BORN TO DIE

Сон, который не приходил пять лет, вновь начинает тревожить. Сон, который несёт за собой страх и смерть, но первого в его душе больше, потому что боится потерять то, что имеет в своих руках, но он всё равно не догадывается, что это всё уже давно в руках его сыновей.

Сон — место, где ты должен получать покой и силы на новое утро, но в случае Чон Миреля — страх и новую смерть на утро, потому что в этом сне он вновь видит, как его убивает уже на этот раз пятилетний альфа с меткой, которая эти пять лет значила, что это субъект, не носящий опасности правителю, а убивает этот альфа правителя его же оружием, жестоко вонзает в его сердце этот меч и смотрит в его глаза, которые наполнены жадностью и властью.

Правитель просыпается в холодном поту, который рвёт его душу на куски, которой нет, потому что там лишь кровь тех, кого он ежедневно убивает, а она плывёт по его костям, обливает его внутренности и тихо шепчет на ухо, что смерть очень близко, потому что кровь за кровь, а жизнь за жизнь. По его зубам растекается кровь чужая, которую он языком слизывает, он знает, что это он своими же зубами только что вырвал кусок мяса от страха со своих внутренних щёк, но это кровь тех, кого он убил и себе их души забрал, пытаясь так прожить вечность благодаря жизням других.

Хоть у него и нет сердца, но физически он чувствует, что оно показывает, а всё потому, что страх ведëт ему дорогу к земле, а там он сгниёт в вечных муках и отдастся дьяволам на растерзания за то, что питался чужими телами, лишь чтобы сохранить в своих руках свою власть. Этот сон вновь по хребту колотит его кости, потому что эти пять лет он жил на коленях перед своими детьми, а сейчас он сдаётся и падает полностью. Страх владеет им, но точно не Чон Мирель своей Римской империей.

Он не умеет так же, как и его дети, которые владеют Флорой и Фауной, эмоциями и человеческими душами. У Чон Миреля нет его, но как альфам удалось поставить отца на колени? Потому что он выпил души чужих, которые ему не принадлежат, они тех, кто жить и дышать свободно хотел. Поэтому отец и поддаётся тонкостям, потому что в нём то, чего ему никогда не познать, но он это ощущает, потому что в нём живут люди, которых он собственными руками убил.

Правитель на коленях ползёт к балкону, где был только пять лет назад, когда его тревожили эти сны, чтобы вдохнуть воздуха и спросить у луны, которая Чонгуку принадлежит, почему же так жестоко, почему так кроваво в его сне? А луна ответит ему устами Чонгука: «За кровь, которую ты пролил». Правитель падает из постели и пальцами тянется по мраморному полу, а через пару минут и к источнику воздуха добирается, который, кстати, его старшему сыну Чон Хосоку принадлежит, поэтому дышать тяжело, потому что альфа отцу не позволяет. И Чон Мирель, когда подберётся к балкону, он спросит у воздуха, почему так тяжело вдохнуть, почему он задыхается от собственной крови в своем сне, где альфа с меткой, которую же сам приказал ставить, убивает его. Альфа, который не принадлежит крови Чон, но он всё равно убьёт их всех, даже если это будут его дети, которые уже давно украли у него его власть.

А воздух ему устами Чон Хосока ответит: «За кровь, которую ты пролил, поплатишься ты жизнью». И правитель слышит это в своей бурной голове, в которой и эти сны вещие видит и верит в них, боится и власть свою терять из-за этого не хочет, которая уже давно в руках его сыновей поделена. Правитель Западной Римской империи просидел на коленях на балконе так до утра, когда в глазах своих он свет увидел, который некоторые уже не увидят, который Мирель собственными руками и приказами убил.

Колени в кровь стёртые, а лёгкие ещё с большой жадностью воздух вдыхать начинают, потому что сын его Чон пробудился благодаря солнцу и открыл поток своей силы в мир, поэтому и легче дышать стало. А Чон Мирель вновь на солнце посмотрит, которым его сын Чон Чонгук владеет, он по своей привычке посмотрит и у него на это новое утро, в котором он, возможно, последний раз дышит и живёт, спросит, почему так тяжко смотреть, почему глаза кровью этот младенец заливает, почему на ноги подняться так тяжело, а почему на коленях целую ночь простоял?

А солнце устами Чон Чонгука ему ответит: «За кровь, которую ты пролил, поплатишься ты жизнью, а на коленях ты стоишь ещё с тех пор, когда твои же сыновья тебя ненавидеть начали». Правитель слышит это в своей бурной голове и от злости на ноги становится, под ногами видит бездну, в которую, нюхом чует, скоро упадёт и разобьётся, сквозь кости свои власть погубит и жизнь свою потеряет, которой нет дела на этой земле, а она ведь принадлежит уже сильнейшим, будущим правителям принадлежит Чон Чонгуку и Чон Хосоку, вот только ждёт своего времени этот Запад, кровью наполненный.

— Кто же ты? — таким хладнокровным голосом, который вот-вот и этот мир наизнанку перевернëт и найдёт того, кто во снах ему является и убивает, кровь его «святую» проливает и власть отбирает.

«Смерть», — коротко и ясно шепчет ему воздух, ночная луна и утреннее солнце на ухо, давая знать глупцу его будущее, которое всем написано.

А Чон Мирель это слышит и в эту бездну чувствует, что падает, полностью разбивается и от мучений кровавых избавляется, но вновь на колени встаёт и кровью умывается, на этот раз уже своей. Когтями в свой мир добирается, выцарапывает дьяволу глаза, чтобы тот не видел, как он наружу из ада рвётся, но таких существ не обманешь, на следующий раз он сам придёт по его душу, которая чужими наполнена.

Чон Чонгук — Диаволо, сам придёт к нему и в тот ад, из которого он так выбраться в своей голове хочет, затянет обратно.

— Я ею управляю, поэтому не слышу, как ты мне этот бред шепчешь, потому что это сделаю тебе я, — упрямый и наивный, альфа думает, что «Её» обмануть можно и такие слова прошептать «Ей» на ухо. На этот раз он выходит из ада, в который попал, когда в бездну на коленях приземлился из своего кровавого мира, где собственными руками её пускал и с жизнями других игрался. Но пришёл на этот раз его черёд, ведь теперь с его душой «она» поиграется.

В аду он дьявола смог обмануть, но в этом мире кровавом есть ещё один Диаволо, который в своём сердце его кровь вынашивает, поэтому он его обратно и затянет, когти Мирелю зверь своими клыками откусит, чтобы больше не смог выбраться из пекла, где его на части рубить будут, каждую косточку жевать, в которой чужая душа покоится.

«Берегись солнца, опасайся луны, прячься от воздуха, но умирай от смерти, она близко», — на его слова «она» отвечает и исчезает, Чон Миреля в страхе и унижении оставляет, потому что его власть пала. Он ещё не догадывается, кому она на данный момент уже давно принадлежит — тем, кто его же и убьёт.

«Бойся не сна, бойся солнечного света», — в воздухе, который Чон Хосоку принадлежит, устами Чонгука солнце ему шепчет и в глаза сильно светит, которые сразу же в пол прячет Мирель и повинуется этим словам, потому что боится.

«Бойся не младенца и альфу, которые твоим же оружием убивают тебя, бойся воздуха, который в твои лёгкие пробивается, потому что он ядовитый», — воздух устами Чон Хосока произносит, а Мирель руками нос и рот закрывает, дыхание останавливает, голову перед этим склоняет, потому что боится его, хочет прожить ещё, но уже поздно.

«Бойся не собственного меча, который в твоём сердце застрял и на себя его насаживает, бойся луны, которая холодом тебя обнажает и в «Её» лапы отправляет», — Дьявол устами Чонгука молвит и тихо замолкает, наблюдая за тем, как Мирель в клубок заматывается и под мраморную балюстраду прячется, делает то, что ему этот мир уже давным-давно «не его» шепчет на ухо.

«Бойся потерять не власть, бойся потерять свою жизнь, которая на волоске держится и на прицеле у «Неё», — на этот раз Мирель слышит голос смерти, которая устами его младшего сына-омеги Юнги молвит, тому крышу полностью сносит, и он чувствует, что вновь туда падает, откуда когтями недавно выбирался и самого дьявола пытался обмануть, чтобы в «не свой мир» попасть.

— Никогда, — по слогам цедит сквозь кровавые зубы Мирель, думая, что это он вновь что-то не под своим разумом грыз у себя во рту, но на самом-то деле это те голоса, которые являлись только что. Его его же камнями закидали, но правитель не ощущал, потому что то, что он во сне видит, намного страшнее, больнее.

Тот на ноги становится, а потом уверенно шагает к выходу, где Фи встречает и приказывает ему убить всех когда-то меченых альф, которым сейчас пять лет должно быть, на что воин был обязан собрать армию и распространить её по тем городам, в которых были пять лет назад, где омег не осталось маленьких, а лишь альфы, которых сейчас нужно убивать.

— Всех, кто носит эту чёртову метку на своих ключицах! — на весь двор кричит правитель, на колени хочет падать и не знает почему, а когда голова ищет источник власти, которая заставляет его землю познать, то своих детей видит, которые наблюдают из балкона на своего отца трусливого.

— Чон Чонгук и Чон Хосок, они ведь… — верный учитель своих учеников Фи боится произносить дальше, он не позволит правителю убить собственных детей, а если ему прикажут это сделать, то этот воин убьёт его, ведь тоже знает любимую фразу Чонгука «кровь за кровь», но Фи сейчас её перефразирует: «Кровь за кровь, но первая останется дышать дальше, а вторая землю познает».

— С ними я сам разберусь, — Мирель сквозь зубы рычит, поскорее бы увидеть, как Фи из дворца с армией отправляется на зачистку убийц своих, а воин напротив видит кровавые зубы правителя и злорадствует, но сильнее хочет, чтобы он поскорее ею захлебнулся.

— Что он вновь задумал? — кривится Чонгук, когда наблюдает за отцом, который с самого утра всю армию Запада тревожит и их учителя, который ею управляет.

— Детей вновь бояться начал, — Хосок вспоминает тот день кроваво-красный, когда не только небо кровью залито было, но и земля под ногами, когда на стене, которая дворец правителей Чон охраняет, головы младенцев-омег на копьях насажены были.

— Но собственных ещё больше, — добавляет Чонгук и в глаза отца с высоты смотрит, в которых что-то вновь чёрное и хитрое прячется.

— Слабак, — сквозь зубы со злости Хосок молвит, а брат ему руку на плечо забрасывает, улыбаться начинает, ведь тот, кто такими словами постоянно разбрасывался, сам таким и является, а те, кто в свою сторону такие слова получал в свое время, стали самыми сильными альфами, что поставили на колени мудреца, который не знает, что делать сегодня вечером и завтра утром.

Слабак тот, кто такими словами распыляется, а не тот, кому они посылаются.

* * *

В городке Ирен, который далеко за стенами Рима находится, рабы кровь проливают и горбатятся, чтобы на следующее утро проснуться и воздух вдохнуть. Пять лет назад здесь была кровавая резня, где истребили всех омег и даже их родителей, упиравшихся новому закону правителя об убийстве всех новорожденных омег, которые опасностью грозят ему. Но всё же получилось спастись тут только одному омеге, который уже как два года познал, что такое рабство, и с самого утра и до поздней ночи горб себе создаёт, кровь носом пускает, в поту утопает, но радуется тому, что дышать умеет.

А когда его папа за него его работу делает, то видит, как его родителя жестоко избивает хозяин, а его заставляет делать то, что и взрослым не под силу, за то, что дал свою работу чужому сделать. Ким Тэхён на себе метку альфы носит, а те, кто потерял своих детей, знают о том, что он омега и проклинают, неоднократно убить хотели, но его папа не даёт, возле своего сердца это сокровище сохраняет, пылинки сдувает, поздней ночью его к реке водит и купает, чтобы тот не знал этой грязи, хоть в ней и живёт. Но когда хозяин увидел это, то оставил на спине папы омеги шрамы от поданного кнута, которым лошадей гоняют.

Этим утром Ким Тэхён на большом поле в нереальную жару работает. Тело жалко чешется, пить и кушать охота, но это большая роскошь для раба, но его папа много раз крал для него еду, за что получал такие же шрамы на свою спину, где уже для новых нет места, но туда всё равно бьют и кровью умывают. Тэхёну пять лет, а в три года, как и говорила новая хозяйка этих рабов после гибели своего супруга, начал свою рабскую жизнь этот омега. Ким Тэхён знает, что это его судьба родиться таким и жить в такой грязи, он видит ежедневно, как его папа мучается и страдает от тяжких работ, поэтому часто ночью убегал, чтобы сделать работу папы, но получал лишь слёзы его и просьбы больше этого не делать, ведь он хочет, чтобы его сын не знал этого.

На данный момент в этом городке рабском проходят, как и должно быть, работы. Длинные поля, а на них колонами работают рабы, а среди них и Ким Тэхён, который трудится во всю силу, чтобы поскорее ночь увидеть, в которой отдохнуть сможет, мечтает луну увидеть и уснуть, смотря на неё, а ещё и звёзды, которые его глаза своим светом греют. Но новое утро он видеть не хочет, как и солнце, которое жестоко его плоть палит и работать заставляет, а воздух в этом регионе для таких субъектов не позволен, поэтому так тяжело дышать, а этот кислород такой желанный, но Ким Тэхён когда-то сказал папе, что кто-то управляет им и он скоро попросит у него доступ к нему.

Зверь даёт, когда попросят.

Смерть.

А пока рабы работают, пятилетний омега успевает услышать крики тех, кто падает от нехватки сил, а их надзиратели кнутами бьют по спинам и к работе возвращают. Малыш видит кровь, грязь, смерть ещё с таких малых лет, каждый новый день готовится, ведь то же самое и на себе познать может, поэтому верит в себя и сил набирается, работает, руки в кровь растирает, до мозолей рвёт, но на колени ещё никогда не падал, потому что сильным был рождён, а его папа ему перед сном произносит: «Был рождён не для рабства, был рождён для любви».

— Не смотри туда, — папа тихо шепчет своему малышу, который на секунду посмотрел на тех, кому последний раз дают этим тяжёлым и запрещённым для них воздухом подышать.

А он такими перепуганными глазами на папу смотрит и в работе теряется, ведь знает, что если секунду потеряет, то и голову под своими ногами потерять тоже может, отвлекаться запрещено, работать в кровь обязаны все.

Надзиратели сразу внимания на своих рабов не обращают, когда видят великую армию Рима на своём пути, а хозяева думают, что они по продовольствию прибыли, возможно, в поход идут и возьмут их с собой, а рабам головы заставляют склонить и не высовываться, продолжать работу свою. А когда Люций познаёт в фигуре воина, идущего впереди того, кто метку пять лет ставил его ребёнку, которого он убить должен был, но поверил в ложь, которую омега про своего ребёнка скрыл.

«Поплатишься ты жизнью за правду и ложь, которую ты скрыл», — тихо нашëптывает Люцию смерть.

— Тэхён, беги! — Люций пальцами в плечи омеги вонзается, кровавыми глазами на него смотрит и умоляет, чтобы тот бежал так, как никто не умеет и спратялся там, где его никто не найдёт.

— Пап, почему? — омега ручкой своей маленькой папину поглаживает, пытается понять, почему он так больно давит в его плоть, но тот ещё сильнее вжиматься начал и умоляющее смотреть, чтобы тот делал так, как он велел.

— Пока надзиратели и хозяева не смотрят, прошу тебя, малыш мой, беги и спрячься там, где никто не найдёт, — тот подталкивает его своими руками вдаль, пока средний класс пошёл высший встречать и узнавать цель визита в город за стенами Рима.

— А ты придёшь за мной? — Тэхён немного назад шагает, но видит, как сильно его папа злится, когда он вопросы задаёт и не делает то, что он сказал делать.

— Обещаю, — тот ему кулачок показывает, который к сердцу прислоняет, а после этих слов маленький омега верит ему и ловко в пшеницу прячется и по полю бежит. Убегает туда, где его не найдут, как и сказал ему папа, но останавливается, когда за спиной новые крики слышит, но вот уже не от кнута надзирателей, а от кинжалов, мечей воинов из Рима.

Воины без предупреждения начали по норам искать тех, кого пять лет назад собственными руками метили мечом. Рабы вновь ревут, плачут, кто-то умирает вместе со своими детьми, а кто-то от горя, потому что пять лет назад потеряли омегу, но остался альфа, которого пометили, а сегодня его уже убивают. Под ногами вновь кровь, вновь крики, вновь страх и смерть, горе и жестокость.

Фи вдыхает запах того, к кому пять лет назад обещал вернуться, он слышит его запах и с ума сходит, ведь всё это время о нём думал. Также он помнит и его альфу, которого когда-то собственными руками метил, сегодня он должен будет его убить. Люций смотрит на него, в его глазах свою смерть видит, потому что соврал два раза: первый, когда выдал себя за средний класс, а на самом деле раб, а второй раз, когда омегу за альфу выдал.

Сейчас он показывается ему в обличии раба, в которого на самом деле влюбился воин из стен Рима. Фи осматривает его и понимает, что был обманут, а альфу его должен был перепродать в другой регион так же, как и его отца раба. Но он это исправит тем, что убьёт его сына, а за ложь и его накажет — смертью. Фи с коня спрыгивает, в руках меч теребит, играется с лезвием, не смотрит, что вокруг происходит. А там ад, который Чон Мирель дал приказ создать. Воин лишь в глаза тому, кого полюбил и так бредил, смотрит, тому, кто обманул его и заставил грязью только что умыться. За такое воин должен был наказать своего предателя — отрубить руку, но если это сильно задевает его честь — лишить жизни.

Он же раб, который выдал себя за достойного человека, который имеет право на жизнь и воздух. Фи подходит вплотную к омеге, на этот раз уже не слеп, в нём самого настоящего раба видит, но лицо остаётся всё таким же прекрасным, как и у его альфы, которого тоже Фи очень хорошо помнит. Воин меч в чехол пока прячет, но держит его возле себя, показывая этим омеге, что кара неизбежна и он будет наказан за то, что обманул Рим. Но знал бы он, что этот омега и самого правителя обманул тем, что омегу новорождённого пять лет назад за альфу выдал, ему была бы самая мучительная смерть за это.

— В моих глазах ты всегда будешь казаться не тем, кто ты сейчас, поэтому за мою симпатию к тебе я оставлю тебя в живых, но кары тебе всё равно не избежать, ты являешься предателем, а им отрубали правую руку, — он первые слова безразлично произносил, но в его прекрасные глаза смотрел, которые и омеге его передались, а на последних словах Фи, наконец-то, из чехла этот меч достаёт, в нём будущую рабскую кровь видит, в которую влюбился и даже на данный момент её познать хочет, но попробует её лишь его лезвие меча.

— Рубите, но сына моего не трогайте, умоляю, — Люций ему правую руку протягивает, видит, как воин замахивается оружием, но когда слова из его уст прекрасных слышит, то на секунду останавливается, чтобы ещё раз на это сокровище, которое рабству принадлежит, посмотреть перед тем, как он в слезах и боли упадёт.

— Всех трогаем, а твой не исключение, как бы сильно ты мне не нравился, — эти слова больнее омегу ранят, чем холодный меч, которым провёл по руке его по локтю альфа и под свои ноги чужую плоть оставил.

— Где он? — безразлично произносит Фи, но понимает, что омега не скажет, ведь ему язык отобрали, когда такую сильную боль познал, но всё же на сильнейший крик сил хватает, который Тэхён за несколько метров слышит и возвращается обратно, чтобы умереть, но вместе с папой.

Омега через несколько минут уже был там, где когда-то жил и то место домом называл. Земля усеяна трупами, в одной куче взрослые, а во второй пятилетние альфы, у которых на ключицах метки, такие же, как и на Тэхёне. Под ногами кровь чавкает, то, что он когда-то домом называл — горит и в пепел превращается. Воины продолжают искать альф, которых нашли и истребили, а кто-то из родителей продолжает прятать их и за это и своих голов лишается.

— Тэхён, я же просил, чтобы ты бежал! — от боли рычит Люций, когда видит своего ребёнка, который обратно прибежал, омега тряпкой свое ранение перевязал, но это ещё сильнее его рану рвёт, кровь хлещет. Горько скулит и калачиком сгорбился омега в надежде, что его Тэхён уже далеко и спрятался там, где его не найдут.

— Ты не приходил, хоть обещал! — рыдает омега, когда своего папу в таком состоянии видит, а рядом и руку его отрубленную, понимает, что опасно здесь, но родного не оставит, рядом будет, даже если умирать придётся.

— Если не сделаешь так, как прошу, то точно не приду, потому что умру, видишь в каком я состоянии, малыш? Но когда ты спрячешься, мне полегчает и я приду к тебе, — он в его глаза любимые смотрит, туда вновь молить начинает, чтобы он уходил, потому что воин ищет его и убьёт и костям его землю подарит, в которой черви его плоти дожидаются.

— Что мне делать без тебя? Я не могу, пап! — Тэхён к нему хочет подойти, но тот руку вторую ему показывает, давая знать, чтобы не приближался, потому что кровью заляпается, которая выдаст его.

— Постараться выжить, — Люций слёзы вытирает, совсем боль не ощущает в ране, а лишь в сердце, ведь ребёнка своего спасти хочет уже в третий раз, но получится ли?

— Как? — омега никогда на колени не падал, а сейчас очень хочется, потому что ничего не хочется делать, выживать тем более, хоть и ежедневно в этом рабстве это и делал, когда на новое утро просыпался и радовался тому, что дышать умеет.

— Спрячешься под мёртвыми телами своих сверстников, они подумают, что уже убили тебя, а потом убежишь, когда они начнут тела собирать в колесницу, а я тебя найду, — Тэхён так не хочет выживать без того, кого так любит, но делает то, что он говорит, бежит к их убежищам, которые они когда-то домом называли, уши закрывает от криков, лицо вытирает от чужой крови прилетевшей, а когда кучу с альфами мечом меченых видит, под телами мёртвыми себя прячет и пытается не дышать, чтобы не выдать себя, глаза закрывает и за мёртвого себя выдаёт.

— Это все, что были в этом месте, — докладывает воин, показывая Фи на кучу мёртвых пятилетних альф.

— Не все, ещё один есть, — Фи осматривает кучу детей мёртвых, но замирает, когда знакомое лицо видит, которое ничем не отличается от того, в которое он так предательски пять лет назад влюбился.

— Убили? — Фи к куче подходит, на корточки садится и осматривает тело альфы, который запах омежий не выдавал, потому что чужой кровью был залит и под тушами альф лежал.

— Рождён был, чтобы умереть, но поначалу для любви, — из-за большого количества крови Фи принимает, что этот альфа тоже мёртв, он встаёт на ноги и воинам приказывает грузить тела в колесницы, чтобы на стены Рима эти туши повесить, чтобы правитель видел, что больше ему не грозит опасность, ведь все альфы пятилетние убиты, среди них будет один из них, который в его снах являлся.

А когда тела начали складывать в колесницы, Тэхён дожидался, когда бы ему убежать к папе, но боялся, что его заметят и не позволят вернуться к тому, кого он так сильно любит, поэтому, когда почувствовал, что его тоже туда выкинули и начали коней напрягать на бег, но омега из-под тяжёлых туш мёртвых вылез и спрыгнул, пополз в нору, в которой рабы спят и спрятался там. Он в отверстие из-под земли смотрел и ложился, когда они уедут, а когда через пару часов там никого не осталось, лишь кровь, мёртвые тела и руины, Ким Тэхён вышел наружу и побежал к своему папе.

Он спешил к нему, чтобы показать ему, что он смог выжить, но увидел то, что родной его этого не смог.

Кровью истёк.

— Ты же обещал… — это первый и последний раз, когда Ким Тэхён на коленки падает, перед мёртвым телом своего папы. Он рыдает ему в грудь и обещает, что больше выживать не будет, он будет жить, а тех, кто убил его, обязательно накажет.

— Скажи мне вновь «Ты светишь ярче солнца, поэтому ответишь путь каждому, кто об этом попросит», мне так этого не хватает, попроси у меня осветить тебе путь, и я верну тебе жизнь, папа! — пятилетний Тэхён сейчас холоднее луны, которой Дьявол управляет, омега слезами своими и дождь заставляет спуститься на землю и умыть раба, который об этом вечность мечтал, но было не позволено.

Тишина. Тэхён больше не услышит его голоса, не посмотрит в его глаза. Ему удалось выжить, но не тому, кто обещал вернуться к нему. С этого момента Тэхёну стоит научиться дышать обоими лёгкими, потому что вторым дышал его папа, и воздуха не хватало на обоих, потому что не позволяли дышать, но сейчас омеге стоит научиться дышать на полную и жить, а не выживать.

Это первый раз, когда Тэхён встаёт на колени, хоть и рабом считается и должен в кровь их стирать, но это и последний раз, когда он на них становится, потому что боль его заставила у мёртвого тела папы упасть.

Это третий раз, когда Тэхёну жизнь спасают, вот в третий раз папа своей рассчитался с высшими силами.

Тэхён должен осветить себе путь в желанное завтра, в котором его папы больше не будет, но будет он самостоятельный — дышать в оба лёгких за двоих.

Желанное завтра, которое Тэхёну без него не нужное.

Но Тэхёнова душа просит осветить ей путь, поэтому он будет идти в то завтра, в котором будет жить, а не выживать.

Ярче солнца, потому что он есть солнце, которым Дьявол управляет.

* * *

Чон Мирель, правитель Западной Римской империи, после того, как дал приказ на жестокость по всему Западу, вернулся в свои покои и от слабости вздремнул, но то, что он под веками своими видел, не понравилось ему вдвойне, ведь там то, что его не убило, а живьём на куски порвало и заставило жить.

Он падает в глубокий сон, в котором видит «Её», вот только уже не в руках младенца или альфы, а в собственном сыне Юнги, который на самом деле ему не принадлежит. Он видит, как тот его же мечом убивает, в сердце вонзает и достаёт его, жалко рассматривает, Дьяволу и Зверю показывает, а Бестиа зубами его хватает и с братом делится, и они в унисон произносят кровавыми губами: «За кровь, которую ты пролил, поплатишься ты жизнью».

И он видит, что Юнги совсем не крови правителей Чон, он видит в этом сне, который на самом деле намного страшнее и больнее, потому что там открылось больше карт, чем в том сне, который он ежедневно видел пять лет назад. Он видит своего конюха, которого когда-то в своё войско забрал и смерть на поле боя его видел, а потом видит, как он с его покойным омегой спит и в руках Юнги держит. Мин Юнги, который Чон Мирелю не принадлежит.

Мирель просыпаться не хочет, он там его убить мечтает, ему получается у омеги этот меч вырвать и замахнуться на сына, но всё равно глаза открывает уже тогда, когда видит в руках Юнги сердце своё кровавое, но чёрное, полное жестокости. Мирель в ту бездну падает, познает смерть, познает «Её», которая лапами своими себе в глотку тела грешников заталкивает и больше не выплёвывает, там внутри себя ещë больше наказывает, а потом на вечные мучения в землю отправляет сгнившие кости.

Правитель просыпается, почти не дышит, потому что в голове вспоминает тот голос, который проговаривал ему тихо и жестоко, что этот кислород ядовитый под запретом для него. В мире поздний вечер, а Мирель в роскошном халате спускается из своих покоев в приёмную залу, чтобы найти хоть какую-то выпивку и угомонить свой страх, но он показывает себя, он заставляет конечностям трястись, потому что во сне он видел, как его сын, который оказывается не его крови, убивает его.

«Вот он, омега, который должен был убить меня», — шепчет в своей голове Мирель и понимает, что алкоголь ему здесь точно не поможет, поэтому он своими же руками хочет сделать то, что совершил с младенцами-омегами пять лет назад и сегодня утром своим приказом с пятилетними альфами, имеющими метки.

Чон Мирель садится на свой законный трон, который от отца получил и будет обязан передать его своему старшему сыну Хосоку, но есть и такой закон «Про кровь», который говорит о себе то, что если кто-то из его сыновей первым кровь прольëт в стенах Рима, то становится моментально правителем Западной Римской империи. Альфа пальцами впечатывается в камушки на троне, проводит по ним, изучает и не хочет воспринимать то, что кто-то заменит его место собой, он не хочет этого, ведь пока он жив, никто сюда не сядет. Через два года Чон Хосоку исполняется восемнадцать, но Мирель не хочет передавать ему свою власть, ведь так зависит от неё.

Чон Мирель теперь понимает, каково это — быть зависимым. Люди от солнца, а Мирель от власти. Возможно, и от крови? Потому что власть и держится на ней.

Мирель есть власть. Нет. Мирель уже есть покойник.

Он видел то, что будет причиной его погибели. Юнги? Нет. Его страх и жадность потерять власть.

Пару секунд Мирель сидит на своём троне и размышляет, как ему убить того, кого во сне видел, как убить того, кто ему родным не является, а он верит в то, что видел, верит в то, что сон нашëптывает. Позорище нужно истреблять, а оно здесь, в этом дворце дышит, живёт и кушает его еду — Юнги, который роду Мин низшего класса принадлежит. Мирель убьёт того, кто должен убить его. Правитель собственными руками ему метку на лбу делал, думая, что этот омега единственный, кто опасностью ему не грозит. Видимо, ошибался.

А во сне он ясно видел лицо омеги, его руки, которыми он так ловко меч поднимал и в сердце отцу вонзал, а потом братьев созывал, чтобы сгрызть этот кусок тьмы и грешника в ад отправить, который он так странно избегать пытался. Дьявола обмануть не получится, он везде, он наблюдает, и если первый раз убежать получилось, то во второй раз будет намного страшнее и больнее там побывать, ведь тёмные силы злые и плоти чужой хотят, зубы точат на того, кто и с тьмой играться пытался.

И сейчас Мирель совершенно полностью игнорирует те слова, которые в своей голове слышит, он в них познает тот голос утреннего Солнца, ночной Луны и раннего Воздуха, которые произносили, что бояться стоит только их. Сейчас он знает одно, если он не убьёт того, кого во сне своём видел, то себя погубит и трон свой заодно, потому что он есть этот трон, а трон — это власть, которую в своих руках Мирель сохраняет, но во сне ясно видит, как руки его в крови умоются, а в руках Юнги своё сердце увидит и смерть познает.

Но смерть для тех, кто жизнь прожил, а таких, как Мирель в ад уносят и по костям рубят, в золе мешают и пытаются утопить. Мирель мечтал вечность жить и властью баловаться, но теперь в вечных мучениях будет жить под толстым слоем земли и познавать то, что он людям, которым запретил даже дышать его воздухом, который Чон Хосоку принадлежит.

Мирель смотрит на стену напротив трона, на которой его меч, освящённый кровью, висит, он его поскорее схватить хочет и перерезать глотку тому, кто во сне его тревожит и смертью угрожает, Чон Мирель из себя Бога Смерти возомнил, он хочет себя представлять тем, кто и ею управляет, но забыл о том, что он такой же смертник, как и все вокруг. Он мнёт свой перстень на указательном пальце, который так и ведёт его ногами к этому мечу, чтобы схватить его и пойти в покои к тому, кого братья как псы охраняют, а Мирель их своим мечом разгонит, но постоянно забывает о том, что это Дьявол и Бестиа, которые не боятся лезвий, ведь у них зубы намного острее и крови пустить могут намного больше.

— Ты должен умереть два раза. Первый — за то, что был рождён от раба и посмел выдать себя за моего, а второй за то, что убиваешь меня и эти пять лет подготавливался к этому, чтобы сейчас это сделать, ничтожный омега, — рычит альфа, когда сам с собой монолог заводит про не своего сына, и его на куски рвёт, потому что руки чешутся, чтобы убить его, избавить от воздуха и в землю на растерзание червям отдать.

То же самое ему и «Она» на ухо шепчет: «Ты должен был умереть, когда родился», а Мирель ответит высокомерно «Ей», потому что верит в то, что может «Ею» управлять: «Те, кто в моём мире жизнь познал, был рождён, чтобы умереть».

Мудрец, который не знает, что делать завтра, хочет смертью управлять. Высшим и тёмным силам смешно становится.

Мирель во второй руке бокал из золота перебирает в пальцах, иногда к губам прислоняет и в организм вино пускает, которое ещё больше ему гнев даёт, но ноги немеют, они не позволяют ему встать, а всё потому, что Мирель давно на коленях сидит, а перед кем? Перед Зверем и Дьяволом, которые управляют всем, чем их отец хочет, но не может.

А на ловца и зверь бежит, точнее жертва… Мирель омегу у входа видит, который чем-то интересным в своей голове заигрался и попал в его мир, в который никому не позволено входить. Мирель улыбаться начинает, потому что жертва сама ему в руки пришла, ему теперь проще заманить его поближе и убить. Тот наблюдает за восьмилетним омегой, который нарядом из прозрачных и кружевных длинных тканей пытается себе платье сделать, но не получается, а себе под нос что-то бормочет, в игру какую-то играет, улыбается и светится от счастья, видимо, хороший сюжет в своём мире создаёт, потому что у Миреля он только кровавый.

— Подойди, — так холодно, безразлично и очень грубо, что успело малыша напугать, тот замечает, что зашёл в место своего отца, где он сидит и выпивает, о чем-то мечтает, планирует новые земли захватывать, сам с собой говорит о «завтра», которого у него больше не будет сегодня. О желанном завтрашнем дне.

— Прости, я не должен быть здесь, — голову омега опускает, нервно ткань в пальчиках мнёт, красными щеками заливается, с надеждой веря в то, что отец не слышал его слов, которые Чимину принадлежат, ведь он игру создаёт, в которую верит, где Чимин — его воин, его спаситель и одновременно вор его сердца.

— Ты слышал, что я тебе сказал? — слышится вновь так грубо и неожиданно для омеги, ведь он таким его ещё не видел, даже с братьями обычно он просто нервный и злой, а сейчас в его глазах Юнги лишь жестокость видит, которая наружу пробраться хочет и чужой крови напиться.

— Ты накажешь меня за это так же, как и Хосока? — с боязнью он ножками короткими перебирает, подходит к трону отца, в глаза смотрит, когда он пальцами своими его подбородка касается и на себя его лицо поднимает, заставляя на себя посмотреть раба, но никак не сына.

— Хосок, по крайней мере, дышать может, а ты больше не сможешь, — тот пальцем по его шраму на лбу проводит, вспоминает ту ночь, когда ему эту метку ставил, думая, что это единственный омега, который не грозит ему опасностью, которого он безумно любит и считает своей звёздочкой, которая путь ему освещает.

В пропасть, где он разобьётся и умрёт.

Он смерть его.

— Мне Хосок говорил, что правит им, и даже если мне его хватать не будет, даже если я задыхаться буду, мне новый поток в лёгкие придёт, и я на ноги встану, — а то, что Хосок полностью произносил, Юнги не договаривает, ведь больше отца гневать не хочет. А брат ему говорил, что тот, кому он полностью воздух перекрыл, с колен никогда не встанет, ведь из ада черпать кислород пытается, но там Дьявол, который воздух лишь горячий и ядовитый даёт, от которого отец полностью падает и умирает.

— Рабам он перекрыт тоже, — Мирель смеяться начинает, когда с уст этого жалкого омеги такие слова слышит, понимая, что перед ним раб стоит и издеваться не грех, и ещё больше убить хочется того, кто ему честь грязью облил. Одного он уже за такое сжёг в центре города, где все увидели, что делают с предателями. Но Юнги ждут руки Миреля на его шее, он проверит теорию Хосока. Упадёт на колени или встанет на ноги? Такие же ставки и братья Чон на отца каждый день ставят, но смеются, когда понимают, что отец и не на коленях и не на ногах, он полностью пал и не встанет.

— Если ты вновь о Чимине, то знай, что Хосок пообещал перерезать глотку всем, кто его другу будет так говорить! — Юнги сам злиться не меньше от отца начинает, когда речь идёт о его детской любви, в которую он так безнадежно верит, и мир в своей голове создаёт, в котором с Чимином в любовь играют, но настоящую. Но Юнги ещё очень маленький, чтобы думать, что любовь — это игра. Ведь по-настоящему это так, когда не играют.

— Я про тебя, маленький и грязный омега, — в лице меняется отец, но Юнги не понимает гнева и слов отца, в глазах слёзы появляются, которые он так тщательно прячет, к братьям хочет, чтобы они его в своей сильной и надёжной груди спрятали от этого монстра, который детей собственных убивать готов, а одного из них — прямо сейчас, потому что это не его ребёнок, это сын раба и убийцы его чести.

Мирель обещает себе, когда убьёт это создание, напротив стоящее, то он три дня пить и пировать будет, как пять лет назад, когда омегу своего убил, будет честь свою очищать, отмывать от крови рабов, с которыми под одной крышей дышал. Один сам смерти отдался, второго Мирель сжёг, а плод этих тварей альфа собственными руками убьёт и будет свободен от этих снов и смерти, которую сам в свои лапы захватит, а следующие три дня от крови и воздуха раба отмываться будет, пировать и гулять.

— Проверим, будешь ли ты дышать, когда я перекрою пальцами глотку твою? — Мирель откладывает бокал с напитком на подлокотник трона и вонзается двумя руками в тонкую и хрупкую шейку омеги, который мгновенно задыхаться начал, в глаза смерти смотрит и видит там тьму, в которой сам же Мирель и утонет.

Но Мирель смотрит в глаза своей смерти, которая пугала во снах его, он чувствует себя обладателем смерти, которой владеет и убьет её. Но он не знает о том, что Юнги ею владеет и убьёт всех, кто посмеет руками к его жизни притронуться. Мирель улыбается, когда видит, как малыш задыхается, в глазах потухает, но на ногах держится, на колени не падает, как и обещал Чон Хосок, что братья никогда не упадут перед Мирелем на колени.

— Задохнусь, но упаду только тогда, когда умру, а ты пал уже давно, — шипит своим тонким и уже охрипшим голоском малыш, он повторяет слова братьев, которые неоднократно слышал, понимает их хорошо, потому что знает, какой ублюдок перед ним.

— Ты раб, а они рождаются, сидя на коленях и с опущенной головой перед своим хозяином, — смеётся истерически правитель, сильнее сжимает пальцы вокруг его шеи, пытается добить малыша, но не получается, он дышит душой, а не лёгкими, в которые воздух Мирель не пускает.

— Ты Юнги не видел? Он должен был прийти ко мне, я обещал ему, что помогу создать наряд с бетами из тех больших тканей, так он ко мне и не явился, а в комнате его нет. Я думал, он с тобой вновь играет, он же любит к тебе поприставать, — Чонгук по коридорам ходит и своего брата младшего ищет, который обещал в это время прийти, но переживающий Чонгук к нему в покои пришел, но его там не обнаружил, поспешил к Чимину, но и там его только одного и застал.

— Я сам удивлён, в это время он заглядывает в мою дверь и убегает, а сегодня что-то не по расписанию, возможно, он с Хосоком? — Чимин из своих покоев выходит и во вторые двери, которые к Хосоку ведут, заходит, но там ни Хосока нет, ни Юнги тоже.

— Возможно, водит его где-то? — входит обратно Чимин, но замечает, как нервно Чонгук пальцы сжимает, ведь знает, что в этот день и в это время Хосок в купальне один расслабляется, где Юнги быть не должно.

— Он где-то ходит, но не с Хосоком, ведь он в купальне, а Юнги, возможно, на кухне ошивается и бет достаёт, такое уже было, — Чонгук глубоко вдыхает, ведь солнце его, зашедшее на вторую сторону мира, рвёт душу его, а луна, которая эту сторону мира освещает, холодом его кости пронзает.

— Я с тобой поищу, он от моего запаха голову теряет, поэтому должен быстро прибежать к нам, — шутит Чимин, но Чонгуку легче не становится, они оба из помещения выходят и спускаются в глубь дворца, где кухня находится, где постоянно жарко, потому что кипит работа.

Они его там не находят, а потом возвращаются обратно наверх, где ищут его вновь в его комнате, а потом и в покоях Чон Миреля, по комнатам бет ошиваются, но малыша нигде нет, дворец большой, а это сокровище такое маленькое и ценное, потерять возможно, а найти сложно.

— А урод этот где? — злится Чонгук, когда отца своего в поле зрения тоже нигде не замечает, а злость берет, когда задумывается о том, что он Юнги где-то водит, ведь у них холодные и безразличные отношения из-за настраивания против него братьев и им не о чём говорить.

— Как всегда, наверное, прирос к трону и любуется своим статусом, — Чимин заглядывает в каморки, в которых тоже часто видел этого малыша, а когда они проходят ту залу, в которой часто Мирель сидит, выпивает и собой гордится, то старший альфа заглядывает туда и чувствует, как из носа пар вырывается, а изо рта огонь, которым он этого ублюдка сжечь хочет.

— Убью суку, — с такой злостью в глазах и жаждой убийства произносит Чимин, когда видит, как руки этого ублюдка сжимают маленькую шею омеги и заставляют познать его смерть. Но когда Чонгук слышит эти слова из губ Чимина, то тоже заглядывает в помещение и готов сделать это собственными руками, освобождая Чимина от крови, ведь это его дело, о котором он так мечтал.

А Юнги слышит голос своей любви и умирать так не хочет, всю жизнь добиваться его хочет, даже если этот упрямый альфа не любит его и готов постоянно слушать его издёвки в свою сторону. Но Мирель замечает альф рядом и сильнее пальцами вонзается, на что омега падает, сознание теряет, не дышит, как и говорил, он упадёт, когда умрёт. Умер. А Чонгук со злости кулаки сжимает, ощущает, как они белеют и ломаются, тот уверенно идёт к своей жертве, о которой годами мечтал, а именно о его сердце, которое сейчас собственными зубами Дьявола готов вырвать.

— Забери тело Юнги, — приказывает Чимину жестоким голосом Чонгук, а сам вырывает висящий меч на стене и обнажает его от чехла, показывая Мирелю его смерть в отражении этого лезвия. Чимин бежит к трону, из-под ног Миреля уже не дышащее тело малыша забирает, а перед этим успевает кулаком кровь пустить тому, кто такое ценное сокровище посмел убить.

— Оставь это мне, — цедит сквозь кровавые зубы Чонгук Чимину, а почему кровавые? Потому что уже чует чужую кровь на зубах, Дьяволу внутреннему не терпится ею напиться, поэтому и дерёт глотку Чонгука, заставляя глотать её самому хозяину.

Чонгук начинает зубы точить для того, кто посмел его с братом сокровище тронуть, жизни и воздуха лишить. Чонгук показывает отцу лезвие, в котором Мирель свою смерть видит и страх в пятках ощущает, которые неметь начинают и двигаться не позволяют, на одном месте застревают и убежать не позволяют. Чонгук к нему и к трону подходит, на одну ступеньку подымается, сжимает в пальцах рукоять меча, поднимает его, показывая отцу его смерть.

— В спину убиваешь только ты, а я в самое сердце, а потом я насажу его на меч и сожру, ублюдок! — он даже не хочет последние слова отца слышать, не хочет больше, чтобы эта мразь воздухом его дышала, ведь ею только что его братик дышал, но этот ублюдок ему этот кислород перекрыл, то же самое сейчас и Чонгук с ним сделает, он вонзает в него по самое основание меч, а лезвие познает его сердце. Меч выходит со спины альфы, который не только увидел то, что во сне видел, но и познал, что долго во снах его пугало.

Мирель кровью захлёбывается, собственную на вкус познаëт, на колени мгновением падает, силы свои теряет, но больше видит, как власть губит. Чонгук из него меч вынимает, ведь позорно держать его в том, кто уже на колени пал. Тот вместе с мечом и сердце отца вынимает, рассматривает его, кровавое, тёмное и пару секунд стучащее сердце, которое в руки себе берёт и сжимает, рвёт, от жизни избавляет, а плоть отца на коленях сидит и смотрит на того, кто на самом деле убил его.

Собственный сын, альфа Чон Чонгук, который первым в этом дворце Рима кровь пролил, поэтому и станет владыкой большого Запада. Станет правителем Римской империи, к которой и Восток присоединит. Чонгук в глаза отцу смотрит, который там свою погибель видит и поражение, в которое не верил. Теперь Мирель понимает, что не владел ни смертью, ни жизнью, ни властью. Мирель понял, что в тех снах сына своего видел, под маской младенца и альфы был Чонгук. Который вонзает его же оружие ему в сердце и вырывает его.

Вот он тот, кто являлся мне эти годы во снах. Вот он — мой убийца. Вот кто украл у него его власть, которая никогда ему не принадлежала.

— За кровь, которую ты пролил, ты жизнью поплатился, — ждёт Чонгук, когда отец полностью упадёт, когда глаза закроет и умрёт.

А Чон Мирель без сердца продолжает хотеть дышать, но Зверь ему не позволяет, Мирель поток света, который луна подаёт, словить пытается и попросить жизни, но Дьявол не даёт, он её только забирает. А Мирель утра не дождëтся, чтобы и у солнца попросить спасения, потому что умер. Потому что был убит Чон Чонгуком, будущим правителем Западной Римской империи.

Чонгук убил того, кого так сильно хотел — отца, который жизни их с братом сокровища лишил, воздух перекрыл, прервал ему его жизнь, в которой он планы строил на любовь с Пак Чимином и быть в Риме самым прекрасным омегой. Чонгук слышит последний вдох отца, так же, как и сам недавно в дыхание Юнги вслушивался и довольным был от того, что убил раба. Тело Миреля Чонгуку под ноги падает, а альфа переступает труп и на трон садится, знает, что теперь этот город его, который никогда его отцу не принадлежал.

Чонгук не думал, что убьёт его из-за того, что потеряет кого-то. Он потерял Юнги, который жизни за стенами Рима даже не видел и не увидит больше. Он убил того, кто был самым ценным для Чонгука, Хосока и даже для Чимина, как бы этот малыш его не доставал, он всё равно его любит. Чонгук пьёт из золотого кубка оставшееся вино, но всё равно ощущает его кровь, ублюдка, который лишил воздуха его малыша.

Чон продолжает держать в руках тот меч, который отцу принадлежал и которым его убил, теперь он Чонгуковый, как и этот город.

— Твой единственный закон я послушаюсь, я стану правителем Рима, потому что кровь пролил первым, — Чонгук не освободился от гнева, ему мало того, что видит отца, которого собственными руками убил, он своё родное сокровище вернуть хочет, жизнь новую подарить. Поэтому у луны просит — не даёт, у звёзд просит, от которых сам Юнги ярче светил — не хотят помогать. Утра дожидаться не хочет, потому что знает, что и солнце ему скажет «Смерть, которой он же и управлял, забрала его». Единственный, кто остаётся, это воздух, которым его брат владеет, поэтому его на коленях умолять придётся, чтобы тот воздух брату мёртвому подал, как и обещал когда-то.

Обещал ведь, что даст воздух тем, кто попросит, что спасёт кислородом своим тех, кого так сильно любит.

— Кровь за кровь, жизнь за жизнь, — шипит Чонгук, смотря на лежащего отца, который больше не дышит, так же, как и его Юнги. Но легче не становится из-за этой несладкой мести, ведь она не в человеческих руках, а в Господних.

Хосок из купальни выходит, где душу свою расслаблял, но всё равно не смог, что-то тяжёлым камнем её утопило в той горячей воде, в которой он купался. Альфа на своё обнаженное тело надевает халат из приятной ткани, которая укрывает тело и начинает греть, но душу нет, а она этого больше хочет, чем плоть. Альфа из помещения выходит и в свои покои путь держит, а дышать очень сложно, хоть он и не понимает, почему, если он в руках этот кислород держит, правит им и говорит ему, кому давать дышать, а кому его перекрывать и смерть дарить.

Идя по коридору, Чон Хосок за своей спиной слышит тяжёлое дыхание знакомого силуэта, которое к нему приближалось. Хосок разворачивается в надежде там Чимина увидеть, которому он расскажет, что плохо на душе, что она ноет и звёзд просит, которые не светят так, как умеет его любимый брат Юнги. Но Хосок теперь понимает, почему ему так тяжело дышать, почему душа ноет и почему звёзды сегодня не светят и путь не освещают. Он видит своё сокровище, которое без сознания на руках Чимина покоится.

— Что с ним? Пак Чимин, что с ним, отвечай мне! — останавливает альфа старшего, который к себе тело мёртвое прижимает и показывать тому, кто так сильно любит, не хочет, потому что душу его сломает и высосет. Зверь будет, но без души, Зверь будет дышать, но без него, без своего воздуха по имени Юнги.

— Чон Мирель! — Чимин этого малыша показывает Хосоку, а тот на его хрупкой шее видит чужие и такие ненавистные руки, которыми он его правую отрубил. Хосок никогда не знал, что такое слёзы, даже когда папа его из этой жизни ушёл, даже когда ему руку рубили, когда больно было, но сейчас они предательски по щекам текут, заставляют его почуять эту боль, которая уже не только в душе его бушует, но и в сердце, в теле, в костях, а они под землю просятся, чтобы не ощущать этих чувств жестоких.

— Хосок, дай ему воздух, ты же можешь, прошу! — Чимин держится, чтобы вместе с другом слезами не умыться, но так, как Хосок не умеет, ведь не знает такой любви, которую Чоны знают. Чимин на альфу смотрит, который не знает, как двинуться, а как вообще вдохнуть, когда тот, кого он так сильно любил, кого защищал от монстров и таких тварей, как отец, больше не дышит. Как жить, когда Юнги не живёт? Хосок лишь чует горячие слёзы, которые мгновением холодными, как плоть Юнги, становятся.

— Не могу, не умею, потому что он был моим воздухом, который погас, — впервые Хосок тряску на языке ощущает, на маленькое тельце брата смотрит, который так жить хотел и любить того, кто сейчас его на руках своих держит и просит жизнь ему вернуть.

— Тогда это сделаю я, если ты не можешь, — Чимин тело Юнги в свои покои вносит, а Хосок ему вслед смотрит, слезами последний раз обещает упиваться, ведь себе говорил, что не слаб, но когда речь идёт о тех, кого любишь, слёзы не спрашивают, слаб ты или нет. Они просто предательски текут, ведь показывают твои чувства, ведь показывают тебе то, что ты умеешь любить и что-то ощущать, а значит ты не слаб, ведь Чон Мирель не знал любви и чувств и умер, но почему же тогда Юнги любил и жить хочет, но тоже смерти поддался?

— Я отрублю ему руки, которыми он тебя душил, Юнги, — тот слёзы не вытирает, уверенно направляется туда, где, вероятнее всего, уже лежит тело Чон Миреля, ведь догадывается, точнее, даже чувствует, что Чонгук убил его.

— Я дам тебе воздух своими губами, Юнги, — Чимин кладёт тело омеги на постель, приподнимает его подбородок и своими лёгкими вдыхает этот кислород, который без Юнги кажется ядовитым, и пускает его в уста омеги.

— Я не позволю смерти забрать тебя, потому что я ещё должен увидеть тебя, когда ты подрастëшь, и с ума сойти, какой ты красивый будешь, я ещё бегать за тобой буду, вот увидишь, ты только проснись, ты только начни дышать, прошу, — Чимин вновь вдыхает в свой организм этот тусклый кислород и в лёгкие этому сокровищу пускает, который намного ценнее этого воздуха, но сейчас этот кислород — единственное, что жизнь ему спасёт, а может и губы Пак Чимина, которыми он ему этот воздух даёт?

— Я хоть и мечтал о твоих губах, но не в восемь лет, Пак Чимин! — Юнги хоть и получил кислород от чужих, но таких любимых и во снах желанных губ, но всё равно задыхается, кашляет, на шее своей все равно руки чужие ощущает, которые его душить продолжают. Омега вспоминает, как в глазах тьму увидел, дышать больше не мог, но проснулся только тогда, когда такие любимые губы на своих ощутил, которые из лап смерти его вытащили.

— Маленький извращенец, я впервые рад слышать твой голос! — свою голову ему на грудь маленькую кладет Чимин, слышит его сердцебиение и успокаивается, ведь смог то, что Чон Хосок не сумел, даже не попробовал, ведь поверил в то, что умер тот, кого так сильно любит. А может, у него бы и не получилось, потому что для Хосока и правда Юнги был его воздухом. Но для Юнги появился новый — Пак Чимин.

— Ты его ещё долго будешь слышать, я обещаю, не успеет и минуты пройти, как ты будешь говорить обратное, — поглаживает макушку альфы Юнги, такое бешеное удовольствие получает, ощущая тепло того, в кого так по-детски влюблён.

— Я подарил тебе новый кислород, но без тебя он был бы для нас с твоими братьями ядом, но когда ты вновь дышишь — дышим и мы, — а Чимин его маленькую ручку поглаживает, на ноги становится и улыбается луне, которая всë-таки послушалась своего хозяина — Чонгука — и подарила жизнь его брату. Чимин и звёзды увидел, которые на небе взошли и осветили путь тем, кто в тьме оказался и просит света, но Хосоку, Чонгуку и Чимину Юнги путь освещать начал, потому что жив, потому что дышит.

— Чимин, теперь ты мой воздух, и я не могу без тебя дышать, без твоих губ, — эти слова заставляют посмеяться с маленького поклонника, а Юнги в щеках покраснеть, что очень радует Чимина, ведь это признак того, что человек жив и дышит.

— А ты наш, — отвечает ему альфа, ведь без него Чонгук с Хосоком задохнулись бы.

— Отдохни, я позову лекаря и бет, чтобы осмотрели тебя и позаботились, а я пока скажу твоим братьям, что с тобой всё хорошо, пока они от горя не погибли, — на последних словах Чимин улыбнулся, потому что сам в это не верит, ведь Зверь и Дьявол самые сильные в этой существующей империи, которая теперь только в их руках.

— Хорошо, мой любимый спаситель, — и Чимин, конечно же, рад этим словам, которые вчера его ещё раздражали, и он не знал, куда спрятаться от такого настырного поклонника.

Хосок тянет своё тело в залу, где на троне своего брата видит, который меч кровавый под ногами своими держит, а рядом и сердце рваное, рядом с телом того, кто лишил жизни их звёздочки с братом. Чонгук по его состоянию и нулевым эмоциям понимает, что брат уже знает о том, что случилось, поэтому молчит, а лишь наблюдает за действиями Хосока, который одной рукой забирает у Чонгука этот меч кровавый, которым отец ему руку рубил. Альфа подходит к телу лежавшему, которое больше никогда не сможет дышать, так же, как и их сокровище с Чонгуком.

Он замахивается на отца и рубит ему обе руки, своей берёт и в огонь бросает, который за спиной Чонгука был и когда-то спину этого урода, который больше жизни не познает, согревал. Хосок рядом возле Чонгука садится, на первую ступеньку и в тишину вслушивается, в которой вновь знакомый тяжёлый вдох слышит, ожидает увидеть его и услышать с его уст, которые возненавидит после этой убийственной фразы «Мёртв и больше не проснется, больше дышать не будет». Но произносит то, что заставляет не только Хосока на поломанные от горя кости встать, но и Чонгука, который вновь чувствует, как каждый прогнутый хрящ назад в форму возвращается.

— Дышит, — единственное, что обратно к жизни братьев возвращает, с колен на ноги поднимает, слёзы высохнуть заставляет и на веки вечные забыть их.

— Губами своими воздухом с ним поделился, — Чимин переступает это омерзительное тело, которому не удалось убить того, кого так сильно любят и ценят и будут защищать с этой минуты сильнее.

Чонгук ноги начал ощущать, Дьявол наружу вылазит и голову перед Чимином склонить хочет, а за ним и Зверь к другу своему подходит, братья вместе на колени перед альфой падают, а Чимин видит, как перед ним головы сильнейшие правители этой империи склонили. Они на колени перед спасителем сокровища их упали.

Впервые Зверь и Дьявол на колени упали и головы склонили перед тем, кто на самом деле воздухом управляет.

Оборотень — владыка воздуха.

Зверь — Фауны.

Дьявол — солнца и луны.

Тигриско — звёзд и смерти.

Дышать стало гораздо легче, когда дышит их ценное сокровище.

Впервые Зверь и Дьявол на колени упали и головы склонили перед тем, кто на самом деле воздухом управляет.

* * *

Чонгук наблюдает за тем, как рабы в саду доделывают то, что им новый правитель Рима приказал, они сделали штучный водопад во дворце напротив роз, который будут принадлежать тому, кого Чонгук когда-то сможет полюбить. Но он верит в то, что если Юнги смог, значит, и другой омега сумеет. После смерти правителя прошли сутки, а Чонгук только этим утром оповестил об этом, на что все же, конечно, по-тихому, но обрадовались, особенно города рабов, которые думают, что власть возьмёт тот, кто освободит их тем оружием, которое для этого и предназначено.

Пока Чонгук не знает, что делать с властью, но обязательно вернётся к этому вопросу, когда сделают то, что приказал. Чонгук знает, что Хосок целые сутки с Юнги, не покидает его ни на минуту, лишь Чимина просит кушать что-то принести в комнату, а Пак тоже рядом находится, что очень радует маленького омегу, а самого Чимина забавлять начинает. Чонгук уже виделся с братом, но отпустил и оставил отдыхать, потому что побоялся, что от сильной любви своей к нему вновь объятьями задушит.

Чонгук приказал бетам убрать все личные вещи Миреля и сжечь, а его покои отмыть и переделать, избавить от его духа весь дворец и уничтожить его след. Теперь в этом городе, в империи новый владыка, который больше не будет пугать тех, кто детей своих прячет, ведь Чонгук детей, как его отец, не боится, он их любит. Альфа вдыхает этот запах, который теперь намного легче стал, потому что уже нет того, кто большую часть себе его отбирал и больше ни с кем не делился.

Он на сад смотрит, который в летнее время красными розами с шипами покрыт, поэтому запах ещё вкуснее и приятнее. Чонгук успевает в поздний час в купальню сходить, расслабиться, это у него получается за долгое время, а всё потому, что дышать легче стало, ведь больше нет того, кто воздух перекрывать любит всем, кто дышать и жить хочет. Чонгук в свои мысли погружается сразу же, как под воду тело своё обнаженное прячет и разрешает горячими каплями ласкать его.

А когда халат на влажное тело надевает, то спешит обратно на балкон свой, чтобы посмотреть на работу, которую наверняка они должны были сделать уже. А когда пальцами мраморный поручень балюстрады поглаживает, в лицо прохладный, ночной воздух получает, а в ноздрях запах невероятной розы слышит из сада, а в ушах расслабляющий звук падающей воды из водопада, который, наконец-то, сделали.

Чонгук, конечно же, спешит в сад, чтобы вблизи на него посмотреть, услышать яснее этот звук природы, воды, многим запрещённая. Чонгук выходит во двор и, когда подходит к водопаду, то в свое лицо получает прохладные капли воды, сразу же удовольствие получает и ещё хочет, поэтому ещё сделает таких пару во дворе под стенами дворца и под каждым балконом, чтобы Хосок с Чимином услышать смогли и Юнги.

А под этим водопадом Чонгук приказал похоронить отца, который вечно грязным себя ощущал, а когда узнал, что его супруг изменщик, то начал свою испорченную часть отмывать, поэтому Чонгук и спрятал его под бесконечное журчание вод, чтобы отмылся, наконец-то умыл то, чего на самом деле нет — честь.

Чонгук стоит напротив этого чуда, которое сотворил в своём дворце и ещё обещает себе делать, чтобы наслаждаться было чем, потому что этот грязный душой тот, кто крови много на землях этой империи пролил. Это кровавый водопад, который никогда не очистится. Чон Мирель хотел очистить свою честь, но нужно было плоть, которая в чужой крови испачкана.

Альфа слышит, что за его спиной кто-то стоит, а когда рядом возле себя брата замечает, что наблюдает за ним, а тот лишь безразлично осматривает место покоя того, кого лучше бы на куски порвать и львам отдать, которым он когда-то их малых отдавал на растерзания. Даже их папа в бездне утонул, а этому ублюдку такая роскошь была дана, за что? За то, что невинных убивал и их уничтожить хотел? Но не получилось, потому что слаб. Настолько, что смерть и землю на вкус познал.

— За что ему такая милость от тебя? — хмурится брат, а Чонгук руку к текущей воде подаёт, которая падать ко дну не прекращает.

— Это ему за то, что в мир Зверя и Дьявола породил, — Чонгук эту воду на вкус пробует, она кровью всё равно пахнет, но и тем, кого так сильно любил…

— Ты заставляешь меня вырвать все свои внутренности наружу, — кривится Хосок, когда замечает, как брат это дно на языке своем ощущает.

— Это та информация, которую я гражданам центра сказал, а на самом деле он прибит к столбу возле реки Тибр, где его тело жрут вороны и стервятники, а позже и черви будут, пока орлы клевать его кости и череп не начнут. А тут покоится тот, кого отец пять лет назад в пекле искупал и ко дну охлаждаться отправил, — Чонгук голову перед могилой папы склоняет, а Хосок жадно тоже этой воды на вкус попробовать начал и ощущает лишь одно, что это место, к которому никто прикасаться не должен, а вкус воды тут кровавый, потому что отец её везде пустил. А эти розы, которые усеяны у этого водопада, радовать и греть должны лишь того, кто покоится под их слоями, никто даже вырвать не посмеет, а кто сделает это — без рук, а может, и без жизни останется.

Чонгук приказал достать останки со дна, в которое было утянуто тело их отца, а альфа в тот день запомнил то место, чтобы на будущее с почестями похоронить того, кто по-настоящему их с Хосоком и Юнги любил, он единственный, кто этой любви их и научил. А в городе сказал то, что под этой водой покоится их правитель, хоть на самом деле там тот, чью смерть люди видели в центре и плевали в его сторону из-за того, что Мирель обвинил его в предательстве.

А Чон Мирель будет гнить у реки Тибр и никогда не очистит свою душу, как хотел. Он обречён на вечные страдания в аду, из которого он уже никогда не выберется.

Чонгук на солнце смотрит, которое ещё чуть-чуть и путь всем живущим осветит, но уже не тем, кто дышать сегодня утром не сможет и землю сырую на вкус познаëт, но вот только из-под этой же земли они тепло солнца будут ощущать, когда лучи будут песок греть и мёртвые души обнажать. Он удивляется тому, кто же будет этим солнцем, которым он управлять может.

«Он» есть солнце, которым Дьявол управляет.