Потому что Дьявол в нём не спал
А уже через пару часов братья Чон сидели в главной зале для пира и кушали самую вкусную еду, которая была во всей Западной Римской империи. Чон Мирель, после того, что увидел в Колизее, начал бояться собственных детей, которые не только солнцем и воздухом правят, но и животных с острыми зубами заставляют головы перед ними склонить и на колени упасть. Но Мирель спокойно дышит, потому что людьми и рабами пока правит он, но это тоже ненадолго, когда за его спиной есть такие Звери и Дьяволы.
Отец забрал альф во дворец и приказал накормить детей. Он думает, что этим они простят ему всё, что он сделал? Никогда. Для Чонгука самая вкусная еда та, которую ночью приносил ему в пещеру его брат Чон Хосок, а не эта, пропитанная кровью и завистью к власти над собственными детьми. Но братья Чон держат отца теперь на своей привязи, они больше не позволят ему ими управлять, теперь они будут им вертеть так, как захотят.
— Кушай, Юнги, неизвестно, когда он вновь о нас забудет и захочет убить, — подсыпая брату младшему в тарелку много мяса, произносит Хосок.
— А что с твоей рукой, братик? — у Чонгука душа дрожит, когда его глазки стеклянные видит, ему к нему подойти хочется и обнять, успокоить и показать тепло, которое им всем папа показывал, но которого больше не будет.
— У львов острые зубы, — смеётся Хосок, замечая злость со стороны Чонгука, который не очень-то и хочет, чтобы малышу врали, лучше бы прямо рассказать об отце, которого нужно проклинать.
— Давайте мы вас отвезëм к врачу в центр, потому что скоро будет очень сильно тревожить, — произносит сзади стоявшая бета, которая подносит блюда с едой.
— Меня тревожит только одно, и вы знаете, о чём я, — Хосок глазами сквозит по брату, которого, кстати, тоже это волнует, ведь он тоже хочет избавиться от этой тяжести по имени Чон Мирель. Его нужно уничтожить, его власть тоже и создать новую.
— Чонгук? — неловко произносит омега, наедается, запивает вкусным виноградным соком и прячет глаза, когда его маленькое тельце начинает рассматривать брат.
— Произноси, малыш, — у Чонгука ноги дрожат, когда своё имя из его уст слышит, так сильно обнять хочет это чудо по имени Юнги. Тот на его ручки смотрит, которые по столу пальчиками неловко проводят.
— Тебе же передал кое-что Хосок? — когда старший альфа услышал это, то немного громко посмеялся, а Чонгук, поджав губы, вспоминал ту ночь, когда Хосок ему передал слова этого малыша, который передал ему «я его люблю». Это Чонгуку теперь душу греть будет, из неё вынули жизнь, но это сокровище этими словами туда новую зародил, путь туда своими звёздами осветил.
— Юнги, — улыбается на всё лицо альфа, на что омега, когда слышит свое имя из губ брата, наконец-то глаза свои на него поднимает и на него смотрит.
— Я тоже тебя люблю, братик, — Чонгук, наконец-то, взаимно отвечает своему маленькому, родному братику, которого сейчас так сильно в свои объятья пустить хочется. Чонгук видит, как малыш улыбаться начинает, а потом смеётся, прячет свои красные щёчки и к Хосоку бежит и ныряет ему в руки, на что тот подхватывает его и притягивает к себе.
— Так нечестно, — дуется Чонгук, потому что хочет его первым обнять, но, видимо, омега сделал свой выбор.
— Нет, Чонгук, нечестно, что он тебе это уже второй раз говорит, а мне только один, — Юнги наблюдает за братьями и радуется, что они оба любят его и никак разобраться не могут, кого он любит больше.
— Сначала «я люблю тебя», а потом бежит в объятья второго брата? — Чонгук себе ещё мяса накладывает и наблюдает за Хосоком, который злорадствует, потому что в своих руках омегу держит и никому больше не отдаст.
— А львы больно кусают? — маленький пальцем касается его перемотанной тканью Чонгука руки, которой он поделился ещё в пещере, на что альфа немного от боли шипит, а омега замечает это и со страха с него сползает и, чувствуя себя виновато, опускает голову.
— Я не хотел, — Хосок замечает, что омега краснеет, неловко себя после этого чувствует, на что сохранившейся рукой по его макушке проводит, сам с места встаёт и на корточки присаживается, чтобы быть равным с его ростом.
— Меня кусал такой лев, у которого зубов не было. Это наш отец, — Хосок на Чонгука смотрит, который ещё сильнее разозлился, потому что этого урода своим отцом не считает, в нём нет его крови, потому что он не такой жестокий, как Мирель. Возможно, сейчас это так, а потом пройдут года, и он покажет свою настоящую солнечную силу? Время покажет.
— Почему он делает нам больно? — малыш греется от руки брата, на что тот поднимает ему его челку и смотрит на шрам от того, что недавно этот ублюдок сделал на коже Юнги кинжалом.
— Потому что таким способом он хочет стать сильнее, но на самом деле так делают только слабые, — Чонгук замечает линию пореза на лбу омеги и ещё сильнее гнев в себе познаёт, хочет так же взять кинжал и отцу в лоб засадить, но перед этим до конца провести по его глотке, чтобы собственной кровью захлебнулся.
— Вы же не будете делать больно другим? Точно? — братик на этот раз к Чонгуку подбегает и обнимает, а альфа дрожит от этой близости, такое маленькое создание сразу теплом накрыть хочется, с ним он самые хорошие чувства научился показывать. Он омегу к себе на руки берёт и к груди притягивает, обнимает, а потом в глаза эти тёмные заглядывает и даёт знать, что его братья крови их папы, но точно не отца, который каждый день в жестокость ныряет.
— Только тем, кто этого заслужил. — Чонгук имеет в виду их отца, который точно на боль имеет право, потому что привык, что он дарит людям это чувство, поэтому пора и его угостить этим.
— Отец? — малыш хорошо себя чувствует на руках у альфы, он с его тканью на груди играется, а когда замечает на его щеке шрам, то рукой к нему тянется, на что Чонгук позволяет и балдеет, когда чужие, маленькие пальчики на ране ощущает.
— Он в первую очередь, — шипит с гневом сзади Хосок, сжимая пальцы в кулак, когда видит взаимодействия братьев, ревнует, боится, что Чонгуку вновь так везти начнёт, сейчас и любовь брата у него украдёт и себе заберёт, а Хосок вновь останется один и будет слышать от отца «слабак» и верить в это.
Но когда глаза этого сокровища видит, сразу в себя веру находит, воздух в лёгких ощущает, которым правит, сразу же становится тем, кем был рождён — зверем.
— Чон Хосок, пойдём, — их трапезу перебивает Фи, который у их столов оказывается и за собой старшего альфу зовёт, чтобы ему руку лекари осмотрели и не допустили развитие гниения.
— Ты как-то утром нас так ко львам привёл, — безразлично произносит Хосок, когда поднимается с места и направляется за воином, учителем, который учит их с братом биться с мечами и подготавливает к будущим войнам.
— Не добивай меня этим, ты же знаешь, кто я в его руках, — Фи выводит альфу во дворец, где их пара лекарей дожидается, чтобы осмотреть раненую руку старшего альфы правителя Чон Миреля.
— Не волнуйся, скоро у него их не будет, он лишил меня одной, а я его двоих, а мой брат заберёт у него его гнилое сердце, только вот вонзит не в спину, а сразу в сердце, чтобы ещё в глаза посмотреть, в которых нет ничего, — Хосок оказывается напротив лекарей-бет, которые просят его показать раненую руку, на что альфа её к ним протягивает, а один из них начинает её разматывать.
— Кто вам останавливал кровотечение? — удивляется бета, когда увидела хорошо затянутую рану, которая больше не кровоточит и не сочится даже, но если ещё бы так побыла под тканью, то начала бы гноиться из-за того, что её не заживляют разными маслами и природными ресурсами.
— Мой младший брат, — с гордостью произносит Хосок, на что Фи это чувствует и улыбаться начинает.
— Превосходно, — удивлённо шепчет лекарь и подаёт воину сундук, из которого перед этим достал настойку и флакон с живительным маслом.
— Там то же самое, настойку принимать на ночь, а три раза в день натирать рану этими маслами. Я оставлю при вашем дворце лекаря, он будет это делать утром, в обед и на ночь и подавать настойку, её пьют утром, — лекарь вливает на свои руки три капли масла, которое бьёт в ноздри альфе своим приятным запахом маслин и спирта, а потом ощущает это и на своей ране, которая начинает чертовски печь от попадания спирта и болеть от резких прикосновений чужих рук, которые натирали рану.
— Это старший сын вашего повелителя, попрошу нежнее с его ранением, — сзади шипит Фи, когда замечает, как Хосок губы от неприятных ощущений кусает, но терпит, а слова учителя для него спасением стали, потому что лекарь нежнее руками мазать начал, а масло холодным оттенком на его ране начало покоиться, что сильно облегчило боль Хосока.
— Простите, — кланяется лекарь в возрасте перед Хосоком, на что тот вторую руку тянет, чтобы ему настойку дали и он смог уйти отсюда, потому что ревнует каждую секунду, которую имеет Чонгук для того, чтобы провести её сейчас с Юнги.
— Держите, — с опущенной головой перед альфой произносит этот же лекарь, на что и его помощники тоже кланяться начинают, а Хосок хватает этот флакон и выпивает, ощущая горечь на языке, которая в глотку лезет, бешеный спирт глаза режет, а потом и стенки горла, добираясь к желудку. После принятия становится лучше, а через пару минут рана не должна будет тревожить.
— Этот раб будет стоять за дверью ваших покоев, приведите его, и он будет соблюдать ваш покой и заботиться о вашем здоровье, — этот пожилой лекарь выводит вперёд младшего лет тринадцати альфу, который с опущенной головой протягивает руки к Фи, который подаёт ему это сундук, где находятся все лекарства для Чон Хосока.
— Пойдём, — разворачивается Хосок, ведя за собой этого альфу, который будет его охранять, как пёс, но Чон Хосоку охрана и псы не нужны, он ещё одной руки лишится, но на этот раз точно убьёт того, кому эта смерть ночами снится.
— Чон Хосок! — кричит альфа, когда они уже отошли от воина Фи и от лекарей, на что Хосок останавливается, разворачивается, чтобы понять, что от него хочет этот раб, которого к нему привязали и даже у его дверей поставили, но он видит, как тот бежит и откидывает его и сам на колени падает, а в своих руках змею начинает душить, которая ещё чуть-чуть и на Хосока набросится со своими острыми, полными яда зубами.
А Хосок с широкими глазами за ним наблюдает, удивляется, а потом удовольствие получает от картины, которую видит, как мальчик своими сильными руками за змеиную шею схватился и душит. Хосок в глаза змее смотрит, которая все ещё жаждет убийства, но сама в данный момент умирает за то, что на жизнь будущего правителя покусилась. Хосок с большим восхищением за этим рабом наблюдает, по которому очень хорошо видно, что он раб, но разве рабы так умеют? Разве так не должны убивать только правители?
Чон Хосок был спасён сегодня от руки раба, точнее от его обеих рук, которыми он сейчас душит его убийцу. Этой змее так и не удалось убить Зверя, у которого зубы намного острее и яда гораздо больше. И это животное земное последние вдохи делает, а этот раб сильнее пальцами дожимает, а потом мёртвое тело под их ногами оставляет, на ноги встаёт и перед Хосоком, сыном, альфой правителя кланяться вновь начинает, которому только что жизнь спас, а Хосок всё так же удивлённо наблюдает за ним, в нём бушует всё, каждую косточку переворачивает и всю кровь в нем сворачивает, потому что он так же убивать, как этот раб, научиться хочет, он так же Чон Миреля, собственного отца, задушить хочет.
— Как твоё имя? — всё, что получается у него произнести, потому что от увиденного он все ещё в агонии, которая по его спине мурашками бегает, а внутри бушует, потому что он, сын правителя Западной Римской империи, и так не умеет, а раб какой-то, у которого нет права рядом с ним находиться и дышать, так хорошо убивать может.
— Пак Чимин, — неловко продолжает кланяться альфа, прячет свои глаза в землю, боится, что голову отсекут за то, что посмел убить кого-то во дворце таких могущественных правителей.
— Подними свои глаза, Пак Чимин, — приказным тоном произносит альфа, вызывая у раба дрожь в ногах, на что тот со страхом начинает смотреть в такие чёрные, полные тьмы глаза одиннадцатилетнего альфы, от него веет этой силой и властью, которая вот-вот в его руках будет и он заставит своих обидчиков в крови собственной купаться.
— Я раб Пак Чимин, который не имел права убивать в вашем дворце, в вашем Риме. Раб, который не имел права проливать кровь тут, потому что я никто, простите меня, я готов понести наказание, я готов умереть за это, — он продолжает со страхом смотреть в его глаза, которые тьмой наполнены. Там не только в будущей жестокости утонуть можно, а и в крови, которая сейчас из его глотки прольётся за то, что пролил кровь в этом могущественном и святом месте, где на это право имеют только Чоны, а не какой-то раб. Чимин произносит эти слова и знает, что сейчас этот альфа сам где-то найдёт меч и перережет ему глотку за то, что кого-то убил в этом месте, в котором даже сыновья Миреля ещё не убивали, хотя так сильно этого жаждут.
Ведь они знают закон, который отец им каждый раз произносит: «Кто первым в этом месте кровь прольёт, тот и станет наследником моего трона и будет после меня владеть всей Западной Римской империей и завоёвывать соседнюю Восточную».
А какой-то ничтожный раб посмел это сделать первым за братьев Чон, он посмел перед Хосоком это сделать, поэтому поплатится за это жизнью, потому что рабы не имеют права убивать, как и на всё остальное.
— Ты раб Пак Чимин, который спас мне жизнь. Ты пролил кровь того, кто хотел мне глотку своими зубами ядовитыми проткнуть, разве за это я должен тебя убить, за то, что ты спас мне жизнь? Ты раб Пак Чимин, который с этой минуты — мой раб, — Хосок переступает лежащую, которая уже никогда никого не укусит, змею и направляется в свои покои.
А Чимин в ступоре стоит ещё на том месте, и когда видит, что Хосок остановился и свой взгляд на него кинул, то альфа сразу же за ним подался. С этой минуты Пак Чимин — раб старшего альфы Чон Хосока, который за спасение своей жизни подарит Чимину место возле себя навеки. С этого момента Пак Чимин — его пёс, который будет его охранять за дверью его покоев.
— Теперь ты служишь только мне, а за то, что спас мне жизнь от этого животного, я подарю тебе место возле себя, когда стану правителем Римской империи, если убил ради меня, не дал мне умереть, значит, тебе доверять можно, я подарю тебе свою власть, но ты всё так же останешься моим рабом, Пак Чимин, — Хосок его внутрь пропускает, показывает свои покои, а альфа неловко глазами по шикарному помещению блуждает и не знает, куда себя деть, поскорее бы за дверью встать и начать стоять там как пёс, думает.
— Я не хочу, чтобы ты за дверью стоял, я хочу, чтобы ты был внутри покоев моих, ходил со мной в купальню, ел, пил, потому что я тебе благодарен за то, что ты сделал, а ещё… — осматривая руки его раба, которые его выдают, а потом и на босые ноги и на тряпки, в которых он был одет. — После того, как ты сходишь в купальню и наши беты приведут тебя в порядок, оденут тебя в самые хорошие ткани, намажут тебя самими пахучими маслами, тогда ты обязан научить меня так душить, — продолжает альфа после короткой паузы, за которую Чимин успел попрощаться со своей жизнью, потому что ещё не успел поверить в слова этого всемогущественного альфы и будущего правителя Римской империи.
— Чон Хосок, — с тряской на языке произносит альфа, когда услышал столько слов, которые никогда не были познаны им. — Это очень много чести для меня, я раб, который обязан служить для своего правителя и его детей защищать, когда это нужно. Я никогда не знал и не имел права познать те вещи, которые вы только что произнесли, — Чимин вновь голову склоняет, и Хосока это раздражать начинает, а когда в его словах упоминание об отце слышит, то голову сносит, потому что гневаться начинает.
— Запомни, Пак Чимин, Чон Мирелю ты не служишь и ты должен так же ненавидеть его, как и я. Потом, никаких «Вы», ты наверняка старше меня, ты тот, кто спас мне жизнь, и я обязан всем, чем могу отблагодарить тебя. Но ты всё ещё остаёшься рабом, просто с этой минуты ты именной раб, на тебе написано теперь «Раб, который Чон Хосоку принадлежит», понял меня? — к нему вплоть альфа подходит, свой гнев показывает, который Чимин по самые гланды чувствует и с ног падает, но Хосок ему не позволяет, потому что с этой минуты он таким же сильным должен быть, как и сам Хосок, тот, кому он служит.
— Да, Чон Хосок, — вновь кланяется альфа, а Хосок пальцами за его подбородок хватается и заставляет голове его подняться, а глазам на него посмотреть.
— Я запрещаю тебе кланяться мне, ты имеешь такие же права, как и у меня, и единственное, что тебе не позволено — отсутствовать возле меня, — Хосок ослабляет хватку, выпускает его со своих пальцев, на что Чимин уже чувствует себе увереннее после слов Хосока, ведь понял его логику, что ему не нравится, когда он ведёт себя как раб, который служит Чон Мирелю и боится его. Пак Чимин теперь служит только одному Чон Хосоку и имеет такие же права, как и он, за то, что спас ему жизнь, а Хосок подарил ему новую, под своим крылом, под своей властью, которую с ним тоже делить готов, потому что благодарен за спасение своей жизни.
— Хорошо, — уверенность этого раба Хосока радует, ему не нужен этот страх в его глазах, потому что боятся все только Чон Миреля, которого братья Чон совсем скоро убьют и власть в свои руки заберут. Зверя бояться не надо, его надо опасаться, а тех, кто с добром к нему, он золотом осыпать готов, а Чимину он место под солнцем подарит, которое у Чонгука для него выгрызет, которым этот альфа младший владеет.
Хосок его из раба своего в правую руку, которая у него отсутствует, сделает. В будущем Пак Чимин будет его координатором, который тоже во власти с ним будет, Чимин лекарем личным его будет, воином, товарищем, с которым он будет власть понемногу получать и те земли, которые Востоку принадлежат. Чимин тот, кто личным рабом будущего правителя Западной Римской империи стал.
— Найди бету, которая покажет тебе дорогу к купальне и скажи, что Чон Хосок приказал позаботиться о тебе, а вечером мы с братом сходим в купальню, хочу, чтобы ты сегодня присутствовал с нами, познакомлю тебя с Чонгуком, — Хосок вновь в Чимине видит эту неловкость, ведь тот никогда не знал такого, никогда не купался в одной воде с будущими правителями новой империи, никогда даже слово таким великим альфам не произносил, а лишь за то, что спас жизнь Чон Хосоку, теперь имеет право на такие вещи. Ведь рабы не имеют права на своем теле ощущать воду, которой правители пользуются, рабы лишь служить на центр в тяжёлых работах должны.
— Вечером хочу видеть тебя другим, не смей смущаться, это делает тебя очень слабым. Хочу видеть тебя в том образе, когда ты душил ту змею, будь таким по жизни, хватай всех за глотку и держи до последнего, пока воздух не закончится и во взгляде не угаснет жизнь, — Хосок уже улыбаться начинает, когда Чимин повинуется словам альфы и голову высоко поднимает, гордость в свою натуру пропускает, в безразличность играть начинает, чтобы чувства смущения не знать, ведь ему разрешено только быть сильным, Чон Хосок дал на это добро.
С этой минуты Пак Чимин не раб, он правая рука Хосока, которую у него забрал тот, кого он так убить хочет и власть в свои руки забрать, в левую — себе, а в правую — Чимину.
— Слушаюсь, Хосок, — приподнимает свои уголки губ Чимин, что очень нравится Хосоку, тот смотрит ему вслед, когда альфа покидает покои, в которых тоже будет жить и беречь спокойствие своего хозяина.
Раб, которому повезло из рабства выбраться и у одной руки устроиться у будущего правителя, став его второй рукой.
Раб, который выбрался из грязи благодаря одному поступку. А этот поступок спас жизнь Чон Хосоку, поэтому он и взамен подарил своему спасителю новую жизнь, в новом рабстве, где есть больше возможностей и воздуха, которым Хосок позволит дышать, потому что он и есть воздух.
Раб Пак Чимин, который станет правой рукой Чон Хосока. Раб, который воздухом крови начнет дышать, а не рабства, возможно, второй воздух немного чище, потому что первый убивает всех, потому что Чон Хосоку принадлежит.
Раб, который перекрыл своими руками воздух убийце Чон Хосока, а взамен на это себе новую жизнь получил, ставши правой рукой Чон Хосока, которой он лишён.
* * *
Пак Чимин сидит в горячей воде в купальне, познаёт то, на что только и правители имеют право: самые приятные ощущения, касания рук бет по телу, которые размазывают очень пахучее масло по коже, делая массаж, а потом и вонзая пальцы в волосы и массируя голову, делая красивую укладку. С ногами и их пальцами работают отдельные для этого беты, а с руками другие, а для смывания с тела масел тоже есть бета, которая наливает горячей воды на плоть альфы.
Чимин такого блаженства никогда не знал и сейчас не верит тому, что происходит с ним. Возможно, это для него сон, где он спас жизнь одиннадцатилетнему альфе, будущему правителю всей Римской империи, соединённой с Востоком. Нет, это сущая правда, в которой теперь этот раб жить будет, имея новый статус «Правая рука», которой Чон Хосок лишён. Беты чистят ногти альфе, а потом срезают их, намазывают руки самыми вкусными маслами, которые съесть хочется, на что альфа чувствует, как рычит его желудок и просит что-нибудь на язык.
— Возьмите, — это слышит бета, которая с его волосами работала, и подносит блюдо к альфе с мясом ягнёнка, а у Чимина слюна течёт, он ею давиться начинает, когда видит эту сочную еду, которую никогда не пробовал, а сейчас имеет возможность ощутить это блаженство.
— Благодарю, — неловко принимает от бет блюдо и освобождает одну руку от невероятных массажей с маслами и пальцами отламывает кусочек мяса и сначала по губам ведёт, а потом на язык кладёт, ощущая этот вкус, который владыкам принадлежит.
— Не нужно, для этого тоже есть бета, она вас кормить со своих рук обязана, если Чон Хосок приказал позаботиться о вас, значит мы должны это делать, — одна из бет, которая его ногами занималась, произносит это, когда увидела, что альфа сам себя кормит, хотя сейчас должен быть в полной тишине и расслаблении. Эта бета глазами подзывает нужную для этого дела вторую, которая забирает поднос из рук альфы и начинает своими пальчиками отламывать куски мяса и подавать на язык Чимину.
А Пак Чимин не верит в то, что с ним сейчас происходит, ведь его кормят, как правителя, а на это рабы права не имеют, но Хосок сказал, что теперь с Чимином власть делить будет, значит, и Чимин тоже правитель, потому что есть его правая рука. Это раб, который совсем недавно в грязи умывался, чтобы в собственном поту и крови не захлебнуться от постоянных тяжёлых работ, а сейчас он наслаждается горячей, чистой водой, его плоти касающейся, ароматными маслами, которые на него наносят, а на язык ему кладут кусочки мяса ягнёнка.
— Ваш халат, Пак Чимин, — подаёт ему превосходную ткань бета, а потом и голову клонит перед ним, на что альфа в себе лом в костях ощущает, как каждый кусочек рабства из его выпадает и на ухо шепчет: «Не забывай, кто ты на самом деле», но когда набожный в руках власть почует, он убивать за неё начнет, так же и раб, который волю познает — ещё больше в ней искупаться захочет.
Пак Чимин на ноги становится, руки протягивает, чтобы взять халат, но его обнажённое и влажное тело начинают пара бет тканью вытирать, а потом накрывать плоть этим же халатом, не позволяя это сделать самому альфе. Чимину с этой минуты даже беты воздух очищают, чтобы раб Чон Хосока дышал самым чистым воздухом, но Чон сам его ему и очистит, потому что он есть воздух, он есть его кислород, он ему его подал за то, что спас ему жизнь.
— Мы обязаны провести вас в ваши покои, скажите нам путь, — в глаза никогда не смотрят, лишь головы опускают перед теми, кому служить обязаны, но Чон Хосок лично Чимину приказал, чтобы тот ему только в глаза смотрел, чтобы за спиной его вечность был, чтобы в одних покоях с ним был, а позже и у трона его сидел и власть с ним делил.
— В покоях Чон Хосока, — удивляется Чимин, когда видит, что две беты становятся спереди, а две остаются сзади, оставляя его в середине, делая для него щит.
Его через пару минут приводят в покои Чон Хосока, где он стоял напротив окна и свою власть здесь уже пытался в своей голове разложить, но хотел бы уже в руках. Тот слышит приятный запах, который распространяется по всей комнате, тот разворачивается и на пороге видит своего раба, который ему жизнь спас, тот выглядел теперь намного светлее, чище, на его плоти нежно грелся халат, ткань которого очень к лицу Чимину, поэтому Хосок после того, как Пак ушел в купальню, приказал бетам пошить ему такую же одежду, которую и сам носит.
— Такая жизнь тебе к лицу, — улыбается альфа, а потом руками показывает ему, чтобы тот внутрь прошел, а глазами на бет кинул, чтобы те убирались.
— Совсем скоро вечер, мне ещё и второй раз купаться? — Чимин набирается сил на то, чтобы вести себя увереннее, и у него это получается, что очень радует Хосока, потому что он не хочет чувствовать себя таким же, как и отец, у которого мания величия на первом месте и он от собственных детей хочет слышать «Вы» и видеть склонение голов у его ног, поэтому позволяет Чимину быть хозяином здесь, который обязан ему служить.
— Мы с братом туда ходим утром и вечером, теперь и ты обязан. Забывай о грязи, забывай о крови, которую с твоего тела, которое мне теперь принадлежит, проливали, чтобы ты тяжело работал, — Хосок шагает в другую комнату, которая находится в его покоях, а за ним и Чимин идёт, а когда в другое помещение заходит, то ещё больше удивляется, видя позолоченные рамки и отделанную камнем постель. Там был ещё один балкон, из которого весь дворец виден был и сад, где вся площадь розами усеянная была.
— Теперь это твои покои, раньше здесь спал мой брат, но когда он во сне с балкона упал на нижний и чудом выжил, то его переселили в другие покои, которые не имеют выходов на высоту, — Хосок безразлично глазами по альфе проводит, который не верит в то, что только что услышал, мол, у меня будут личные покои? У меня будет своя постель, право на которую только владыки имеют, с позолотой, с камнями и ласковой тканью? От этой радости и самому не грех сейчас с ног свалиться, через каменный балкон перекинуться и разбиться насмерть, потому что это сон, ведь раб не имеет права на такую жизнь, раб должен спать в грязи, в крови и мечтать о завтрашнем дне, который может для него и не наступить.
— Вчера я спал в глубокой яме, полной грязи, где моей тканью был холод, а подушкой — камень под моей головой, на котором я спал. Моими стенами была земля, а потолком — небо, — Пак Чимин всё ещё пытается проснуться, но в пропасть не падает, потому что упал бы на колени, а Хосок ему приказал этого никогда не делать. На колени должна упасть только одна гнида в этом мире — Чон Мирель, который никогда детей перед собой на них не поставит, не умеет, такой большой власти не имеет.
— Забудь, что было вчера, думай о том, что будет завтра, ведь есть такой правитель, который мудрого из себя представляет. Но он даже не знает, что будет есть на ужин и будет ли дышать на следующее утро. Ещё раз скажу: «Хватай всех пальцами за глотку, даже меня, я позволяю, как ту змею, которая хотела меня убить», — Хосок упирается в стену, которая холодом его спину пронзает, всё на альфу напротив глядит, который всё никак проснуться не может, но Хосок ему глаза в завтрашний день открывает, заставляя закрыть на вчерашний, в котором он рабом Чон Миреля был, который на Рим так тяжело работал и ночи, и дни своей жизни не успевал увидеть, потому что он её не имел, она в руках правителя была.
— Через пару часов тебе принесут одежду, а с завтрашнего дня тебя наш с братом учитель Фи будет обучать бою, а ты меня — душить, — на последнем слове альфа пальцами левой руки сильно сжал, представляя в воздухе «своём» шею отца.
— Я покажу тебе, как нужно за глотку браться, — улыбается Чимин, а потом вплоть к альфе подходит и двумя руками за его шею хватается и начинает сильно сжимать пальцы на его глотке, а Хосок не двигается, наблюдает, всё почувствовать хочет, что его отец познает, когда он его так возьмёт.
— И пока в глазах жизнь не угаснет, — ещё сильнее сжимает Чимин его горло в своих руках, в глаза альфы смотрит, в которых ещё больше тьмы появляется, которая распространится на всю Западную Римскую империю, хочет свою власть, а потом и в сердце Миреля войти, которое Чонгук на меч наденет, которым он им метки на ключицах поставил.
— Ты есть воздух, Чон Хосок, тебе невозможно его перекрыть, — расслабляет свои руки альфа, отпускает его и на пару шагов отходит, удивляясь тому, что Хосок даже тяжело дышать не начал после хватки, воздух не хапает, хоть он и держал его в своей силе ровно столько времени, как и ту змею снаружи, вот только она оказалась слабее этого зверя.
— Вот так вот? — теперь Хосок к нему подходит, свою левую руку на его шею кладет, пальцами цепляется, сжимает, так сильно давит, на что альфа задыхаться начинает, слёзы сами по себе по щекам текут, но он стоит ровно на своих двоих, потому что Хосок глазами приказывает не падать, которыми в Чиминовы чёрные смотрит и видит там лишь одну ненависть к тем, кто заставил его рабом родиться.
— И пока в глазах жизнь не угаснет? — а он своей одной сильнее умеет, чем Чимин двумя. Чимин ещё чуть-чуть и потемнение в глазах познает, но альфа, который скоро владыкой станет, напротив, ему свой воздух даёт и не позволяет своему рабу на колени упасть без сознания, хоть и представляет в плоти Пак Чимина своего отца и очень этого хочет. Хосок азарт почуял, в своих глазах перед собой Чон Миреля видит и ещё сильнее душить начинает, видя поражение отца.
— Она угасла ещё тогда, когда ты мне новую подарил, когда ты меня от рабства вечного освободил, — рычит альфа, видя в зрачках тёмных альфы его отца, которого он в плоти Чимина видит и убить хочет, но когда слышит голос Пака, то хватку спускает, наконец-то, из своей агонии в себя возвращаясь и раба своего видит.
— И подарил тебе новое, — спокойно отвечает Чон, на что уголки губ приподнимает, когда Чимину тоже воздуха после сильного удушья не хватает, тоже на ногах держится и не позволяет себе на колени упасть перед тем, кто запретил землю ими ощущать и голову вниз опускать. Хосок поделил власть над воздухом и с Чимином. Теперь не только Хосок есть воздух, но и Чимин.
Пак Чимин — тринадцатилетний раб, которого продали под стены Рима из-за того, что его родители посмели рабскую кровь продлить и новую жизнь в мир пустить.
Пак Чимин есть воздух.
— Если бы рабы за стенами Рима знали о таком рабстве, то они у Богов бы вымаливали его себе, Хосок, — вспоминая о том, что было вчера, произносит Чимин и радуется, что он один из миллионов, которому повезло такое рабство познать. Но потом сразу же забывает о вчерашнем дне по приказу Хосока и о завтра думать начинает. Забывает о том, где он спал, что ел и как в крови умывался, когда что-то не так сделал или к полуночи не доделывал свою работу.
— Разве они бы спасли того, кого так ненавидят? Они буквально молятся, чтобы мы с Чонгуком сдохли в таких мучениях, как и они, чтобы Чон Мирелю больно сделать. Но они ошибаются, что это как-то сломает нашего отца, ведь его прогнёт только то, что будет видеть, как сквозь его пальцы его власть осыпается, а собственных детей он сам убить хочет, чтобы свой трон сохранить и никому не отдавать, он с ним в могилу готов пойти, но делить ни с кем не будет, — у Хосок вновь рука чешется, но не от того, что раны заживают, а от того, что меч в глотку отца вонзить хочет.
— Но я же спас, — Чимин в помещении пару бет замечает, которые вошли, чтобы внести сундуки с одеждой, а в это время Хосок в его тёмные глаза заглядывает и знает, что ответить.
— Потому что ты увидел, что мы с братом в его рабстве, в которое он нас впихнуть хочет, головы наши перед ним склонить и на колени опустить, но наши головы склонить возможно только тогда, когда мечом их отрубят и головы ему под ноги покатятся, а на колени поставит из-за того, что плоть равновесие потеряет и мертвым концом упадёт, — Хосок наблюдает за тем, как беты с плоти Чимина халат снимают, оставляя его обнажённое тело на пару секунд ветром ласкать из открытого балкона, а потом они на его тело начали ткани натягивать, которые Чимину даже никогда и не снились, потому что он не мечтал об этом, он о завтрашнем дне мечтал, чтобы хоть проснуться утром и продолжить своё рабство.
— А сейчас мы спустимся в купальню, и я покажу тебя своему брату, — Хосок сразу же этими словами дал понять бетам, что им пора сменить воду, еды принести и уже быть готовыми, чтобы начать делать массажи альфам.
— Хорошо, — Чимин следует за альфой, который ведёт его по ступенькам вновь в то место, где он совсем недавно был, но по дороге они останавливаются, потому что им дорогу перекрывает маленький омега, который сразу же в руки Хосоку убежал, когда увидел его.
— Тебе проверили твою руку? — улыбается малыш и вновь пальчиками тянется к его перевязанной руке, что альфа позволяет, потому что после настойки болей не ощущает, лишь приятное покалывание из-за мазей, которые холодом греют рану.
— Конечно, а как ты себе представляешь будущего правителя с половиной руки? — с большим удовольствием его к себе альфа притягивает, ощущая, как тот своими пальчиками маленькими по его груди проводит.
— А кто это? — прячется за широкими плечами Юнги, когда замечает тёмные глаза какого-то красивого альфы.
— Не бойся его, он мой спаситель, представляешь, я мог бы умереть, а он мне жизнь спас, — улыбается Хосок, когда замечает, что Юнги больше не боится, а наоборот голову направляет в сторону Чимина и начинает смотреть на него.
— Тогда я обязан, когда вырасту, отблагодарить его своим сердцем, — эти слова вызывают смех не только у Хосока, но и у Чимина, который наблюдает за этим чудом и умиляется.
— Юнги, твоё сердце очень ценное, и я не позволю его отдать кому-то, кого ты не любишь, ведь его нужно отдавать тому, кто за тебя умереть будет готов, — Хосок этими словами, которые совсем не понятны маленькому омеге, обижает его, ведь он очень любит своего брата, а того, кто спас ему жизнь, готов сильнее.
— Но я уже люблю Чимина, — прячет своё смущение трёхлетний омега, видит, как пытается сдержать смех сзади идущий альфа.
— Юнги, ты же знаешь мою ревность, больше при мне не говори о любви к другим альфам, хорошо? — целует его в носик Хосок и отпускает из своих рук, на что омега опускает голову и смущённо косит глазом в сторону Чимина, который очень близко стоял возле них.
— Мне больше некого любить, и я не хочу, чтобы отец и вас у меня забрал, как и нашего папу, — грустит омега, на что Хосок садится на корточки, его подбородок пальцами на себя приподнимает так, чтобы видеть его глаза.
— Он никогда не заберёт нас у тебя, а мы вот можем у тебя его забрать, потому что он тебе не нужен, — Хосок успокаивает этими словами малыша, который довольно обнимает брата и что-то напевает себе под нос, потому что стесняется молча проходить мимо страшного альфы, а когда заходит за его спину, то убегает.
— Юнги — красивое имя, — улыбается Чимин и видит злые, полные тьмы глаза Чон Хосока и сразу же прячет свои уголки губ, бетонирует их, чтобы не вырвали.
— Красивое, но тебе никогда принадлежать не будет, — сквозь зубы сдерживает альфа гнев, но потом вспоминает, что рабам нет такой милости быть с владыками, поэтому успокаивается, пытаясь забыть слова омеги «Но я уже люблю Чимина», чертовски ревнует, делиться братской любовью ни с кем не хочет, даже с Чонгуком.
— Знаю, — тихо молвит Пак Чимин, следует за своим хозяином, который не позволит ему украсть сердце его брата, которое лишь Чон Чонгуку и Чон Хосоку принадлежит.
Через пару минут они оба оказываются в тёплом помещении, где из выкопанных больших ёмкостей вода греет уже сидевшего там Чонгука, а пар заставляет влагой накрыться его волосы, по которым капли плыли вниз, по его накаченной не по возрасту груди. Чонгук встречает брата и освобождает ему место возле себя, но замечает ещё одного незнакомого альфу и в непонимании на брата лицезреть начинает, пытается взглядом спросить, кто это и что он тут забыл? По внешнему виду Чонгук в нём видит, что он из высшего класса, но знал бы он, что это раб, которого Хосок приказал в порядок привести…
— Кто он? — Чонгук в глаза брату нервно смотрит, когда тот с себя одежду снимает и обнаженное тело под горячей водой греет, напротив брата садится и балдеет от наслаждения, всю грязь и напряжение за эти пару дней из себя опускает на дно.
— Мой раб, — хладнокровно отвечает ему Хосок.
— С какой целью ты взял себе раба? — на этот раз он за Чимином наблюдает, который не боится и не смущается младшего альфу, а помнит лишь слова своего хозяина, который приказал ему делать то, что и он, поэтому стягивает из себя одежду и под ноги бросает, а тело своё тоже под горячую воду пускает, которая нежно ласкать его плоть начинает.
— Разве я не имею права на раба? — удивляется Чон Хосок, замечая, что Чонгуку вообще не нравится, что какой-то раб будет с ними получать удовольствие от рук бет в этом месте.
— Имеешь, но ответь мне на мой вопрос, зачем тебе, одиннадцатилетнему, раб и что скажет отец? — Чонгук руки на ободок кладёт, применяя позу царя, а своими дьявольскими глазами в тёмные Чимина смотрит, который больше не боится, не смущается, своему Чон Хосоку служит и помнит его слова «забыть прошлое», в котором он был грязным рабом.
— Тебя волнует то, что скажет отец? Я думал, что ты наплевал на него и будешь делать то, что для себя считаешь нужным, а на твой вопрос я отвечу тем же, что взял себе раба для тех целей, которые считаю нужными, — Хосок перед братом отчитываться не собирается, а наоборот, злится, потому что так, как сейчас Чонгук сделал, только их отец и умеет. Он взял себе раба, потому что так нужно. Привёл сюда, потому что захотел. Дал ему такую же власть, как и у себя, потому что он ему жизнь спас, поэтому благодарит всем, что имеет.
— Я вижу, что этот раб имеет большое значение для тебя, и если отец узнает о нём, то убьёт его, потому что хочет, чтобы мы — рабы его, не имели своих рабов, — Чонгук голову задирает, когда к нему бета подходит, на колени садится и на пальцы масла выливает, а потом ими по его шее проводить начинает, так же и остальные беты начали делать с другими альфами.
— Не убьёт, потому что мы с тобой сделаем так, чтобы он был нашим рабом, а не мы его. Если нам удалось львам головы перед нами склонить и на колени поставить, тогда что нам этот кусок мяса, у которого зубов нет, чтобы кусаться, — Хосок чужие руки на своей груди ощущает, а аромат пахучих масел по помещению разлетается и ноздри альфам греет, очищает от крови, которую они в пещере слышали. Скоро они полагают услышать своими носами кровь отца, которую же собственными руками прольют и никогда ноздрями ощущать не будут, чтобы до смерти этот триумф с собой ощущать.
— Где ты нашёл его, если все рабы за стенами центра? Он вовсе на раба и не похож, — Чонгук рассматривает каждый уголок на лице Чимина, сидящего напротив, который вновь нежится от приятных ощущений, которые ему беты создают своими руками на его плоти.
— Он прибыл вместе с лекарями и его отдали мне, чтобы вовремя давал мне настойку и мазал маслами мою рану, — Хосок язык на нижнюю губу выпускает, на который бета, которая поднос с фруктами в руках держит, сразу же подходит к альфе и пальцами виноградинку кладёт.
— Так это твой временный раб? — выдыхает Чонгук, но понять брата не может, почему он его одел в их городские ткани и пустил сюда к ним.
— Нет, он мой навеки раб, он спас меня от змеи, которую руками своими задушил, а я спас его от мучительного и вечного рабства и сделал своим, — Хосок глазами бету к Чимину подзывает, на что та поняла его просьбу и со своих рук начала так же, как и его, кормить фруктами.
— Спас? — хмурится Чонгук, а потом скользит глазами по телу Хосока, чтобы найти там следы повреждения, но не находит, за что очень благодарен этому рабу, чьё имя хочет узнать, чтобы лично голову склонить за это. За спасение души его брата, будущего правителя Римской империи, которую они как-то поделят между собой.
— Как твоё имя? — блуждает взглядом по лицу напротив сидящего раба и произносит с желанием услышать Чонгук.
— Пак Чимин, — с гордостью, как и учил Хосок, произносит альфа, а Хосок свою школу видит и удовольствие получает, глазами его хвалит.
— Пак Чимин, этот дворец — твой дворец, этот Рим — твой дом, ты завоевал моё доверие к тебе, а за то, что спас жизнь моему брату, я освобождаю тебя от звания «раб», я освобождаю тебя от рабства. Теперь ты — Пак Чимин, воин Западной Римской империи, который не позволил великой душе погибнуть, — Чонгук свою руку ему подаёт, за которую Чимин мгновенно хватается, а альфа, брат Чон Хосок голову этому рабу от рабства освобождённого клонит, давая этим знать, что он тут «свой», которому доверять можно.
— Ты бы так словами не раскидывался, его Юнги успел полюбить, — смеётся Хосок, освобождение ощущает, когда видит, что Чонгук принимает его раба в их власть.
— Я не такой ревнивый, как ты, Хосок, — Чонгук руку Чиминову отпускает и голову поднимает, в глазах Чимина бурю эмоций видит, которые понять только ему, потому что он никогда не слышал таких слов от таких владык, как наследники Чон.
— А я голову отгрызу, — старший зубы свои не показывает, но Чимин всё равно их видит, а когти вспоминает на своей глотке.
— Не зря тебя Зверем прозвали, — Чонгук замечает на шее брата следы от чьих-то пальцев, а когда то же самое видит и на Чимине, то на ноги встаёт в воде и с гневом их обоих осматривает.
— Он учил меня душить, а я на нём показал свои способности, — поняв по взгляду брата, что тот смотрит на их шеи, успокаивает его Хосок, после чего Чонгук, тяжело дыша, усмирил свой гнев и обратно в воду пал.
— Когда уже на отце эти умения используешь? — приподнимает одну бровь Чонгук, следит за лицом брата, который внутри своим телом зверя врага кусает.
— Когда на колени его поставим и захотим себе его власть.
Власть — это то, что делает из человека не только зверя и дьявола, но и убийцу, который хочет больше добычи: больше земель, больше крови.
Бестиа — зверь, покажет свои зубы, в которых Чон Мирель увидит свою смерть и заберёт в свои руки власть и будет с Чимином, рабом своим, душить тех, кто жить хочет.
Диаволо покажет меч, которым отца убьёт, заберёт в свои руки Рим и будет новую власть создавать, которая будет проливать больше крови от правительства Чон Миреля.
Бестиа и Диаволо скоро восстанут.
* * *
5 лет спустя
Восьмилетний Мин Юнги что-то путает под своими ногами, потому что Чонгук привёз ему из самого Востока наряд, который ещё большой на рост омеги, поэтому он и утопает в этой ткани, а когда идёт по коридору от брата, который осыпал его подарками, то встречает Пак Чимина, в которого ещё с тех трёх лет безнадёжно влюблён детской любовью.
— Даже не старайся мне понравиться, тигрёнок, ты как мешок в этом наряде, поэтому я сдерживаю смех, чтобы не засмеяться и не обидеть тебя этим, — отвечает очень красивый, высокий альфа Чимин, подтянутый в теле, в металлическом жилете, и в руках он нёс шлём, наверное, был с Фи на учениях в бою на лошадях.
— Ну когда мы уже будем вместе? — дуется омега, на что Чимин лишь глаза закатывает, потому что уже задолбался прятаться от этого сокровища маленького, которое так сильно влюбилось в альфу.
— Вырасти сначала, — смеётся альфа, смотря на низкого омегу, который подбирает ткань из-под своих ног, чтобы где-то там в дороге по коридорам не упасть.
— Вырасту, и ты ещё сам потом со мной будешь пытаться заговорить, но я буду гордым, и так же как и ты меня сейчас, холодом ласкать, — Юнги высоко поднимает свой подбородок, что очень забавляет напротив стоявшего альфу.
— «Ласкать» с твоих уст звучит очень по-взрослому, а ты ещё маленький, тигрёнок, поэтому через пару лет поговорим о ласках, — этими словами Чимин заставляет очень сильно в краску залиться омегу, тот за свисающими рукавами свое лицо прячет, которое так сильно его неловкость выдает, но Чимину всё равно удается это увидеть и в душе от его красоты нагреться. Вырастет и будет прекрасным, и кому-то достанется такое чудо, думает Пак Чимин и назад из раздумий возвращается, когда этот нежный голосок из его губ слышит.
— Почему ты такой холодный? Как камень! — недовольно вскрикивает омега, а Чимин бровь от удивления приподнимает, ведь этот омега с каждым днём на новый уровень поднимается со своей любовью больной и детской к нему, вчера он ему лошадь напоил перед учениями, а сегодня уже кричит как на «своего».
— Потому что как-то мне сказали, что такое прекрасное сокровище, как ты, такому рабу, как я, никогда принадлежать не будет, — Чимин вспоминает тот день, когда произнёс своими губами имя этого в то время трехлетнего омеги «Юнги» и влюбился в это слово, которое и сейчас греет его душу, которую Чон Хосок из рабства спас.
— Дай угадаю? Хосок? Ты всё ещё чувствуешь себя рабом здесь? Почему тогда Хосок запретил мне называть тебя его рабом ещё пару лет назад, а когда я вновь это сказал, то он разозлился на меня и сказал, что ты его друг, но никак не раб, — своим нежным голоском согревает нутро Чимину этот омега, а альфа в его словах смысл находит, от которого ему приятно становится, когда слышит, что Хосок его другом называет.
— Раб — это вчерашний день, а о нём я уже лет пять не вспоминаю, у меня есть лишь завтра, где тебя рядом со мной нет, потому что ты очень ценный, тигрёнок, ты достанешься тому, кого ты сильнее меня полюбишь, — Чимин ещё по сей день и вечность будет благодарен, что Чон Хосок вытащил его из грязи и крови и подарил новую семью, дом и крышу над головой, так же и Чон Чонгуку, потому что он освободил его от рабства и принял в этой семье, которая из него, Хосока и Юнги состоит, теперь там и Чимин есть.
— Так, как люблю я, не любит больше никто! Возможно, ты любви не знаешь, вот и не понимаешь моих чувств, Пак Чимин, — хмурится омега, а Чимин и правда в его словах смысл чует, ведь не знает любви, для него лишь одно блаженство в душе есть — семья, которую ему братья Чон подарили, в дом свой пустили и будущее показали, а на вчерашний день глаза закрыли, где есть лишь рабство и день сурка.
— Возможно, — мечтая обнять это чудо, томно произносит Чимин, задумываясь о том, что же чувствуют те, кто любит.
— С мелюзгой нянчишься? — а сзади их догоняет Хосок, тоже в таком же металлическом жилете, и с головы сразу же шлем снимает, тот осматривает своего младшего брата-омегу и кусает свои губы, чтобы не засмеяться, а потом на Чимина смотрит, который привык к тому, что длится уже пять лет, сколько он здесь.
— Что? Как ты меня назвал? Хосок! А потом обижаешься, почему я Чонгука люблю больше! Он меня в каждую ранку выцеловывает, — дуется омега, когда почти ежедневно слышит от всех, какой он малыш, какой низенький и смешной, а Юнги расстраивается, ведь Чимину уже восемнадцать, он настоящий воин, который может найти себе по возрасту омегу, а на Юнги даже и не посмотрит, потому что он малыш.
— Вот как? А в детстве мне говорил, что ему будет сложно тебя полюбить, — тоже обижается на младшего Хосок, но это длится недолго, потому что стоит Хосоку только всмотреться в эти тёмные глаза, полные любви не только к нему и Чонгуку, но ещë и к Чимину, который этой любовью уже сыт по горло.
— Что, к Чимину домогаешься? — переводит тему Хосок, на что напротив стоявший омега краской заливается, а Чимин губы рукавом металлическим закрывает и хохочет, что замечает Юнги и ещё больше злится.
— Ой, да идите вы оба! Вот через пару лет подрасту и увидим, кто за кем бегать будет, — складывает руки на груди омега, но его длинный наряд опускается ещё ниже, что обнажает его ещё совсем младенческое тело, а Хосок спиной братика закрывает и помогает ему натянуть эти подарки Чон Чонгука, которого этот предатель больше любил, он ведь даже по размеру омеге наряды подобрать не может, зато Юнги у младшего в приоритете.
— Смотри, чтобы я через пару лет не привёз сюда какого-то омегу, с которым жизнь свяжу, — язвит ему с ноткой юмора Чимин, но сразу же понял, что обидел это чудо своими словами, в которые так чисто поверил Юнги. Он ведь уже пять лет по альфе убивается, пытается поговорить, подружиться, но Чимин холодный, как камень, лишь шутит над ним и говорит единое «Тигриско», когда тот улыбается и создаются на его лице красивые рыжие ямочки, что чертовски нравятся Чимину.
На эти слова Юнги вырывает из рук брата ткань, сам же её и подвязывает, чтобы по дороге не загубить и не показать двоим альфам свой зад. Тот складывает нервно руки на свою грудь и плечом отталкивает Чимина, оказывается за их спинами и раздражённо что-то сам себе произносит, а говорит он про себя то, как бы он вырывал этому его «омеге, с которым Чимин жизнь свяжет,» волосы.
— Ох уж эта детская любовь… — Чон Хосок зубы свои показывает, провожая взглядом своего брата, которому никогда и не ответят взаимностью, потому что раб на такую чистую кровь и его любовь права не имеет.
— Чонгук уже приехал с Востока, пошли, нужно будет расспросить, как проходит подготовка передачи престола новому правителю Ким Намджуну, — Хосок вперёд продвигается, а за ним и Чимин шагает, за своим хозяином, от которого неоднократно слышал, что он его друг, товарищ, но никак не хозяин. Так же и Чимин для Хосока за это время стал не только рабом, но и его близким другом, которому Хосок может доверить больше, чем собственному брату, ведь прожил пять лет с ним в одних покоях, правда, их разделяла лишь одна стена, но они всё равно находили время до утра говорить о чём-то, а ложились спать лишь тогда, когда солнце светило в их лица и они друг другу обещали на следующую ночь договорить о том, что их тревожит.
— Хосок, — останавливает альфу Чимин, на что тот идёт немного медленнее, тот на Пака смотрит, который улыбаться ярко начинает, а Чон совсем не понимает его радости.
— Ну что уже? Какие-то успехи с Фи? Поделись со мной этой радостью, — но Хосок даже не догадывается, от чего в Чимине такая буря эмоций, когда слышит, то на младшенького злится, который из-за своей слепой любви старшего сдаёт.
— Юнги сказал, что ты считаешь меня своим другом, я когда услышал, чуть не расплакался, — утрирует Пак, что заставляет закатить глаза Хосока, который прячет свой взгляд, чтобы не смотреть в полные радости глаза Чимина.
— А разве это не правда? Если бы ты был моим рабом, я бы не рассказывал тебе самые сокровенные моменты и твои бы не слушал, боль свою и тревогу не разделял, последним куском хлеба не делился, когда в нём мой родной брат нуждался, но я тебе его отдавал. Раб — это твоё прошлое, а туда я тебе запрещаю смотреть, ты есть завтра, в котором я тоже буду рядом и где мы будем с властью в руках, — Хосок своей рукой по плечу Пака хлопает, а вторую постоянно в перевязках прячет, хоть и раны давным давно зажили. Правда, иногда они тревожат, но это терпимо, Юнги ручкой своей проведёт и всё пройдёт.
— Хосок, прости, ты мне не друг, ты моя семья, — первую часть слов Хосок сквозь себя через боль пропустил, потому что не понял, с каких это пор он не его друг, после всего, что они вместе прошли? А когда вторую часть его мысли услышал, то от приятных ощущений на душе в агонию полетел, кости вновь сращиваться начали, которые когда-то сломала боль…
— Хоть у меня и отец жив, но ты для меня роднее него, сколько раз ты своей спиной мою прикрывал, когда мы с заключёнными в Колизее сражались, а ту первую нашу встречу никогда не забуду, — Хосок обнимает Чимина, а потом отстраняется, когда они оба ближе у покоев Чонгука оказываются, из которых его голос был слышен, а ещё и того, кого Чон Хосок на дух не переносит. Их отцу, наконец-то, больше те сны с его поражением не снятся, поэтому он и перестал угрожать жизням своих детей. Наоборот, начал больше изучать их техники меча и выводить на поле боя, водить в походы, показывать границы Востока, которые в будущем им ещё всем вместе нужно будет присоединить к своему Западу.
Пак Чимина он хорошо принял, а потом и Чонгуку сказал, не хочет ли тот себе раба, на что Хосок в свои на то время тринадцать ударил отца и запретил назвать Чимина рабом, ведь на это имеет право лишь сам он, после этого Чон Мирель называл альфу только по имени, он не хотел проблем с родными детьми, потому что внушил себе, что если будет с ними компетентным, то сны те страшные, в которые он верит больше, не потревожат его. И правда, когда он с детьми поладил, то его больше не кошмарили сны, где его убивают, но братья Чон всё равно его ненавидят, проклинают шёпотом, просто не запрещают завтракать, обедать и ужинать с ними, но теперь на его месте рядом Пак Чимин сидит.
А ведь братьям Хосоку и Чонгуку удалось поставить отца на колени, он на них сидит твёрдо и никогда не встанет, потому что потихоньку власть пропускает через пальцы, а снизу с ёмкостью его же дети её подбирают и в свои руки забирают. Чон Мирель только полностью упасть сможет и больше никогда не встать, а упадёт он тогда, когда Чонгук его сердце на меч натянет. Он ведь всё помнит, как тот отца их сжёг, а потом Юнги метку на лбу поставил, которая сейчас шрамом на его теле покоится, ведь этот трус боится омег, а этим он сам себя успокоил, что его дитя его не убьёт.
Его дитя носит фамилию «Мин», Чон Хосок и Чон Чонгук об этом на будущее позаботятся, но это сокровище «Чон» точно носить не будет. Его дитя ему не принадлежит, поэтому и управляет его смертью в его снах, где отбирает его власть и убивает тем мечом, который был создан, чтобы людей от рабства освобождать.
А братья Чон с Пак Чимином много чему за эти пять лет обучились, их учитель Фи уже пару раз на войны брал, где они хорошо справлялись. Чимин, конечно же, спереди Хосока и Чонгука стоял и бился, но Чонгука всё равно вперёд тянуло, поэтому из-за этой тянучки рваться вперёд и рвать всех на своем пути он совсем недавно в свои четырнадцать лет присоединил новые земли к Западной территории. Но это не с Востока, потому что с этими территориями Чонгук лично с Фи неделю назад ехал, чтобы с Ким Намджуном втайне от Чон Миреля, который готовил войну против них, подписали договор о мире, поэтому если Чон Мирель захочет войны — не получится ничего, потому что даже вся армия под прицелом Чонгука.
Вот только один Хосок в территориях заинтересован, но он не говорит об этом брату, поэтому ждёт, пока получит трон отца, когда ему исполнится восемнадцать и разорвёт договор, объявляя войну. Вот только сегодня Чонгук вернулся с Востока с подписанным договором о мире с соседним народом. Через год Ким Намджун берёт в свои руки власть, поэтому до этого времени начинает пока свои дипломатические отношения с соседями. Но Чон Мирель узнал об этом раньше времени, и сейчас кричит в покоях своего сына, не понимая его мышления.
— Ты, мелкий гад, кто тебе позволил что-то решать с этими гнидами, територии которых я так хочу к нашему Западу присоединить, и ты об этом знаешь! — Чон Мирель за голову берется, всё по помещению ходит, круги наматывает, а Чонгук просит пальцем покинуть бет его покои, которые все сундуки с гостиницами из Востока разбирали.
— У них могущественная империя, которая не хочет войны, так же, как и я, а такие партнёры нам нужны. Мы окружены ещё многими землями и империями, которые зубами ищут то, во что бы им завтра вцепиться, — Чонгук упёрся в холодную стенку, на отца вообще не смотрит, потому что он его раздражает, боится, что когтями в его глаза вцепился и выколет их, чтобы тот перестал смотреть на чужое, а потом и его желание внутреннее выцарапывать будет, которым он пользуется, когда очень сильно чего-то хочет, точнее того, что ему не принадлежит.
— Попрошу оставить нас, — вмиг Чонгук слышит родной голос за спиной, который спасает от от того, кого он так сильно ненавидит.
— Ты знал, что твой брат сделал? Может, хоть ты, когда восемнадцати лет достигнешь, сядешь на мой трон и пойдёшь на Восток? Хоть бери и Чимину сейчас власть подавай, чтобы он остановил это безумие, — Чон Мирель встревоженно из комнаты выходит, а из уст Чимина слышит себе вслед: «Я под их дудку пляшу, не получится», что до последнего ломает Миреля, который не знает, куда деться от таких детей, которые очень рано властью начали владеть и за него всё решать. Но Чон Мирель настолько суеверный, что внушил себе, что если начнёт вновь воевать против своих детей, то сны вернутся, где он теряет свою власть и свою жизнь…
Страх им правит. Нет, это его же сыновья на колени посадили и его головой управляют.
— Что этому маразматику вновь не понравилось? — протягивает свою ладонь в сторону Чонгука, чтобы поприветствовать его с долгой дороги, на что Чон игнорирует её и вширь раскрывает свои руки, заставляя Пака нырнуть в них.
— Что он скоро сдохнет, — смеётся ему в плечи Чонгук, а потом отстраняется и к брату спешит, который тоже свои руки открывает, в которые уже Чонгук ныряет.
— Меня интересует только одно, что ты с Юнги сделал? Ему ещё рано замуж выходить, но почему-то он уже в свадебном наряде по коридорам волочится и к Чимину домогается со своей любовью, как всегда, — Хосок отходит от брата, начиная рассматривать, что ещё интересного Чонгук с Востока привёз.
— Что? Свадебное? Я же сказал, чтобы подобрали самые красивые наряды для омеги, которого я очень люблю, — а после последних слов Чонгук замирает и догадывается, почему ему дали всё большое и для тех, кто к свадьбе готовится, на что Чимину вообще крышу сносит и он на чужую постель падает, начинает рассматривать гостинцы.
— Надо было ещё добавить «братику», они бы вообще созвали власть, чтобы разорвать с нами договор. Слышал, что их закон запрещает инцест, — Чимин бутылку с Восточным вином находит и улыбаться начинает, но Чонгук к нему подбегает и забирает, потому что это личный подарок от Ким Намджуна.
— Спасибо, Пак Чимин, что только сейчас мне об этом говоришь, — хмурится Чонгук, а сзади стоявший Хосок губы от смеха кусает, а потом глазом Чимину подмигивает, мол, им удалось уделать его, один ноль в пользу Хосока и Чимина, потому что Чонгук лишь в боях их обоих и может выигрывать.
— Обращайся, — Чимин всё равно находит в сундуке что-то и начинает грызть, из-за чего во рту очень сладко становится, тот отламывает кусочек этой невероятной вкусноты и подходит к Хосоку, чтобы угостить, а тот пробует и тоже дрожь в ногах ощущает от этого вкуса.
— Что это? — не веря в то, что сам не знает, что сейчас ест, Хосок потом гневается, почему в их империи нет такого блаженства и что ещё Восток имеет, о чëм Западу стоит только мечтать.
— Финики, они лишь на Востоке есть, угощайтесь, только Юнги оставьте, иначе отправлю назад, чтобы вы выпросили ещё их, — Чонгук сам начал сундуки разбирать, оттуда достаёт то, что правители Ким подарили: невероятные ткани, скатерти, простыни, угощения, вуали, которые он уже Юнги передал. А самое прекрасное, что здесь есть, это три восточных меча, которые три дня делали, пока Чонгук в дворце Кимов гостевал.
Один меч из чёрных камней сделан, а на рукоятке выгравировано красными камнями «Дьявол».
Второй меч из красных камней сделан, а на рукоятке выгравировано чёрными камнями «Бестиа».
Третий меч из белых камней сделан, а на рукоятке выгравировано золотыми камнями «Оборотень».
Так его Чон Хосок прозвал, когда в бою он совсем другим становится, уходит в образ того тринадцатилетнего Пак Чимина, который душил змею, хотевшую зубами глотку Хосоку перекусить и яда туда пустить.
— Что это? — вновь тот же вопрос Хосок задаёт, когда в руках брата три меча видит.
— Подарки от Ким Намджуна, они имеют звание могущественной империи только из-за своих мечей, которые по силе могут врагу глотку перерезать, — Чонгук подходит к Хосоку и ему его именной меч подаёт, а второй — Чимину, который сразу же его рассматривать начал, взмахивать и своё отражение на остром лезвии видеть.
— Проверим их? — тоже из чехла вынимая свой меч и удивляясь его превосходству, произносит Хосок, смотрит на Чонгука, который любитель посражаться с альфами.
— А ты новых шрамов на своём теле хочешь от меня? — Чонгук тоже свой меч обнажает, показывая брату, что он готов сражаться.
— Нет, он просто дожидается, когда ты наконец-то ему метку уже поставишь, — устраивается поудобнее Чимин, чтобы посмотреть, кто же на этот раз кому кровь прольёт. Прошлый раз Чонгук брата ранил, а вот Чимин — Чонгука, на что Фи приказал ему работать над этим ещё лучше, потому что в бою и на войне не будут спрашивать твой возраст, будут убивать всех. Поэтому Чонгук и Хосок умеют сражаться и выигрывать даже старших, но старшему Чону младшего победить не получается, и это только с ним, потому что в бою он всех рубит, как будто своего отца.
— Пак Чимин, я скоро тебя убью, если ещё раз так пошутишь, — Чонгук холодно кивает ему, на что Чимину не по себе становится, но когда сам же Чонгук начал после своих слов смеяться, альфа расслабился.
— Докажи, что ты Зверь, Чон Хосок, — держит за рукоять меча левой рукой Чонгук, пальцами нащупывая свое «Дьявол».
— Докажи, что ты Дьявол, Чон Чонгук, — Хосок позу применяет, в глаза противнику смотрит, чтобы там его будущие действия рассмотреть и быть готовым к ним.
Чонгук через несколько секунд нападает первым, ловкими движениями за спину брата заходит и сзади к его глотке лезвие прислоняет, а тот безразлично смотрит на Чимина, который когда-то лично его учил, оставляя на его шее свои пальцы, как правильно избавлять человека от воздуха.
— Забыл, что со спины убивают только трусы? — рычит уверенно Хосок, а этими словами брата отвлекает, который вспоминает первый урок Фи в свои шесть лет: «В спину и за спиной не убивать, так же, как и спящих. Так делают только те, кто со смертью боится сражаться». Хосок его на лопатки кладёт и рукоятью меча начинает душить своего брата.
— А душат те, кто мечом управлять не умеет, потому что для этого две руки должны быть, — Чонгук воздух пытается схватить, а в его шею выгравированное камнями вдавливает «Зверь».
Эти слова Хосока с ума сводят, и он хватку спускает, на что Чонгук на свои обе становится и замахивается на брата, а тот своим себя защищает. Старший правую руку за спину прячет, а левой Чонгуку немного по плечу проводит, и Чимин видит капли крови, которые им под ноги упали и с места встаёт, их по обе стороны отстраняет, давая знать, что бой окончен, ведь кровь пролита.
— Я никогда не пойму ваших боёв, это вы по-настоящему так ненавидите друг друга или просто в образы Дьявола и Зверя уходите?
— Сегодня ты победил, я рад за тебя, — подаёт руку брату Чонгук, на что тот её принимает, и они друг другу кланяются за сражение.
— А завтра убью, поэтому будь осторожен, сражайся так, как всегда и не поддавайся мне.
— Я не поддавался тебе, а ты доказал мне, что и без одной руки можно мечом управлять, поэтому забираю свои слова обратно, — Чонгук свой меч в чехол прячет, на котором тоже чётко видно «Дьявол», и на стену вешает, чтобы все враги видели, кто владеет этим оружием и как оно хорошо головы рубит.
— Никогда в бою не буди зверя, — вспоминает Чон Хосок второй урок Фи в свои восемь лет, когда учитель рассказал, что лучше бороться молча и не провоцировать врага на зверство.
— Ну что поделать, если дьяволы никогда не спят, а сражаться хотят на равных, поэтому и вызывают в бой зверя. Теперь понял, почему ты всегда проигрывал? — Чонгук из себя потную с дороги тяжёлую одежду скидывает, давая знать этим альфам, что им пора в купальне расслабиться.
Чон Хосок сегодня победил брата за сколько лет, потому что Зверя пробудил. Чон Чонгук выигрывал брата столько лет, потому что Дьявол в нём не спал.