Мы... влюблены

Сегодня я проснулся раньше обычного. Вернее, просто встал с кровати — прошлой ночью я не сомкнул глаз. Образ плачущей матери Пхума, её умоляющие глаза, голос отца, требующий порвать с ним — эти картины не выходили у меня из головы. Но самое невыносимое — лицо Пхума в тот миг, когда он сказал, что будет ждать.

Мне отчаянно хотелось бороться за нашу любовь, но стоило ли оно того, если из-за меня Пхум потеряет семью? Можем ли мы, держась за руки, искренне говорить, что наша любовь прекрасна, если из-за неё плачут и страдают самые близкие? Если Пхуму суждено страдать, пусть лучше это будет разочарование первой любви, чем вечное чувство вины перед родителями.

Перед уходом я приклеил записку на дверь комнаты тёти Пуи — боясь, что она проснётся и забеспокоится. Сдавленно вздохнув, я вышел из дома, напрасно надеясь, что это облегчит камень на груди. Небо было таким же хмурым, как моё настроение.

Я не осознавал, куда иду, пока ноги сами не принесли меня к автобусной остановке. Взгляд скользнул по знакомому магазинчику с соевым молоком, по шашлычной. Людей было немного — субботнее утро. Я почти забыл, как выглядит ранний Бангкок: с тех пор, как мы с Пхумом вместе, мы просыпались так поздно, что к университету добирались уже под палящим солнцем. Эта непривычная утренняя прохлада щемила сердце.

Я ждал, ощущая такую усталость и пустоту, будто из меня вынули душу. Войдя в автобус, я занял место у окна. Это утро казалось особенно унылым.

Поездка невольно напомнила тот день, когда мы ехали к Чану. Как Пхум ревниво не подпускал ко мне никого, заставляя краснеть. Он правда меня любил. Заботился в каждой мелочи. Был таким ревнивым. Таким собственником.

Он эгоистичный и обидчивый, но я люблю в нём абсолютно всё — ведь именно это делает его Пхумом. На самом деле, в глубине души он нежный. Его руки такие тёплые, объятия такие надёжные, а улыбка заразительна. Любовь, которую он мне дарил, — лучшее, что было в моей жизни. Даже сейчас одна мысль о нём заставляет уголки губ непроизвольно дрогнуть. Пусть и в горькой улыбке. Пхум всегда будет моей улыбкой. Даже если её больше не будет.

Я снова посмотрел в окно, когда первые капли дождя, забарабанили по стеклу. Я инстинктивно обнял себя, ощущая внутреннюю дрожь, хотя в салоне было тепло. От страха, тревоги и боли внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Тот, кого я люблю, ждёт меня. Мой возлюбленный, который болеет, отказался от семьи ради того, чтобы быть со мной.

А я еду к нему, чтобы предать.

Чтобы вернуть его семье. Чтобы заставить его мать вытереть слёзы. То, что я собираюсь сделать, убьёт нас обоих, но выбора у меня нет. Одной мысли, что через несколько часов мы станем просто «друзьями», хватило, чтобы перехватило дыхание. Я сжался от давящей боли в сердце, прижимая ладонь к груди. Оно ныло, раскалываясь на осколки.

Когда автобус приблизился к моей остановке, я встал, прикрыв глаза, чувствуя, как подступают слёзы. Ирония судьбы: когда хочешь, чтобы время замедлилось, оно мчится; когда молишь об обратном — ползёт. Я отчаянно хотел растянуть этот путь, но у судьбы свои планы...

Я натянуто улыбнулся домработнице и охраннику, вручив им бутылочки с соевым молоком, купленные у входа. Охранник поблагодарил и спросил, всё ли в порядке — видимо, заметил, как я замер, уставившись наверх, не решаясь войти.

Я покачал головой, сказал, что всё хорошо, и шагнул в подъезд. Дождь усиливался. Ноги стали ватными ещё в лифте, а теперь, перед дверью, отказывались слушаться вовсе. За ней — наше гнёздышко, хранилище счастливых воспоминаний. У меня не было сил открыть её и посмотреть ему в глаза.

Я боялся, что моя решимость растает при одном его взгляде. Я не хотел причинять ему боль! Я хотел остаться с ним, быть причиной его улыбок, прожить с ним всю жизнь, как клялись друг другу. Но пути, по которому мы могли бы идти, не причинив никому боли, я не видел. От одной мысли о том, что эту боль причиню именно я, мне хотелось бежать. Потому что расстанемся ли мы или останемся вместе — страдать будем оба.

Собрав всю волю в кулак, я всё-таки открыл дверь. Чтобы встретить последствия своего выбора.

Я вздрогнул, увидев Пхума за дверью; он, казалось, был так же удивлён. Я попытался улыбнуться, надеясь, что получилось естественно. Он ответил бледной, вымученной улыбкой, а его лицо было серым от усталости.

— Я как раз собирался выйти тебя встречать, — голос Пхума был хриплым, бессильным.

Слёзы хлынули неудержимо, и я бросился в его объятия, услышав тихий, надтреснутый смешок.

— Ты что, так сильно по мне соскучился? — Пхум нежно погладил меня по голове.

Этого прикосновения было достаточно, чтобы моя решимость дала трещину. Как ты это выдержишь, Пим? Больше не будет этих объятий, этой руки, этого голоса, шепчущего слова любви. Больше не будет твоего Пхума. Я рыдал, уткнувшись лицом в его грудь, теряя остатки сил.

— Да... Скучал. Не хотел плакать, но... не могу.

— Соскучился по мне и плачешь? Или тётя Пуи тебя отругала? — Пхум уткнулся носом мне в висок и замер.

— Нет, я... — всхлипнул я. — ...Я в порядке. Просто... хотел обнять тебя. Пока ещё могу.

Я хотел быть эгоистом, удерживая Пхума, но знал, что не имею права.

— Пхум, ты весь горишь. Ты принимал лекарства? — пролепетал я в его грудь, чувствуя исходящий от тела жар и видя восковую бледность его кожи.

— Нет. Вчера вечером живот скрутило, есть не хотелось.

Он говорил лишь о небольшой температуре, но умолчал, что проблемы с желудком вернулись.

— Живот болит? Сильно? Тебя тошнило? Почему ты не поел? У тебя же гастрит, нужно хоть немного поесть, чтобы принять лекарства! — засыпал я его вопросами, с паникой в голосе.

Всего одна ночь — и он уже заболел. А что будет дальше? Когда меня не будет рядом, сможет ли он о себе позаботиться? Кто будет покупать его любимое «Мишкино молоко»? Кто будет купать его армию плюшевых мишек? Найдёт ли он утром свои носки? Кто прижмёт к груди, когда ему будет одиноко? Справишься ли ты без меня, Пхум? Сможешь ли жить?

— Я плохо спал. Без тебя не мог уснуть. Боялся, что ты не вернёшься, поэтому ждал.

От этих слов стало невыносимо больно. Я обнял его крепче, впитывая знакомый запах, желая впечатать его в память навсегда. Но мне пришлось с силой отстраниться.

Пора.

— Пхум.

Я поднял на него взгляд, стиснув зубы, подавляя всю свою слабость. Он нежно щипнул меня за нос, заметив пристальный взгляд. Его взгляд потускнел от болезни, но в самой глубине по-прежнему теплилась любовь.

— Да?

— Мы... Может, нам расстаться? Мы можем остаться друзьями. Продолжать заботиться друг о друге... Я...

Я не заметил, как слёзы потекли снова, а дыхание перехватило. Пхум резко притянул меня к себе, обнял так крепко, что закружилась голова. Он яростно замотал головой, уткнувшись мне в плечо.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?

Я кивнул, давясь слезами. Да, понимаю. Я становлюсь палачом для того, кого люблю больше жизни.

— Тебе больно?

— Да... Такое чувство, будто земля уходит из-под ног.

— Тогда зачем ты это сказал? Мы с самого начала не были друзьями, Пим. И для тебя я никогда не буду ничем иным, кроме как твоим возлюбленным. Я твой. Понимаешь?

— Понимаю.

— Почему ты меня бросаешь? Мне тоже невыносимо больно. Ты хочешь увидеть, как я сгорю у тебя на глазах?

Голос Пхума сорвался. И я почувствовал, как ткань на моём плече медленно намокает. Он плакал.

Моё сердце разрывалось в клочья.

Неужели не было никакого выхода? Но...

— Но, если мы останемся вместе, пострадают твои родители. Твой отец... твоя мать...

— Давай не будем об этом. Поедем. Я собрал вещи, проверь, всё ли взял.

Пхум потянул меня за руку в комнату, но я упёрся.

— Пим, мы едем в Хуа Хин, ненадолго, так что много не бери. — Он сказал, стоя ко мне спиной, но я видел, как дрожат его плечи.

— Ты не хочешь? Хорошо... Ты голоден? Давай сначала поедим. Приготовлю жареный рис, хорошо?

Я до крови прикусил губу и кивнул. Хоть последнюю трапезу разделим вместе.

— Тогда иди, присядь. Скоро будет готово.

Пхум ушёл на кухню, а я застыл на месте, провожая взглядом его ссутулившуюся спину. Его тело дрожало — так же, как и моё сердце, готовое рассыпаться в прах.

Я зашёл в спальню и уткнулся лицом в ладони. Вскоре Пхум позвал меня есть.

— Вкусно? — спросил он.

Я не знал, какой у еды вкус; язык едва распознавал его. И всё же я сквозь слёзы улыбнулся и кивнул. Боль сжимала грудь, мешая глотать, поэтому я жевал медленнее обычного. Я заставил себя съесть несколько ложек, но затем опустил её. Пхум сделал то же самое, съев лишь немного, а потом просто водил вилкой по тарелке, время от времени поглядывая на меня.

Я убрал тарелки и, обернувшись, поймал на себе его взгляд. Он не отрывал от меня глаз. Я натянуто улыбнулся, подошёл и прикоснулся к его лбу. Он был горячим.

— У тебя снова температура. Иди прими лекарства и поспи. Где твои таблетки?

— В комнате. — Он схватил мою руку и сжал, прежде чем уткнуться лицом в мой живот. Я гладил его по волосам, сдерживая слёзы.

Это было похоже на ожидание приговорённым казни. Ожидание конца.

— Живот ещё болит?

— Болит, но не сильно.

— Но твоё лицо такое бледное, Пхум. Ты в порядке? Давай поедем в больницу. Я не могу видеть тебя таким.

— Я в порядке, просто нужно отдохнуть, скоро всё пройдёт.

— Тогда давай отдохнём.

Мы взялись за руки и пошли в спальню. Уложив Пхума, я вышел налить воды и принести жаропонижающее и лекарство для желудка. На этот раз Пхум не сопротивлялся. Он тихо принял таблетки, следя за каждым моим движением. Когда я всё закончил, он потянул меня лечь рядом.

— Прими лекарства и поспи уже. Ты такой упрямый пациент.

— Пим.

— Мм?

— Когда проснусь, ты будешь здесь?

Его одинокий голос заставил меня опустить голову. То, как он смотрел на меня, было таким беззащитным. Я не ответил, а лишь прижался к нему ещё сильнее, положив голову ему на грудь. Его сердце билось слабо. Пхум обнял меня, позволив устроиться на нём. Я хотел остановить время, остаться с ним вот так навсегда.

За окном лил сильный дождь. Погода была прохладной и приятной, а в дополнение играла музыка из радио, которое включил Пхум. Атмосфера была настолько расслабляющей, что клонила в сон, но я не мог заставить себя уснуть. От мысли, что делать дальше, голова и сердце болели, но выхода я не видел.

Через некоторое время, возможно, из-за истощения; под звуки музыки и дождя, в тёплых объятиях Пхума, я наконец погрузился в сон.

Я проснулся от звука разбивающегося стекла. Пхум... его не было рядом. При мысли, что я могу потерять его, моё тело непроизвольно затряслось. Я попытался успокоиться, говоря себе, что всё в порядке, когда услышал шум из ванной.

Я бросился туда, и сердце упало: Пхум стоял на коленях у унитаза, держась за живот. Его стошнило, но ничего не выходило — ведь он ничего не ел. Я бросился поддержать его, начал гладить по спине.

— Что случилось, Пхум? Больно? Дыши глубже. Просто вырви, освободи желудок.

Я продолжал гладить его по спине, держа в объятиях. Его лицо было белым, руки и тело — ледяными. Я не знал, что делать. Схватил полотенце, намочил и вытер ему лицо. Его бледное лицо исказилось от боли, зубы были стиснуты.

— Пхум, пожалуйста, давай поедем к врачу. Поедем, хорошо? — сказал я, помогая ему выйти из ванной.

— Я в порядке, Пим. Мне холодно, — слабо проговорил он.

— Холодно? Хорошо, я выключу кондиционер.

Я уложил его, выключил кондиционер и, роясь в ящике в поисках лекарств, наконец нашёл нужное. Напоив лекарством, прижал его к себе, но он продолжал дрожать, говоря, что больно и сидеть, и лежать. У меня разрывалось сердце, видя его таким. Прошёл почти час, прежде чем ему полегчало, и он успокоился.

Я сидел и смотрел, как он спит, не зная, что делать – остаться или уйти. Если я собираюсь уйти, хотя причиню ему боль, стоит уйти сейчас, пока он наиболее слаб. Поступая по-настоящему жестоко, я решился, пока моё терпение не иссякло. Я нежно погладил по лицу того, кого люблю. Даже больной, он все равно был прекрасен. Я мысленно восхищался им – его бровями, глазами, носом, губами. Я хотел запомнить все о нем, каждое ощущение, каждый момент между нами двумя. Я наклонился и поцеловал Пхума в лоб. Я в последний раз взглянул на его красивое лицо, которое любил всем сердцем, и попытался встать, но тут меня схватили за запястье.

– Пим, куда ты? Куда ты идёшь? – прошептал он.

Я не оборачивался. Я считал, что, будучи больным, он не сумеет остановить меня, попытался вырвать запястье из его хватки, но я ошибался. Пхум крепко сжимал мое запястье. Он попытался подняться, я знал, что он страдал физически и эмоционально, но в итоге Пхум всё-таки встал и обнял меня сзади. Его дыхание, у моего уха, было поверхностным и тяжёлым, показывая, сколько сил ему пришлось приложить, сделав это. Проглотив ком в горле, я заговорил.

– Отпусти меня, Пхум, – всхлипывая произнёс я, – Давай расстанемся.

Было больно, но я должен был это сказать, это было, как будто я выплёвывал осколки стекла. Я почувствовал, как он замер. Я не знал, какое у него было выражение лица. Я не смел взглянуть на него. Он опустил подбородок мне на плечо, и его руки, обнимающие меня, задрожали.

– То, что ты только что сказал... ты говоришь во сне, да? Просто шутишь, правда, Пим?

Я не ответил и, повернувшись, снова обнял Пхума. У меня вырвались рыдания и слезы, которые сдерживал.

– Пхум... Я все ещё люблю тебя... Я так сильно люблю тебя, но мы... не можем... Прости. Давай просто закончим это сейчас.

– Нет, нет, ты никуда не пойдёшь. Пим должен остаться с Пхумом. Пим, скажи мне... скажи, что ты хочешь. Я достану это для тебя. Если хочешь путешествовать... куда угодно, я отвезу тебя. Просто скажи, что тебе нужно. Я дам тебе... дам всё.

Слезы Пхума – это то, что я ненавижу. Я всегда их ненавидел. Мне это не нравится. Я сжал челюсть до скрежета зубов. Я медленно высвободился из объятий Пхума. Я вытер слезы, чтобы ясно видеть его лицо. Я хотел запомнить всё. Я протянул руку, чтобы стереть слезы Пхума, и обхватил его щеки обеими ладонями. Он плакал, тихо покачивая головой. В его глазах читалась мольба: передумать. Я наклонился и обнял его, позволив ему плакать на своей груди, прежде чем сделать ему ещё больнее.

– Пхум... знай, я буду любить тебя каждый день, каждую минуту, пока дышу. Пожалуйста... двигайся вперёд. Пожалуйста, будь счастлив.

Я встал на цыпочки, мягко потянул Пхума за шею вниз и нежно поцеловал его в губы. Я чувствовал холод его слез на щеках. Этот поцелуй, вероятно, станет нашим последним. Воспоминания и бесчисленные моменты, которые мы с Пхумом разделили вместе, ярко пронеслись передо мной. Сколько бы дней, месяцев или лет ни прошло, я всегда буду любить Пхума.

Я отстранился от него. Хватит прощаний, которые вызывали только новые слезы. Пхум отказывался отпускать мою руку, хотя у него почти не было сил стоять. Я изо всех сил вырвал запястье из его хватки, в то время как он судорожно сжимал живот. Он пытался потянуться ко мне, но его тело больше не могло выдерживать. Я делал вид, что не замечаю, как он отчаянно пытается следовать за мной.

Я выбежал из комнаты и закрыл дверь, прежде чем рухнуть у неё, полностью опустошённый. От рыданий у меня перехватило дыхание. Страданий больше не будет, но мне казалось, что я умираю.

– Пхум... Я... прости... – прошептал я.

Дыхание перехватило, грудь сжалась; от звука рыданий за дверью мне хотелось умереть. Хотя нас разделяла лишь дверь, это казалось непреодолимым расстоянием.

– Пим, не уходи.

Это были последние слова, которые я услышал от Пхума. Они донеслись до меня вместе со звуками музыки, играющей в комнате, но казалось откуда-то издалека.

**Февраль (กุมภาพันธ์)** – Питер Корп Дайрендал

Наверное, это Боги свыше, те, что пишут нашу судьбу,

Создали тебя и меня, чтобы мы встретились.

Они дали мне шанс вкусить счастье,

Иметь тебя и те добрые времена, что мы делили.

И, наверное, это Боги свыше, те, что также разлучили нас,

Они отвели нам лишь столько времени, и теперь я должен потерять тебя.

Я знаю, нет больше надежды удержать тебя, оставить рядом,

Что бы я ни делал, кажется, нет пути.

Если моя жизнь будет без тебя, какой она станет?

Жизнь потеряет смысл и будет казаться бессильной.

Тело, что вынесло столько, не сохранит сил,

Не будет надежды, что принесет радость моему сердце.

Уже завтра, если я проснусь и не увижу тебя,

Одна лишь мысль об этом заставляет тосковать, дрожать и чувствовать неуверенность внутри.

Если нам суждено расстаться, по какой бы причине ни было,

Ты должен знать – моё сердце будет разбито.

Если моя жизнь будет без тебя, какой она станет?

Жизнь потеряет смысл и будет казаться бессильной.

Тело, что вынесло столько, не сохранит сил,

Не будет надежды, что принесёт радость моему сердце.

Уже завтра, если я проснусь и не увижу тебя,

Одна лишь мысль об этом заставляет тосковать, дрожать и чувствовать неосведомлённость внутри.

Если нам суждено расстаться, по какой бы причине ни было,

Ты должен знать – моё сердце будет разбито,

Разбито до самой смерти.

Если в будущем Пхум встретит кого-то нового и найдёт новую любовь, я надеюсь, что Пхум все же оставит маленький уголок в сердце, чтобы помнить нашу историю.

Что касается меня – в моем сердце навсегда останется Пхум, и только Пхум, навечно.

Отныне я не почувствую объятий и прикосновений Пхума. Бок о бок нам уже не идти — увы.

Прощай, Пхум.

Прощай, мое сердце.

Прощай, моя любовь.