уже без воздуха, без жизни и звания раба, от которого даже в новых телах не отмоешься, ведь привязали это клеймо и заставляют носить в дистанционном мире пустоты и крови. Как бы Тэхён ни старался просить во Вселенной воздух — не дают, а когда у солнца просит не светить на следующий день, так сильно не убивать, то покоряется и пускает дождь, блаженство дарит этим рабам, которые всё равно для этих звёзд людьми им же созданные будут, а то, как его создания поделили, солнцу плевать, он своего сына в мир пустил, который имеет связь с ним и просит у него спасения своих братьев, тех, кто с ним этим воздухом кровавым дышит.

Солнце, которое убивает. Но на следующее утро всё равно заставляет проснуться, потому что мёртвым телом пахнет, которое от солнца и умерло, но воздуха не хватило, оно его не спасло, ведь Зверь жадный, он для себя его хранит, другим не даёт, не позволяет грязным душам, как он их называет, дышать тем, чем он живёт, и чувствует, как стучит его сердце. А Дьявол дождя не хочет, когда он идёт, то очень злится, всё хочет найти того, кто забрал у него его власть над солнцем, которое светит тогда, когда правитель не хочет. Он найдёт того, кто им управляет, а может, даже того, кто есть Солнце.

А ведь это Солнцепоклонник, который был от его же лучиков и тепла рождён, но так же умирает от него, когда потом и кровью от тяжёлых работ на такой жаре трудится, а когда просит воздуха, то от грязи задыхается, потому что Зверь только такой может предложить для тех, кого грязными душами называет. Сейчас же Тэхён доделывает перед желанной ночью свою работу, вновь руки в кровь режет оттого, что рвал колоски, из которых хлеб будет, но довольно звёзды встречает и ждёт, пока луна взойдёт, которую он так сильно любит. Она его в сон загоняет, но Тэхён на неё смотрит и там свои глаза видит, которые кровью заплыли и желанием жить, а не выживать, но ему бежать некуда, он на такую жизнь обречён, а если убежит, то солнца кого-то лишит, которое одновременно убивать может и путь освещать, жить заставлять и существовать.

Без него никак, так же, как и без смерти, которой кто-то из младших правителей Рима управляет. Это Тэхён уже с чьих-то губ услышал, возможно, сплетни, возможно, догадки, а может, и правда, ведь именно из-за него и был убит Чон Мирель. Он и сам смерть познал, но тот, кто воздухом управляет, вернул его к жизни, а Тэхён знает только одно, что это Оборотень, который у Зверя его власть на эту стихию отобрал. А возможно, он и был правителем с самого начала этой стихии? Но когда Тэхён у Оборотня воздух себе и остальным страдающим просит, то он не даёт, а когда у Зверя, то он есть, только вот с запахом крови и грязи, но хоть какой-то, который заставляет на следующее утро проснуться.

Проснуться от запаха крови, потому что рядом кто-то умер, потому что воздуха не хватило.

— Проведёшь нас, Тэхён? — падая в мокрую грязь, которую полили водой, чтобы выросло какое-то растение, произносят два маленьких брата-омеги, лишённые своих родителей по той же причине, что и ранее упоминавшийся малыш со своей историей.

— А вы точно всё сделали? — они были на соседних рядах, на которых они срывали колоски для будущего хлеба в Рим, но им уже занимаются городские пекари, которые небольшую часть, возможно, неполученную, отправляют рабам как плату за работу. Поэтому после своих слов Тэхён сквозь темноту пытается рассмотреть, всё ли сделали эти малыши, которые очень сильно устали и в грязи свои спины, потные от жары, освобождают.

— Конечно! Мы ведь не хотим, чтобы мы и без тебя остались, ведь тебя могут наказать за то, что ты сделаешь нашу работу, и ты умрёшь, как наши родители, поэтому сделали всё своими руками, — они руками влагу из грязи собирают и пытаются на губах её повозить, чтобы хоть как-то от жажды избавиться, но это не помогает, лишь неприятные ощущения на языке вызывают, ведь это не вода, это грязь, которой им вполне хватает и с воздухом, которым они дышат.

— Тео и Квон, прошу вас, пока они не видят, не делайте этого, — по сторонам смотрит омега, рассматривая надзирателей, которые проверяли работу других рабов, поэтому не видели, что происходит, а Тэхён шёпотом произносит, на что малыши слушаются его и на ноги становятся, руками грязь вытирают. За такое как-то тоже наказали одного, а обвинили в том, что он крал из реки воду, которая правителю Рима принадлежит, но он ведь просто хотел немного влаги напиться, но не только от жажды умер, а и от сильных побоев со стороны надзирателей, поэтому Тэхён и переживает за омег, ведь не выдержит зрелища, как гниют маленькие тела, привязанные к колоде, пока их стервятники не съедят до самых костей, а оставят только череп, которым дети-рабы играться будут.

— Тэхён, почему тебя называют Солнцепоклонником? — произносит один из омег, когда к старшему подходят и один за правую руку берёт, а второй — за левую, а тот ведёт их к главному, который в конце хлеб им выдавать будет за работу.

— Потому что зову его тогда, когда жизнь кому-то спасти хочу, но тот, кто им управляет, лишь убивать и умеет, — Тэхён крепко сжимает влажные от грязи ручки своей тканью, которая ему тело покрывала, вытирает их, чтобы не догадались, почему они в таком состоянии.

— Тогда попроси у солнца стать правителем того, кто им же и управляет, — они из места тяжёлых работ выходят и чуют сладкий запах лепёшек, которые ласкают их стенки желудка, а они ведь хотят поскорее наполниться, но этого не хватит, чтобы удовлетворить свои потребности, это ещё больше вызовет голод, что и приводит к кражам.

— Я прошу личной встречи с ним, чтобы попросить не убивать мою семью — вас, — Тэхён обнимает их и ведёт к хозяину, который в строю рабов выдаёт им еду, а когда черёд доходит до Тэхёна с малышами, то они получают хлебушек, но один из омег младших не получает, потому что заканчивается, но Квон отдаёт свою лепешку младшему брату, на что Тэхён отдаёт свою Тео.

— Всё хорошо, я вчера хорошо покушал, — отвечает омега младшим, когда они со слезами на старшего смотрели, просили покушать его, а у Тэхёна рвёт желудок от голода, но он терпит, у луны, в которую влюблён, просит сил, а та, конечно же, даёт, потому что его любовь ощущает и благодарит.

— Обещаю, что если это повторится, то я верну на следующий раз свою порцию! — он так довольно смакует это тесто, но кусок в горло всё равно не лезет, потому что рядом тот, кто тоже кушать хочет, поэтому Квон отламывает кусочек и Тэхёну и подаёт. А Ким, конечно же, принимает угощение, а когда пробует, то ощущает, как желудок ещё просит, потому кусает себя за губу, на что кровь в глотку пускает, которая перебивает этот сладкий смак собой, заодно и утоляет жажду омеги.

— Идите спать, а завтра я научу вас новым буквам, постарайтесь проснуться утром, — Ким проводит детишек в их пещеру, обещая, что после каторги с ними время проведёт и в своей пещере научит их читать так же, как когда-то его учил папа. Когда он скучать по нему начинает, то в своей пещере, где он спит, по стенам пальцами проводит, которые описаны камнями рукой папы-учителя его буквами.

— Обещаем, — это Ким Тэхён произносит каждую ночь этим омегам перед сном, чтобы те проснулись утром, на что те ему обещают и просыпаются, но Тэхён со страхом просыпается, чтобы запах крови и смерти не услышать и не увидеть тела тех, кто пообещал утром дышать.

А Тэхён на луну смотрит, которая провожает его в пещеру, где всё так же из дыры видно хорошо её, омега засыпает с ней, а она его своим холодным светом греет, обещая, что Тэхён и на следующую ночь её увидит. Часто Тэхён в луне видит не свои глаза, а чьи-то чёрные, где много тьмы, но есть то, что манит его и заставляет уснуть, а проснуться тогда, когда солнце приказывает ему на ноги встать и идти работать. Но когда Тэхён благодарит за свет его, то оно не так печёт в головы тем, кто умирать не хочет.

А Дьявол, который управляет им, злится, что солнце сегодня ему ярко не светит. И обещает найти того, кто управляет им и кто явно существует, он готов из-под земли достать его и убить, ведь правитель солнца и луны только Дьявол из Запада, который Римом владеет.

Он даже найдёт того, кого в луне видит, те красивые глаза, в которые невероятно влюблён, они ему тоже о любви поют и просят солнце следующего утра светить не так ярко, поэтому Дьявол и продаётся этим глазам, и делает так, как они просят, а потом злится, почему оно светит так, как ему невыгодно, кто тогда им управляет, если правитель солнца только один — и это он, Дьявол из Запада.

Кто им управляет? Кто же управляет Дьяволом из Запада? Глаза, которые он видит в луне? Или тот, кто есть солнце? Чонгук его из-под земли достанет и вечным рабом своим сделает, в мучениях пытать будет, но если это окажется тот, кто в луне является его, то он его золотом, властью и своей любовью осыпет, которую он знает только ночью, когда эти любимые глаза видит в том месте, которым тоже управляет.

Холодная, ночная луна, которая горячее солнца становится, потому что Дьявол горит от чужой красоты, которую отыскать и присвоить хочет, на вкус попробовать.

— Тэхён! Тэхён, я же обещал, что в следующий раз угощу уже тебя я! — будит омегу старшего нежный голос, а Ким на локти приподнимается и видит перед собой Квона, а в его руках пару лепёшек, омега в дыру пещеры смотрит, а там всё ещё звезды и луна, которые душу кровью обливают.

— Где ты взял это?! — грубо произносит Тэхён, а Квон прячет кусочки вкусностей старшему в руки, которые им под запретом в таких количествах, и не отвечает на слова омеги.

— Квон? — уже не кричит, потому что понял, что пугает этим малыша, а тот поднимает свои глаза, сжимает руки Тэхёна, в которых лепешки хранятся тёплые, а омега пытается пальцы разомкнуть, чтобы из своих рук не позволено было для него вернуть.

— Украл, — тот голову опускает, боится, что Тэхён ругать его будет, а он ведь это сделал для него, но не подумав о том, что это сможет убить и его, и Тэхёна.

— Квон… — не успевает договорить, как в пещеру врываются два надзирателя ночных, которые увидели тело в отсеке, где хранится хлеб, который должен был завтра забрать Рим. Это не тот, который выдают рабам, может, из-за этой кражи было наказание легче, но за то, что обокрали правителей — кровью до смерти умоют.

— Это был он, я видел его маленькое и грязное тело! — показывает пальцем надзиратель второму, и Квон понимает только сейчас, что натворил, и начал прятаться в груди Тэхёна и молча рыдать.

— Тогда хватай его, а завтра покажем Фи ободранное тело того, кто обокрал нашего правителя! — приказывает ему второй, а тот слушается, за шею хватает малыша и оттягивает от перепуганного Тэхёна, который не отпускает Квона, не позволяет им забрать его у него.

— Это был я! Вот, смотрите! — показывает свои ладони, в которых скомканные кусочки лепёшек лежали.

— Вновь чужую вину на себя берёшь, если врёшь, мы убьëм его на твоих глазах! — надзиратель обнажает кинжал и к горлу Квона приставляет, а Тэхён в это время пачкает руки омеги грязью под своими ногами, на которых были крошки от лепёшек, не заметно их забирает и себе в рот кладет.

— Я украл их, чтобы Квона накормить, ведь он пришёл ко мне, потому что кушать хочет, посмотрите на его руки, а потом на мои! — Тэхён протягивает им свои руки, а те обнаруживают там много крошек и сами лепёшки, а потом на руки младшего омеги глядят, всего в грязи и без крошек, а потом один из надзирателей пальцами Тэхёну в рот лезет и проверяет и обнаруживает там крошки того, что Риму должно принадлежать.

— Эта гнида правду говорит! — бросает Тэхёна себе под ноги альфа, а Квона по лицу бьёт.

— Кушать хочешь? Тогда работай для этого, — шипит ему надзиратель и ещё сверху и ногой бьёт по животу.

— Не трогайте его, прошу, — пытается дотянуться до Квона Тэхён, но на его руку альфа наступает и к земле давит, а омега терпит, но всё равно от боли воет.

— Заткнись! До тебя мы ещё доберёмся! Успеешь ещё на колоде наказаний кровью истечь и своим же запахом трупным рабов побаловать, которые будут радоваться, что сегодня это не они, а ты, — альфа Квона рукоятью кинжала бьёт по голове, на что тот отключается и больше не просыпается, но Тэхён будущему солнцу, которое утром взойдёт, молится, чтобы этот малыш, раб его, воздух познал и проснулся, но так, как луна сейчас холодом их тела греет, то она слушается его и обещает выполнить то, что омега попросил.

Дьявол обещает, что солнцу прикажет осветить путь в жизнь тому, кто сейчас спит и может не проснуться.

— Правильно, молись, но тебе это не поможет, ведь наказывать буду не я, а кат, который обожает кровь, и он твою спустит тебе под ноги, когда ты будешь к колоде наказаний привязан голый и получать сильнейшие удары на тело своё, — альфа хватает Тэхёна и по земле волочит на выход, чтобы привязать к колоде наказаний, где часто рабы от боли и потери крови умирают из-за жестокости своих карателей. Тэхён из-за своей доброты познает боль, а может, и смерть, но спокоен всё равно, потому что малыша спас и верит в то, что он обязательно проснётся, потому что луна пообещала, что солнцу и воздуху прикажет пробудить этого ребёнка.

Дьявол сделает всё, о чём попросит его солнце, которое в луне видит.

Омегу по полу волокут, а тот лишь из-под лба может видеть то, что ему путь освещает, но куда? Скорее всего, в смерть, но туда дорога ему закрыта, потому что его папа не позволит сыну своему туда попасть. Тот лишь на звёзды и луну смотрит, которые не дают ему верить в свою смерть — лишь в то, что он обязательно проснётся и будет жить, а не выживать. Тэхёна привязывают к колоде наказаний, где уже много кого наказывали, а кого-то и убивали, кто-то и вовсе от сильных жестокостей умирал.

Его догола раздевают и спиной к себе привязывают, а это дерево кровью чужой пахнет, но скоро и Тэхёновой обязательно будет. Омега в такой позе стоит, где обнимает эту колоду, а руки привязаны вместе с ногами. Надзиратели дожидаются солнца, которое разрешит им видеть тело того, кто предателем считается. Это ничтожный раб, который посмел обокрасть Рим, забрать у правителя его еду. Но Тэхён ведь просто у солнца спасения просил для него, но забыл, что нужно просить луны, которая так же влюблённая в него, как и сам омега.

Но скоро он с этим владыкой солнца лично встретится, который познает в нем того, кого по ночам в отображении луны видит.

— Грязная плоть, которая посмела взять то, что ей не принадлежит, ты забыл, что тебе даже этот воздух нельзя вдыхать, но всё равно отобрал еду у того, кто твоим правителем и надзирателем над жизнью считается, — альфа, занимающийся наказаниями, его крепко верёвками к этой колоде привязывает и эти слова ему на ухо шепчет. Когда бить его кнутом будет, когда солнце покажет свою силу, тогда он будет делать так, чтобы весь Ирен слышал крики того, кто посмел отобрать хлеб у правителя, а потом, конечно же, обязательно сделает так, что эти рабы услышали его последние вдохи.

А когда Тэхён умрёт, альфа этот на лбу ему напишет горячим камнем «вор», и так это тело простоит на глазах у всех, пока не превратится в кости, которые тоже птицы сожрут, если ещё не рабы, которые будут голодные и, чтобы не красть чужую еду, сюда придут за обедом.

— Выживать, чтобы начать жить… — шепчет себе под нос Тэхён, ведь по этим словам хоть как-то просыпаться по утрам может, ведь верит в них, ведь сначала нужно во тьме побыть, чтобы потом в ярком свете пробуждения души оказаться.

— Дыши, пока можешь, уродец, — альфа проводит кинжалом по его ключице, которую он в этой колоде прячет, чтобы никто не увидел, но всё равно находят и издеваться начинают и говорят, что не умер тогда, умрёшь сейчас.

Тэхён в костях даже покой чувствует, когда напротив себя Квона видит, который проснулся после того, как его ударили, вот только у его виска кровь стекает, но тот её своими слезами смывает, ведь вину за собой ощущает, потому что в этом он виноват, из-за него умрёт тот, кто последнее отдавал, кто силы свои тратил последние, чтобы сделать работу за малышей, которые теряли сознание из-за жары, а Тэхён с солнцем на «ты», поэтому не боится его, один на один лезет, работает, потом стекает, благодаря которому хоть немного жажду утоляет, соль в организм пропускает, но борется с солнцем, борется сам с собой, чтобы выжить, а потом жить начать.

Тэхён на него смотрит, просит глазами слёзы не пускать, которые дождя всё равно не вызовут, а лишь солью своей горячее солнце призовёт, которое его и убьёт, потому что раны на спине его сейчас появившиеся будет гноиться заставлять. Тэхён успокаивается лишь потому, что живого малыша видит, а потом на луну исподлобья глядит, которая выполнила его просьбу, а омега благодарностью его нахваливает и больше ничего не просит, ведь обязан платить за чужие грехи. А луна прячется в светлом небе, а звёзды за облаками покой находят, но на замену им солнце выходит и власть свою начинает, когда путь всем освещает, кому-то в жизнь, а кому-то — в смерть, в последнюю дорогу, где жестокость плоть чужая познает.

Плоть, которая солнцем считается, ведь ярче её. Плоть, которая есть солнце и кому-то в будущем им чью-то жизнь спасёт.

— Ну вот и пришел твой конец, надеюсь, тебе не повезёт и ты сдохнешь, — альфа наматывает на свою руку немного ленты кожаной, а когда во дворе начинают собираться рабы, которым совсем скоро на тяжёлые работы, то кат замахивается кнутом и останавливает её на нежной и очень хрупкой кожице Тэхёна.

На его коже уже есть пару шрамов, но если бы ещё чуть-чуть, то они бы тоже зажили, но вновь он получает новые, ещё сильнее, ещё больнее, и которые, скорее всего, больше не заживут, останутся большими шрамами, которые гноиться будут и заставлять просить Тэхёна смерти во Вселенной за то, что выжил и больше не живёт, а пытается дышать, но удаётся очень тяжело, ведь рабом был рождён, рабом и умрёт.

Тэхён пальцами в дерево цепляется, совсем не ощущает, как когтями в него впивается, на что пальцы кровью отливаются, а кости внутри все ломятся, когда он познаëт острый кнут на спине своей, который болью его ласкает и кровью поливает. А когда он зубами своими за язык цепляется, чтобы не кричать, но всё равно громким воплем заливается, показывая рабам, как ему больно, но те знают, потому что в таких же страданиях живут. Тэхён ощущает, как пот течёт не из-за того, что он под жарким солнцем тяжело работает, а из-за того, что ему намного тяжелее эту боль переносить, он не видит, что на его спине сейчас творится, но ощущает, что там крестами написано кровью о том, что он вор и смерть заслуживает.

— Сдохни, тварь! — кричит на весь рабский двор альфа-надзиратель и замахивается уже раз десятый на спину омеги, а тот борется с собой и не позволяет последние вдохи его им услышать, он лишь кричит громко и слёзы пускает по грязному личику от боли, а под ногами стекающую кровь видит, которая из ран на спине льётся. Спина полностью изодрана, она печёт, потому что туда ещё и солнце лезет, своими ласками туда боли добавляет, мух туда нагоняет, чтобы ещё жестокостью побаловать.

Тэхён дрожь в ногах ощущает, руки тоже трясутся, но он языком стекающую кровь из глаз ловит и глотает, понимая, что это не слёзы. Его плечи дрожь ловят, он слышит, как Квон кричит и просит остановить это, но за это и сам получает от надзирателей, мол, остановить это для того, кто вором Рима считается? Квон знает, что он на его месте должен быть, но в глазах Тэхёна видит, чтобы тот молчал и не смел говорить, что он в этом замешан.

Тэхён терпит, но это тяжело удаётся, некоторые частички души все равно хотят под землёй уже оказаться и там тихо спать, ни рабства не знать, ни жизни, в которой так тяжело выживать. Но Тэхён кровь проливает не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы правителю солнца показать, что ему не уломать его, ведь Тэхён — есть солнце, которое Дьяволу не под силу, ведь омега тоже за эти годы сил набрался, он её у луны просил.

А Дьявол сам же её ему и давал, потому что не знал, что тот, кто есть это солнце, и есть тот, который ему ночами в луне является.

— Десять не хватило, чтобы ты сдох? Тогда будет ещё десять! — тот зверски продолжает кнутом махать, попадать ему на кожу, на которой уже живого места нет, лишь одно мясо, которое печь на солнце начинает, но холодный воздух ему облегчение приносит.

Воздух, который Дьяволу поддался и спасает того, кем бредит владыка солнца и луны.

Рабы глаза руками закрывают, кто-то рыдает, ведь понимает, что и их такая жестокость ожидает, ведь хозяину может не понравится даже то, как они дышат или себя ведут. Квон на колени падает и рыдает, когда лужицу крови под ногами Тэхёна видит, но капли всё равно продолжают умываться на его ранах, которые с каждым разом создаются кнутом альфы всё больше и больше.

«Больно? Очень, но я терплю», — шепчет небу Тэхён, чтобы под ноги на землю не смотреть, где его смерть зовёт к себе.

Терпит, потому что выживать научился, а после этого жить хочет научиться, главное, чтобы ему дали возможность на эту жизнь, но это невозможно, потому что рабы не имеют никаких возможностей.

Но разве рабы могут просить что-то от тех, кем управляют правители, и получать что-то? Разве рабы могут быть теми, кем управляет Дьявол? Могут, потому что тоже дышать, как и те, умеют, потому что тоже жить, а не выживать, хотят, так же, как и правители.

— Значит, повезло, но ты простоишь так до того момента, пока не сдохнешь и твои раны не начнут клевать птицы, тогда и посмотрим, повезло ли, — под свои ноги кнут альфа бросает, разворачивается, рассматривает своими злыми глазами рабов, которые сразу же свои в пол прятать начинают. Тэхён обнимает эту колоду, в которую зубами вонзился как зверь, и от крови давится, которая из лёгких наружу вырывается.

«Хотел пить? Пей», — шепчет и заставляет давиться собственной кровью.

А Тэхён под ноги себе её сплёвывает и отвечает ей, что хотел, но не своей крови, а кары смерти.

— Тэхён! — бежит к нему Квон в слезах, ужасается, когда вблизи ещё страшнее картину видит, где его спина вся в порезах, из которых мясо выливается, кровь продолжает течь и под ногами покой искать, куда и самого Тэхёна утащить мечтает земля.

— Не подходи, прошу, — сил на слова нет, поэтому он буквально стонет одновременно с рычаниями от боли.

— Прости меня, — младший омега падает от вины на колени, а Тэхён это ощущает и сам же заделывается от крови, зубы свои из колоды вынимает, где пытался силы найти и боль спрятать, но всё равно не помогает.

— Встань с колен, прошу, — у омеги получается как-то прорычать, но он силы на это тратит и ощущает, как сам на эти колени упасть хочет от нехватки равновесия, но так, как он повязан к колоде, то немного упирается в неё, но своему нутру кричит, чтобы не поддавались слабости и продолжали бороться, ведь он хоть и раб, но на колени никогда не упадёт.

— Я раб, я обязан на них как и родиться, так и умереть, — шепчет в слезах омега, но видит, как Тэхён со злостью на него смотрит, на что Квон ощущает, как этот взгляд заставляет его на ноги встать.

— Почему же тогда рабов наказывают не на коленях, а в стоячем положении? Потому что эти наказания были созданы для того, чтобы мы сильнее становились, запомни эти слова, Квон, — шипит и зубы свои окровавленные показывает, из которых кровь наружу вырывается. Тот трясётся не от жары, которая его плоть обнаженную греет, а от того, что боль по всем костям блуждает и смерть туда свод наполняет, заставляя Тэхёново нутро туда загнать. Боль намного сильнее смерти, потому что смерть забирает от этой боли, избавляет и под землю прячет, где твоё тело уже на другие испытания дьяволы забирают.

А боль долго играется с тобой, рвёт всё твое тело, кости ломает, дышать кровью твоей же заставляет и глотать её тоже. На колени поставить пытается и их в кровь стереть, душит когтями своими, шрамы оставляет, которые гноятся и мух созывают для размножения смерти. Боль это всё делает, когда он жив, когда дышать пытается, и насколько человек сильный, настолько и его выдержит на эти мучения, на эту борьбу раба с болью.

Кто же ею владеет? Тот, кто больше её познал.

Тэхён не умирает, он сознание теряет, когда под ногами земли не ощущает, но всё равно туда несётся, на колени ни в коем случае не падает, он держится за колоду когтями, в то же время в кровь их стирая. Он не умирает, потому что пообещал Вселенной, что проснётся и начнет жить, а не выживать, дышать, а не пытаться. Он ведь каждую ночь обещает луне, что проснётся и солнце встретит, которое убить его пытается, но Тэхён контролирует его, чтобы спасти рабов, которые жить хотят.

Для кого-то хорошо, что сейчас на небе солнце, которое тоже за облаками спряталось, потому что Тэхён спит, а когда проснётся, то вновь начнёт кому-то путь освещать. Но Дьявол злится, потому что ему солнце для сил нужно, поэтому ждёт ночи, чтобы луну увидеть, а точнее того, кто в ней прячется.

Он от него больше сил получает, чем от самой луны, которой тоже правит.

Квон больше не рыдает, потому что слышит вдохи спящего Тэхёна, радуется, что они не последние. Надзиратели издалека видят, что Тэхён не в сознании и радуются, потому что думают, что умер, что не повезло всё-таки, но они ошибаются, ведь этот омега сильнее того, кто Римом и Западом правит, этот омега есть тот, кем Дьявол правит, но уже не получается, потому что омега с возрастом сильнее стал. Этот омега тот, кто последние вдохи издаст только тогда, когда лично встретится с тем, кто им правил и сейчас пытается. Почему издаст последние вдохи?

Потому что они созданы друг для друга, а эти вдохи будут разделять на двоих.

— Сдох, наконец-то, если сегодня из центра приедут за хлебом и скажут, что недочёт, то мы покажем того, кто это сделал и что он больше не дышит, — альфа со своим коллегой разговаривает, с которым жестокость рабам подаёт, они наблюдают за тем, кто дышит и будет жить, а не выживать. Они ошибаются, он не умер, он спрятался туда, где сил наберётся и возродится вновь, как и солнце на небе, которое за облака ушло.

— Ты же обещал, что проснёшься утром, когда это мне ночью сквозь луну произносил, — из какого-то ада этой Вселенной Дьявол, глядя на солнце, которое за облаками спряталось и сил набирается, произносит.

— Проснись, — произносит тот, кто солнцем владеет и видит, как оно из-за туч выходит, а потом понимает, что тот, кого видит ночью, и есть солнце, которым ему сложнее становится управлять.

А Тэхён глаза открывает, когда шёпот из глубины души слышит, думает, что это из умершего мира папа просит его проснуться, но это Дьявол, который ждёт его ночами. Тэхён уже не выживает, он живёт и боль после побоев чует, а её ощущают те, кто живёт. Проснулся, дышать и жить начал, но боль тоже ощущать. Проснулся, потому что Дьявол попросил. Солнце Дьяволу поддалось.

Дьявол встретить солнце своё хочет, но оно светит днëм, а он, как луна, ночью.

Жди его ночью, солнце своё, которое тебе не светит, но обязательно начнёт.

* * *

Правитель Рима Чон Чонгук сейчас за поручень балюстрады держится и смотрит на то, что ему спокойствие приносит, то, чем он правит, — луна, но хотелось бы и глазами, которые он в ней видит. Они прекрасные, в которые он влюбился и которые отыскать хочет, всё никак не может. Чонгук не воюет за новые территории, но хотел бы найти эти глаза, которые ему спокойствие, новые силы и власть даруют.

Когда Чонгуку исполнилось шестнадцать лет, а его брату Чон Хосоку — восемнадцать, они поделили Западную Римскую империю по реке Тибр, Чонгуку достался один Рим, который он захотел себе, потому что именно тут он получил свою власть, когда отца убил, поэтому ему больше и не надо, а Хосок забрал остальные территории Запада и, конечно же, точит зубы на Восток, который правителю Ким Намджуну принадлежит.

Чонгук принимает сторону нейтральной стороны, которая не хочет воевать за новые территории, лишь в случае нападения чужой стороны будет защищать свой Рим и его стены, так же действует и Восточная империя. Но Хосок не такой, как брат, он рвёт власть, присоединяет территории, которые никогда не должны быть вместе с Западом, но брат в его власть не лезет, он лишь свою защищает и живёт тем городом, в котором родился и дышать может. Уже как тринадцать лет Чонгук правит Римом, а его брат — остальными территориями Запада, сам же остановился в городе Эдем, который считается столицей Западной Римской империи, но центром — Рим.

Чон Хосок ещё два года до своих восемнадцати пожил рядом с братом, а когда Чонгук дал ему остальные територии, то сразу же туда и подался, а там создал свою отдельную империю и начал править со своим другом, воином, братом Пак Чимином. Они уже вместе там тринадцать лет, за которые ещё ни разу не приезжали обратно в Рим, чтобы хоть банально с Чонгуком повидаться. Они заняты экспансией своей власти, поэтому за этим ничего не успевают. Мин Юнги, который уже знает об этом со слов братьев, что Чон Мирель не был ему отцом, лишь обрадовался, что такое создание, как бывший правитель Рима, не является его отцом.

Но Юнги рад только тому, что Чонгук с Хосоком ему самыми родными считаются. В десять лет Юнги последний раз видел своего брата Хосока и того, кого так сильно отпускать не хотел, любовь свою детскую, о которой сейчас в свои двадцать один полностью забыл, но не о брате, от которого приезжают посланцы и передают какую-то информацию от него, а так же и Хосок что-то новое узнаёт от брата и младшего. Мин Юнги передаёт лишь одно брату: «Когда он найдет свою совесть и прибудет к ним». Юнги остался с Чонгуком, потому что тут он был рождён, тут чуть не умер и был спасён его любовью Пак Чимином, поэтому решил быть с Чонгуком в Риме.

Омега с обидой отпускал Чимина, который обещал приезжать с Хосоком, но так обещания и не выполнили оба. Юнги уже успел забыть его, любовь свою к нему потерять, забыть, что это такое эта любовь и как вообще любить. Чонгуку двадцать семь лет, за которые он на ноги Рим поднял своими руками, в которых имеется больше власти и мудрости, чем у бывшего правителя Рима. Центр никогда не голоден, хоть и не знает он о том, что голодают те, кто еду в Рим приносит, но это ведь рабы, а они не обязаны быть сытыми, по крайней мере, это так бывшие правители считают, потому что у Чонгука совсем другие законы, которые не все хотят воспринимать.

А вот Чон Хосок переплюнул законы своего отца, у него всё намного страшнее, жестокостью на каждом шагу пахнет, смертью и кровью, благодаря которым он и завоёвывает новые территории к своему Западу. У Чонгука так же во власти много жестокости, которая применяется к тем, кто не уважает его законов, либо же не согласен с тем, что он создаёт, они сразу же истребляются прилюдно, чтобы видели все, что будет с теми, кто не хочет идти за словами нового правителя.

Чем же Чонгук похож на своего отца? Точно не жаждой власти, как Чон Хосок, младший видит ночами того, кого бы найти и себе забрать хотел, а отец по ночам видел сон, в котором видел того, кого бы убить хотел. Чонгук ночами глаза видит, которые хочет видеть в живую, перед собой и вблизи. Он внутри слышит его голос и выполняет всё, о чём тот попросит его. Чонгук хочет отыскать своё солнце, которым правит, но это не то, которое над головой светит, а то, которое глаза свои в луне прячет и душу Чонгукову балует ночами.

Альфа собой очень симпатичный, широкий, телом прекрасный, высокий, с острыми чертами лица, на правой щеке всё так же после того сражения с отцом шрам покоится. Его волосы можно собрать в пучок, а сейчас он его в хвост собрал, длинные и чёрные.

— Чонгук, я, конечно, всё понимаю, но почему твои гаремные омеги носят наряды красивее, чем у меня в гардеробе? — среди ночи, которая утром заменится, вбегает без предупреждения в покои Чонгука Юнги, тело своё прекрасными тканями дорогими закрывает, которые ему к лицу, на спину обнажённую брата смотрит, который на луну свои глаза сосредоточил и никого не видит возле себя и не слышит, лишь эти глаза, которые найти хочет.

Это единственное, что он завоевать хочет.

— Юнги, я тоже всё понимаю, но тебе не кажется странным, что ты врываешься ко мне в покои, где я стою голым, пробуждённым ото сна и чувствую со спины, как ты смотришь на меня, и только из уважения к брату своему и любви к нему я не оборачиваюсь, чтобы вывести тебя и отругать, — Чонгук скулы кусает, а когда разговаривает, но глаза эти прекрасные в небе теряет, а луна светить перестаёт, потому что на замену ей солнце появляется.

— Прости, если это прозвучит очень глупо и некрасиво, но в свои двадцать один год я только и могу, что твоё тело прекрасное видеть, — злится Юнги, ведь любить больше никого не может, потому что забыл любовь свою, возможно, потому что она детская была? Он забыл, как любить, потому что вырос и утратил того, из-за которого научился этими чувствами обладать.

Из дворца Юнги выходит только чтобы в сад сходить, полюбоваться красивыми рощами и природными водопадами. Иногда даже в город за стены дворца выезжал, но Чонгук ему не позволяет много времени там проводить. Так, он оповестил Рим и весь Запад, что третий сын Чон Миреля не является его крови, лишь Минджи, супругу его. Поэтому все граждане знают, что он Мин, а не Чон, и кто-то грозит опасностью ему, кто не принимает тот факт, что новый правитель Рима хранит этого грязного кровью омегу. Они хорошо знают, по словам Чонгука, что будет с теми, кто хоть слово какое-то скажет в сторону его брата, хоть пальцем тронет Юнги — вечные мучения, а этим сам Дьявол займётся.

— На что это ты намекаешь? Что хотел бы иметь гарем из альф, чтобы видеть их тела? Ты создан для одного, который будет тебя любить и защищать наш Рим, — Чонгук косит глазами на постель, на которой лежит его халат, но не хочет разворачиваться, чтобы брату себя показывать.

— Это ты намекаешь на то, что главное, чтобы меня любили, а на мои чувства тебе совсем плевать? Ты лишь ищешь щит для Рима, потому что постоянно боишься, что кто-то захочет его отобрать у тебя, но у нас ведь есть брат с бешеной армией, который поможет нам отбить врагов, верно? — Юнги ближе хочет к брату подойти, но тот чует это и рукой за спиной показывает, чтобы тот на месте оставался.

— Смотри, чтобы те, кого мы родными считаем, врагами нашими не стали, а Хосок первый, кто Рим в свои руки жаждет забрать, — Чонгук знает планы брата, но пока он дипломатическим способом хочет у брата Рим отбить и присоединить к Западу, как и положено было быть с самого начала, но Чонгук игнорирует его. Вот почему он и не приезжает сюда, потому что Чонгук не приглашает, но Хосок приедет, но только для того, чтобы присоединить Рим, приедет, чтобы воевать с братом за эту территорию.

— Не верю, — злится на брата Юнги и продолжает: — Вчера его посланцы лично ко мне с новостями приезжали и передали, что Хосок через неделю будет в Риме, — а Чонгук, когда эти слова услышал, даже лицо своё развернул и брата осмотрел удивлённо.

— Чтобы Рим у меня отобрать? — смеётся, но гнев в младшем вызывает, который со слов гонца слышал другое.

— Это твои страхи, Чонгук! Мне их посланец сказал, что Хосок к своим братьям в гости, наконец-то, хочет приехать и повидаться с нами, — эти слова Юнги с радостью произносит, ведь чертовски соскучился по тому, кого последний раз в свои десять лет видел, а сейчас ему двадцать один, и он даже забыл, как он выглядит, но помнит его сильные руки, на которые он часто его «малыша» поднимал.

— Пускай приезжает, буду довольно рад встретить своего братца, который неоднократно мне жизнь спасал, — Чонгук наконец-то от Юнги халат в свою сторону получает, на что альфа на себя эту ткань надевает и уже к омеге повернуться лицом и плотью может.

— Что ты там мне в начале говорил? Что у гаремных омег наряды красивее, чем у тебя? — тот руки свои ему открывает, давая знать, чтобы тот нырял, на что Юнги головой машет на слова брата и лезет к нему в грудь, где очень тепло и уютно, вот только ещё Хосока не хватает, которого тоже одиннадцать лет назад семьёй называл.

— Тогда с сегодняшнего дня прикажу бетам, чтобы одели их в самые страшные тряпки, чтобы только ты был во всем Риме самым модным, про внешность ничего не скажу, потому что ты и так самый прекрасный на всём Западе, даже на Востоке нет таких омег, как ты. Лично побывал там и не видел, ты прекрасен, Мин Юнги, и тому, кого ты полюбишь, очень повезёт с тобой, — последними словами брат даёт ему знать, что он не собирается из-за личной выгоды отдавать в руки какому-то правителю его, чтобы защитить свои стены Рима этими связями.

— Это ещё не всё, — дует губы Мин, а Чонгук улыбаться начинает, ведь буквально на всё готов, когда в таком состоянии своего братика видит.

— Для тебя — всё, что угодно, — тот в лоб целует его, губами попадая в то место, где шрам находится, а Юнги прижимается к нему, за его плечами солнце видит, а свои звёзды спящими познаëт, которые только ночью жить и могут, когда и Юнги светиться начинает и любовь свою пытаться вспомнить, которая во снах является, но он не видит этого воина полностью, имени не помнит, лишь глаза во снах и звёздах на небе видит.

— Я ревную тебя к этим омегам, из-за них я с тобой очень редко вижусь, как ни пройдусь коридорами дворца, то они бегают и о тебе сплетничают, либо же, когда я к тебе наведаться в покои хочу, то мне воин путь перекрывает и говорит, что ты отдыхаешь, я сразу понимаю, о чём он ведёт речь, — тот в глаза брату смотрит, а альфа смеяться ещё больше начинает.

— Ты мой тигрёнок, обещаю, что те омеги будут заходить ко мне только после тебя, а вообще мне никто не нужен, когда ты есть, запомни, что люблю я только тебя, но не их, — «и глаза, которые по ночам в луне вижу», забывает добавить.

— Ты альфа, ты должен от омег силу получать, но обо мне тоже не забывай, хорошо? — тот обнимает его, целует в щёку правую, где шрам находится от удара отца, когда Чонгук ему на щеке тоже шрам оставил. Омега отстраняется от брата, а Чонгук ему подбородком машет и взглядом тёплым проводит, вслед хочет сказать: «Лишь один омега, который невероятно красивые глаза имеет, силу мне сможет дать».

Любовь.

После разговора с Юнги, Чонгук спускается в купальню, чтобы на ранее утро взбодриться, но у бет просит туда ему Ареля привести, который из омег гаремных ему больше всех нравится, потому что у него немного, но похожие глаза на те, которые он ночами видит. Чонгук вновь обнажает своё тело, ныряет в горячую воду, кости свои парит, а когда к нему и омега присоединяется, то ещё горячее становится, тот его губами своими пожирает, а потом и зубами кусает, глаза закрывает, чтобы те вспомнить, которые постоянно видит.

А когда его на себя насаживает, то Дьявола внутреннего пробуждает, который сил набирается, но не получает всей, потому что это не тот, который нужен. Чонгук всë пытается из него вытрахать, вода за бортики выплёскивается, когда на себе омегу заставляет прыгать, а когда глаза свои открывает и видит совсем не того, кого бы хотел, то снимает его с себя и недовольно просит его покинуть его.

— Господин, я могу лучше, — тот голову клонит, всё равно хочет себе того, кому очень понравился, но у его господина голова забита совершенно другими глазами. Арель к его члену тянется и пытается играть с ним пальцами своими, но лишь хмурый взгляд повелителя видит.

— Уйди, пока руки не поотрубал, — холодно отвечает на его ласки Чонгук, на что тот пугается такого тона господина и из воды выходит, тело своё руками закрывает и за стенами купальни прячется, оставляя правителя одного, где он молится солнцу, чтобы поскорее ночь наступила, где луну свою увидит, а в ней — те глаза, которые силы для альфы приносят.

— Кто же ты? — тихо, смотря в каменный потолок, произносит Чонгук. Как-то такой вопрос и Чон Мирель, его отец, задавал тому, кто во снах его убивает, а Чонгук сейчас эти слова произносит тому, кто убивает его сердце, голову, которая забита этими глазами, он отыскать их хочет.

Вот только на свой вопрос Чон Мирель получал ответ «Твоя смерть», а Чон Чонгук получает «Твоё солнце».

Чонгук ещё не понял, что это не то солнце, которое над его головой греет землю. Это тот, кто ярче него, намного.

— Конечно, моё, — отвечает со смехом в пустоту выдуманных иллюзий Чонгук, а потом возвращается в свои покои, прося принести туда завтрак и пригласить Фи, на что беты выполняют его приказ, а те, кто его покои хранит, зовут Фи, учителя его, к нему на завтрак.

— Чон Хосок прибудет через неделю, знал? — кушая мясо ягнёнка и запивая его вином, произносит Чон своему учителю, который по сей день им считается, ведь продолжает учить его, но уже не воевать, а обороняться, ведь первого Чонгук не хочет, но если не найдёт того, кого ночами видит, то придётся по всему пройтись и завоевать эти глаза себе.

— Юнги уже успел рассказать, одиннадцать лет прошло, интересно посмотреть на того, кто самым опасным владыкой, воином считается во всей Империи и не только, — Фи для Чонгука, как Чимин для Хосока, поэтому и завтракает с ним, обговаривая всё, что касается власти, войн и защиты границ.

— Он с Чимином будет? — интересуется Чонгук, заливаясь хорошими эмоциями, когда вспоминает о нём, если он тоже прибудет, то будет только рад увидеть того, кого своим третьим братом считал.

— Конечно, они же не разлей вода, вместе всего добиваются, воюют, спины друг другу прикрывают, — отвечает ему Фи.

— Он любил его больше, чем меня, это однозначно.

— Но все равно жизнь вам спас, жертвуя собой, — Фи видит, как Чонгук потирает тот шрам на щеке, который ему отец в тот день оставил мечом, а после чего и в пещеру утащил, где и Хосок лишился своей руки за то, что брата родного накормил.

— За что я ему благодарен и продолжаю любить, вот только одного не понимаю, зачем ему мой Рим, когда у него вся империя есть, он ещё и Восток себе хочет.

— Вот когда приедет, тогда и спросишь, а я скажу, что все, кто власть в руки получает, начинают хотеть больше, — Чонгук соглашается со словами альфы старшего, хоть он и не хочет территорий, потому что ему его родного Рима достаточно. Но когда он каждой ночью видит эти глаза, то ещё больше хочет, ведь одной ночи ему мало, а потом наступает утро и ждать долго, он власть над этими глазами иметь хочет, найти того, кто носит эти глаза и овладеть им, вот это настоящая власть, которую он больше всего хочет.

— Ещё одно, сегодня я должен был ехать с воинами в Ирен, в рабскую зону, для того, чтобы собрать и вывезти сюда всё продовольствие, но не смогу, потому что по просьбам правителя Восточной империи еду к нему, чтобы забрать своих воинов, которых они были готовы обучить по вашим просьбам умениям защищать территории, кого прикажете послать в Ирен, чтобы заняться этим делом?

— Не переживай, я займусь этим делом, езжай на Восток, а я могу поехать с воинами в Ирен, — такими делами занимается только Фи, Чонгук никогда не был в рабских зонах, но только так он сможет быстро ночи дождаться, когда время куда-то быстро уйдет, и он луну вновь увидит и не только.

* * *

Чон Чонгук держит путь за стены Рима, в тот город, который является местом, где рабы кровь и пот проливают, чтобы центр Запада не был голоден, и таких городов много, где рабы существуют, но им всё равно дышать не позволено. Чонгук на лошади своей медленно идёт, а за собой войско ведёт, очень много колесниц ведëт за собой, в которые и будут загружать продовольствие. Чонгук в тяжёлых доспехах, на голове шлем, а позади большая колонна армии римской, но несмотря на то, что он правитель и ему может опасность грозить, он ведёт свое войско за собой, за спиной своей их прячет.

Чонгук ведёт себя спокойно, по окраинам на местность пустую смотрит, а когда в какие-то посёлки попадают, то их какие-то хозяева встречают и воду с мясом подают, кто-то и вином угощает, молоком, хлебом, Чонгук пьёт только воду, потому что вино только с армией своей пьёт, а сам отдельно никогда, так же и мясо. Это неуважение для него же самого, когда он будет пить и есть, а армия за его спиной слюной давиться, поэтому просит лишь воды для него и его армии и ближайший водопой для лошадей, которые устали идти, ведь им ещё на обратном пути тяжесть за собой нести.

А через пару часов они добрались к этому городу, где работа кипит. Чонгук успел увидеть большие колонны рабов, которые под жарким солнцем спины свои сжигают на полях. Кто-то уже начинает грузить в колесницы воинам все продукты по просьбам хозяина, который занимается этим. А Чонгук осматривает всё вокруг, видит, что ближайшая река за километр отсюда, поэтому просит пару воинов пройти за ним туда, повести всех коней, чтобы они попили и сил набрались.

— Туда лучше не идите, самая чистая вода для ваших царских лошадей немного в другой стороне и там намного ближе, — кланяется перед Чон Чонгуком какой-то альфа, скорее всего, один из хозяев, который этими рабами занимается, он владыке своему путь преграждает и собой закрывает.

— Почему же я должен слушаться тебя? — приподнимает одну бровь Чонгук, его буквально тянет в то место, где деревья своими ветками берег закрывают, в тень приглашают, а у альфы душа туда рвётся, чтобы посидеть там и посмотреть, как пьют эту воду его лошади, пока будут всё продовольствие грузить для центра.

Но когда рабы увидели самого правителя здесь, даже и хозяева, и надзиратели были очень удивлённы, ведь этим только его правая рука Фи занимался, а увидеть тут владыку было очень непривычно и страшно, если Фи после своего прибытия кого-то убивал, то что сделает сам правитель?

— Мой правитель, хочу, чтобы вам комфортно было и вашим лошадям тоже, недавно там раб искупался, поэтому то место грязным считают, — этот альфа к ногам кланяться Чонгуковым начал, чтобы тот простил его за то, что не досмотрел и позволил такому случиться, ведь когда-то Чон Мирель головы рубил за такие новости.

— Мои лошади не боятся грязи, также, как и я, уйди прочь с дороги, — Чонгук лошади одним лишь движением приказывает путь держать туда, куда и ранее запланировал, а когда этот альфа с колен встаёт и вновь голову вслед правителю клонит, то сразу же куда-то бежит прятаться, потому что боится его. А за Чонгуком идет ещё пара воинов и сотни лошадей. А ведь это правда, Чонгук грязи не боится, он в ней жил, он из неё и выбрался.

Чонгук на берегу останавливается, лошадь к воде подводит, которая сразу же глотать жадно эту воду начинает. Чонгук наблюдает за этим и думает о том, что на самом деле рабов ненавидит, ведь из-за них его папа и умер, но всё же никогда не поймет, как он смог раба полюбить и сотворить от него плод — Мин Юнги, которого так любит Чонгук. Альфа ещё не умеет любить, чтобы понять своего папу, который это смог и Юнги в мир пустил. Но тут и не только папа из-за измены с рабом умер, о которой отец даже не знал, и убил его из-за того, что ему сны снились вещие, хоть убил его и Чонгук, а не какой-то младенец, который ему не принадлежит.

Чонгук только одну зависимость знает, к которой его каждую ночь тянет — луна, где чужие глаза видит, в них утонуть можно и любовь познать, которая Чонгуку неизвестна.

— Правитель, мы будем считать всë в наличии, хотят, чтобы и вы присутствовали, — прибежал какой-то воин, который повестку хозяина принёс от этих рабов, которые им продукты выращивают и отправляют.

— Они же знают, сколько должны отправить в Рим, зачем всё пересчитывать? Мне это не нравится. — Чонгук шагает за воином, идёт туда, чтобы новые правила произнести, уже не те, которые им Фи ставил.

— Они делают так, потому что Фи приказал всё считать, ведь тут рабы, которые крадут.

— Пускай лучше охраняют, если знают, что у них такое происходит, сразу же всю ответственность переносят на тех, кто не имеет права заниматься тем, чем воины должны заниматься, работа рабов в их названии спрятана, — Чонгук входит в каменное и прохладное для продуктов помещение, в котором горы овощей, фруктов, а на отдельных местах, где намного чище, находится хлеб, который они тоже начали для центра изготавливать, но уже не рабы, а отдельные купленные пекари, ведь рабы только под тяжестью работать должны, кровь проливать и потом умываться, к хлебу их бы ни в коем случае бы не допустили, потому что они грязные и знают, что красть могут для своих семей и большую часть себе в рот прятать.

— Повелитель, мы не рассчитывали на ваш приезд, а с господином Фи мы постоянно всё пересчитываем, а когда чего-то не хватает, мы указываем на тех, кто украл, и он лично их наказывает второй раз после нас, — вновь склоняет голову перед владыкой этот альфа, который себя хозяином возомнил и произносит, что не рассчитывал на приезд правителя, хоть и должен постоянно ухо востро держать, ведь в любую минуту может свою под ногами увидеть.

— Ты действуешь мне на нервы уже, если так хочешь, чтобы твоя голова с шеи свисала, так и скажи, я её рубану, — бесится Чон, когда не может видеть глаза этого урода, который всеми ласками пытается подлизаться к нему, но альфе это не нравится, ему и один раз достаточно поклониться для приветствия и прощания, но ещё пару раз, если прощение просят, либо же благодарят… Чонгук из чехла показывает свой меч, которым отца когда-то убивал, он его ещё всему Риму показывал из трибуны в центре, на нем ещё его сердце было и кровью истекало, поэтому этот меч каждый второй хорошо знает, о котором даже мифы слагают.

«Меч, которым был освобождён Рим от дьявола, но новый им править начал».

— Прошу прощения, мой повелитель, — вновь кланяется, и Чонгук больше ничего не говорит, он просто меч достаёт и к горлу приставляет, руками его подбородок приподнимает и смотрит ему в глаза, в которых много страха видит и лести.

— Зачем мои люди должны считать то, что должно быть в своих размерах? Вы обязаны предоставить нам то количество, которое мы говорим, а если на рабов всю ответственность переносите, тогда вам стоит отрубить руки, если позволяете красть тем, кто вам принадлежит, — Чонгук лезвием по пальцам альфы пожилого проводит, который в ногах дрожать начинает, ещё больше боится, мечтает сквозь землю провалиться и там смерть свою от нехватки воздуха познать, но не из рук того, кого Дьяволом называют. Он его под ту землю к себе домой, в ад, и затянет, когда лезвием того меча, которым сердце отца пронзал, по шее проведёт.

— Повелитель, прошу, помилуйте, — он на колени перед ним падает, пальцами в ноги его вонзается и милости просит, жизни и прощения.

— Ты не просто хозяин своих рабов, ты тоже обязан работать, считать то, что в центр своему правителю отправляешь, этим не должны заниматься мои люди, сколько тут всего? Если тут всё на месте, тогда зачем нам это считать поштучно и по граммам? — Чонгук ногами на его руки наступает, чуя, как тот шипеть от боли начинает, а потом альфа лезвием по его рукам проводит, оставляя на них струи крови, чтобы не расслаблялся.

— Повелитель! Здесь есть всё, мы считали перед тем, как люди из Рима приедут, но раб один украл две лепёшки, за что мы его жестоко наказали, потому что посмел своего правителя обокрасть, — этот альфа скулит от боли, губы до крови кусает и новые раны заливает.

— Моему брату, правителю Западной Римской империи, было всего одиннадцать, когда ему руку рубили. Он и звука не выдал, потому что не хотел, чтобы его слабаком вновь обозвали, а сейчас он могущественный владыка, который и к Риму, и к Востоку добраться хочет! — за спиной Чонгука пару воинов стоят и наблюдают за этим, а сам Чонгук пальцем подзывает одного из альф и просит выносить это всё и больше ничего никогда не пересчитывать, этим должны хозяева заниматься, которые много из себя кого представляют и смеют заставлять его людей их работу делать.

— Ты можешь командовать своими рабами, но не моими людьми, за это тебе отрежут язык, которым ты посмел приказы давать тем, кто мне принадлежит, — Чонгук в сторону отходит и наблюдает за тем воином, которому он приказал это сделать. Мгновенные секунды, и он под ногами этого альфы его же язык видит, а сам кровью рвать начинает и сильно кричать.

— Слабак, — осматривая его тело, которое трясётся даже от боли, хоть и не видал той, которую он с Хосоком и Юнги познавал.

— Где тот раб, который посмел украсть мою еду? — рассматривает он обоих надзирателей, которые вбежали в это помещение, когда услышали крики своего хозяина.

— Он у столба наказаний привязан, не проверяли, может, уже умер, — отвечает ему тот, кто его и наказывал.

— Какое ты право имел убивать того, кто украл мою еду? И по какой причине у вас рабы крадут, я же писал в законах своих суточную норму для рабов, разве им не достаточно получать хлеб утром, в обед и вечером? — тот на их морды смотрит, которые испугались, когда услышали эти законы, ведь они знают лишь один, который им хозяин прописал, что кормить раба только одним куском хлеба на сутки после работы.

— Почему вы молчите? Или тоже хозяину позавидовали и тоже ими хотите стать, я могу устроить, — Чонгук на этот раз уже свой меч достаёт, отражает и в рот одному из надзирателей всовывает, на что у того кровь течь начинает, но всё равно терпит и продолжает дышать, вот только просит у напарника глазами и звуками, чтобы тот рассказал правду, ведь на самом деле крадут хлеб не рабы, а хозяин.

— Правитель! Хозяин давал на сутки только один кусок хлеба рабу, а то, что мы из Ваших уст слышим, новое для нас, — с тряской в руках произносит альфа, а Чонгук брови приподнимает и хмуриться начинает, свой меч изо рта альфы вынимает и от злости на того, кому уже язык отрезали, перерезает случайно губу надзирателю.

— Вот, кто вор настоящий, ублюдок, — шипит Чонгук и подходит к тому, кто на коленях своих продолжает сидеть и кровь капающую изо рта собирать обратно, но Чонгук её полностью сейчас пустит, которую больше не вернуть, лишь под землю спрятать и в ад дьяволам отправить.

— Что ты делал с тем хлебом, который тоже мне принадлежит и рабам должен был даваться? Продавал? Тот раб, который хлеб украл, он не считается вором, он своё забрать хотел, что ты у него отобрал, — Чонгук видит, как этот урод руки в домик собирает и скулить начинает, скорее всего, о пощаде просит, но Чонгук такого не понимает, кто обманывает его и обкрадывает.

— Там, где будут решать, куда тебя отправить после смерти, молиться уже будешь, я не Бог, я Дьявол, который только убивать может, — Чонгук ему глотку перерезает очень острым лезвием, но из-за сильного гнева делает так, чтобы его голова отпала из его шеи и под их ноги упала.

— Постоянно же её к земле клонил, даже не к моим ногам, поэтому туда и отправишься, — переступает павшее тело, которое продолжает из шеи кровь лужей ронять, а потом и голову, и путь держит к тем, кто на этого урода работал, а те понимают, что и их такой конец ждёт и им никто не поверит, что они не знали об этом.

— Применить мои законы здесь обязательно, а ты тут будешь новым хозяином, — Чонгук к тому, кто это все раскрыл обращается и ставит его тут управляющим, который теперь три раза в день должен рабов кормить и в центр продовольствие отправлять. Конечно же, перед этим его самостоятельно пересчитать.

— Благодарю, мой повелитель, — кланяется альфа, а когда вспоминает о рабе, то хочет спросить у правителя, что с ним делать, если живой будет, ведь он вором не считается.

— Чон Чонгук, тот раб, который украл лепёшки для маленького омеги, что нам делать с ним, если живой? — на словах «Украл для омеги» Чонгук останавливается и чувствует, как кости внутри ломаются, как кожа из скелета сползает и кровь наружу выливает.

— Для кого? — ещё раз переспрашивает, потому что флешбеки успевает словить из прошлого и дрожь в ногах учуять.

— Омега украл лепёшки, простите, взял, чтобы накормить младшего, который кушать хотел, ведь было недостаточно после суточной тяжкой работы одного куска хлеба, — когда Чонгук слышит это, его на части рвёт, ведь вспоминает тот день, когда для него и его братика младшего Хосок украл еды, принёс в саму пещеру и накормил, когда тот так сильно этого желал, но за это руки своей лишился, но братьев самое главное сытыми оставил.

— Кто его наказывал?

— Я, — отвечает тот, кому все полномочия Чонгук на этот город передал.

— Сколько применял ударов?

— Сорок, — с дрожью произносит, ведь в этих вопросах смерть свою слышит.

— Как второго надзирателя зовут?

— Сириус, — тяжело глотает, потому что следующие слова правителя его убивают.

— Сириус, примени столько же и ему, за то, что законов моих не знает! «Даже раба не трогать за то, что украл для близкого своего еду», и на место его я ставлю тебя, а перед этим узнай всё, что я писал, чтобы головы не лишиться, — большинство законов Чон Чонгука связаны с ним, это те моменты, которые он уважает и благодаря которым жив, поэтому такие малейшие поступки могут человеку жизнь спасти, а это он разрешил даже рабам, которых не очень воспринимает.

— Слушаюсь, мой повелитель, — повинуется Сириус и видит, как от страха его соратник побелел.

— Скажи, где этот раб находится, хочу проверить, жив ли.

— Во дворе сзади этого здания, вот только предупрежу Вас, что он много крал за один раз, больше, чем три порции, но всё отдавал тем, кто очень есть хотел, — отвечает ему Сириус и за руки хватает рядом стоявшего альфу, которого сейчас на место того омеги поставит.

— Это кражей не считается, он их не себе забирал, а отдавал тем, кому этот хлеб принадлежать должен, — тот выходит и путь держит туда, где своё солнце увидит, которое ночами встречает.

Когда Чонгук обнажённое и окровавленное, израненное и растерзанное тело видит, а под ногами его капли капли красные на светлом песке узнаёт, ближе подходит, запах омеги слышит, спину его всю в крестах от побоев рассматривает. От его ран кожа отходит, кровь уже на солнце запеклась и больше не течёт, но горячими лучиками заставляет боли поиграться с его ранами. Тот руку протягивает к его спине и дотрагивается, на что сильное шипение со стороны омеги слышит, который живым оказывается.

— Живой, — улыбается Чонгук и уже спокойно его тело обнажённое рассматривать может, а когда на ягодицы заглядывает, то уголки губ шире приподнимает: надо же, чтобы у раба такая фигура была.

— Квон? — ищет по сторонам омега того, кому пообещал проснуться и выжить, но лишь чужие и большие волосы замечает, руки, в которых меч весь в крови был и доспехи, поэтому мысль его посещает, что это воин из центра, который смертью его наказать должен за то, что украл еду у правителя.

— Правитель твой, — шепчет ему Чонгук на ухо и запах крови чувствует, к которой уже привык, потому что с самого детства в ней жил, умывался и пил.

Тэхён, когда эти слова слышит, теряется, головой своей вертит по сторонам, но никого не видит, кроме сильного телосложения, а хотел бы лицо увидеть того, кто лично приказал его убить и папу его смертью напоил, но Тэхён всё равно и сыновей его ненавидит, потому что они отродья злой души, которая убить хотела тех, кто жизни желал. А когда Чонгук за колоду заходит и всем ростом показывается, в свои глаза ему посмотреть даёт своими, увидеть того, кто теперь Римом правит и убивать хочет. Но это не про Чонгука, а скорее всего, про его брата Чон Хосока, потому что Чонгук горой за свой народ, который Чон Мирель обижал. Чонгук убивает тех, кто его не слушается и на колени падать перед ним не хочет, такие врагами считаются и сразу лезвие меча на шее познают.

Чонгук и его теперь видеть может, вот только из-за того, что его лицо было всё в крови и грязи, только темные глаза и мог увидеть, и познал в них те, которые каждую ночь видит и следующей дожидается, чтобы встретить луну, а там и эти прекрасные глаза. Чонгук на одном месте замирает, как заворожённый смотрит, как и каждую ночь, когда луна небо собой наполняет, а альфа как волк, ещё чуть-чуть и выть начнет, потому что эти глаза увидел, но хочет в живую, чтобы каждый день, каждую минуту, каждую секунду ими любоваться, а не только раз за ночь.

Он бы хотел приказать луне светить вечность, но человечество бы погибло без солнца, которое, кстати, и является тем, кто глаза свои в луне прячет. Чонгук это уже увидел, потому что его тело хоть и кровью залито, ранами испачкано, растерзанно, но всё равно светит ярче солнца.

Чонгук теперь не в луне глаза видит, а в глазах его луну. Тэхён не понимает, почему на него правитель Рима смотрит так, поэтому уже готов принимать с его рук смерть за то, что еду его украл, он готов пойти к своему папе, который так не хотел бы, чтобы его малыш умирал. Он ведь просил его, чтобы тот выжил, но Тэхён раб, который не имеет права у правителя милости просить, да и смерти не боится, потому что считает её тем, что душу его от рабства освободит и верит в то, что сможет воскреснуть в новом теле и жить, а не выживать.

Но Чонгуку всё равно удаётся прочитать в его глазах это жизненное кредо раба «Хочу жить, а не выживать». Чонгук поверить не может в то, что нашёл того, кого ночами видел, кем так одержим был, кого так ждал каждое утро и до самой ночи и в кого так безнадёжно влюбился, точнее в глаза его, а сейчас полностью его видеть может, тело его прекрасное, которое тронуть чужие посмели. Чонгук не верит в то, что его истинный, к которому его тянет — раб.

Чонгук сам его рабом готов стать, на колени упасть, лишь бы он больше не был его ночной любовью, которая уйдёт на рассвете, когда луна спрячется, а солнце на его место восстанет. Его тянет к нему, потому что чувствует, что он — тот самый истинный, его. Чонгук готов все стереотипы сломать о рабах, лишь бы украсть того, кто ему ночами является и глазами своими балует, а утром в одиночестве оставляет.

Тэхён испуганно на правителя смотрит, а в ногах дрожать начинает, когда он вновь что-то произносит, то, что ломает его и на колени заставляет упасть перед своим Дьяволом, который управляет им.

— Вот оно, моё солнце, которое ночами мне являлось и в луне глаза свои прятало, а когда солнце выходило, то и ты с ним, а луну на вечер оставляли, — Чонгук руку свою к этому прекрасному омеге тянет, пытается пальцами коснуться его окровавленного лица, на ощупь познать, не спит ли он, узнать, не снится ли ему это вновь, потому что колени землю познать хотят, как будто сейчас проснётся в своей постели и вновь солнце увидит, которое уйдёт очень поздно и луну взамен его любимую приведёт. Но это не сон, его колени земли просят, потому что Дьявол внутренний просит присесть перед тем, кем он управляет. Дьявол просит голову склонить перед истинным.

Вот оно — солнце Дьявола.