Мы... влюблены

Всё кончено. И этот конец наступил по моей собственной воле. Порой я прикладываю руку к груди и удивляюсь: почему я всё ещё жив? Почему это сердце до сих пор бьётся? Бьётся ли оно вообще?

Странно. Мой мир рухнул, а никто вокруг будто этого и не заметил. Я будто стою за толстым, холодным стеклом: всё вижу, но не могу достучаться. Всё течёт своим чередом. Мне приходилось заставлять себя двигаться вперёд, потому что беда одного человека редко способна остановить других. Это осознание заставило меня меньше заботиться о чужом мнении. Я перестал волноваться, что подумают люди. Мне уже не страшно было идти куда-то одному — ничто не могло ранить сильнее, чем то, что уже случилось.

Я всё ещё дышу. Существую. День за днём. Даже в окружении друзей я чувствовал себя совершенно одиноким, борясь с новым, всепоглощающим одиночеством. Счастье стало казаться далёким, незнакомым словом, значение которого я будто никогда не понимал по-настоящему. Я пытался вспомнить, какой была моя жизнь до Пхума. Но почти ничего не выходило.

Ем ли я, рисую, смотрю в экран, куда-то иду — что бы я ни делал, все мои мысли, как пыльца, прилипают к нему. И только и остаётся, что твердить себе сквозь это наваждение: терпи.

Я продолжал ходить на пары, работал над проектами. Я слушал лекции преподавателя, слова долетали до меня, но их смысл ускользал, пролетая мимо, не задерживаясь в сознании. Когда друзья шутили, я улыбался, видя их улыбки. Смеялся, когда смеялись они, хотя часто и не понимал, над чем.

Я чувствовал себя запрограммированным роботом: есть сигнал — есть действие. Если же сигнала нет, я просто замирал, не реагируя на окружающих. Казалось, всё, что во мне осталось, — это тело и дыхание.

Но сказать, что я ничего не чувствую, было бы ложью.

Дыхание перехватывало каждый раз, когда я осознавал, что Пхума нет рядом. Некому держать меня за руку. Нет той улыбки, которую я так любил. Ничего, кроме пустоты... бездонной и беззвучной. Она заполняла всё пространство вокруг, просачивалась внутрь, и в этой пустоте эхом отдавались лишь воспоминания о нём.

Вчера, выйдя из корпуса, я долго бродил, не отдавая себе отчёта, куда иду. Очнулся от пронзительного крика старшекурсницы — я стоял посреди дороги, прямо перед капотом её машины. В тот миг, встретив её испуганный взгляд, я понял: как бы ни был силён человек, как бы ни пытался думать о хорошем, случаются мгновения слабости, когда хочется причинить себе боль. Достаточно доли секунды. Но если даже так больно, что не хочется жить... Я... я должен!

Меня удерживало то, что я не имел права — превратить свою боль в трагедию для других. Боль одного можно пережить. Но стать причиной страдания многих, тех, кто меня любит... Это было бы уже не освобождением, а предательством. Даже когда боль поглощала меня и хотелось умереть, я решил — буду идти. Я буду жить.

Я живу, чтобы наблюдать за Пхумом со стороны. Стать тихим свидетелем его жизни, который больше не имеет права быть её частью.

Я часто приходил на футбольное поле рядом с инженерным корпусом — туда, где мы встретились впервые. В глубине души таилась надежда увидеть его снова. Хотя бы мельком. Хотя бы издалека.

Интересно, как он? Всё ли у него хорошо? Улыбается ли он хоть иногда? Если мы встретимся, поздоровается ли? А может, он зол. Может, теперь ненавидит меня.

Захочет ли он помнить того, кто любил его всем сердцем, но так его ранил?

Но я так и не увидел Пхума снова. Ни разу.

Иногда мне трудно разобраться в собственных чувствах. Разум разрывают противоборствующие мысли. Часть меня боялась возвращаться в места, где мы создали столько воспоминаний. Но в конце концов я всё равно оказывался там. В торговом центре, на площади Сиам. Заходил в нашу любимую закусочную — и это было очень... очень больно, как я и ожидал.

Я пошёл на фильм, который мы с Пхумом смотрели в начале месяца. Пытался следить за сюжетом, но всё внимание было приковано к пустому креслу рядом. Я представлял, как он сидит там, держа мою руку, притягивает меня к себе, чтобы я положил голову ему на плечо. Я обманывал себя, веря, что его пальцы сплетаются с моими. Хех, до чего же глупо. Наверное, нет никого глупее меня.

Каждый плюшевый мишка напоминал о нём. Каждая пара, держащаяся за руки, вызывала зависть. Увидев «Медвежье молоко», я покупал его, а потом просто сидел, смотрел на бутылку и тихо плакал. Каждый высокий прохожий казался похожим на Пхума.

Даже в собственном доме я видел его повсюду.

А как Пхум? Если он всё ещё в том кондо, в той же комнате, как он справляется? Как он выносит это?

И хотя порой мне хочется сбежать, ничего не видеть и не знать, но пока Пхум в моём сердце — куда я убегу?

Всё, что мне оставалось, — это обманывать себя.

Я чувствовал себя раскалившимся на части. Днём тупо смотрел в пустое пространство, слоняясь без цели. Ночью — плакал. Но что ещё я мог сделать? Не то чтобы я хотел быть слабым. Но куда бы я ни взглянул, что бы ни делал — везде видел Пхума, его образ накладывался на всё. Потому что он был моей жизнью, моей любовью, моим сердцем.

Теперь, когда его нет рядом, как жить дальше?

Друзья боялись, что я сойду с ума, и постоянно таскали меня с собой. Тан держал в курсе дел семьи Пхума, но избегал говорить о нём самом. Может, боялся, что это добьёт меня окончательно, хотя у самого Тана проблем было не меньше.

Тан рассказал, что отец простил Пхума, и теперь он снова дома. Я горько улыбнулся. Отцу, наверное, нужен был повод, чтобы простить его. Я должен радоваться, правда?

Теперь, когда Пхум вернулся, отец, кажется, хочет, чтобы и Фанг последовал его примеру. Если так случится, Тану и Фангу придётся расстаться. Но Фанг всё ещё не знал о произошедшем — он был на выездном мероприятии факультета в другой провинции. Я не представлял, как он отреагирует, узнав о нашем разрыве.

С тех пор как всё случилось, друзья, выкраивая любую свободную минуту, толпились у моего корпуса. Они садились вокруг стола и молча смотрели на меня, а я мог только опускать голову. Это напоминало прошлое: тогда я был «слугой» Пхума, и они собрались, чтобы спросить, не обижает ли он меня. Хех, но сейчас они, наверное, просто хотели понять, что я собираюсь делать со своей жизнью.

Чан, вечно загруженный учёбой, всё равно находил время приходить и тихо вздыхать рядом. Он часто обнимал меня за плечи, как сделал это сейчас. Пан, заваленный организацией волонтёрского лагеря, пытался заставить меня улыбнуться своими невероятными шутками. А Кью вообще не отлипал от меня.

— Ты видел себя в зеркале? Даже труп выглядит живее. Хочешь, я с этим разберусь, Пим? Организую пикет перед домом Пхума с требованием, чтобы его отец ушёл в отставку. «Вон! Вон! Вон!»

Я не смог сдержать слабую улыбку, глядя на Пана, который драматично потряс кулаком. Кью, как обычно, отвесил ему подзатыльник.

— Отстань, идиот. Интересно, счастлив ли отец Пхума, видя, как сын угасает. И если люди узнают, что партнёр его сына — мужчина, неужели акции банка рухнут? Смешно. Никого в наше время это не волнует. Работа есть работа. Мой отец, например, как-то раз показал совету директоров фото Тоя и представил его как будущего зятя. Никто не вывел свои инвестиции. —продолжал свою тираду Кью, но я уже к ним привык.

– Кью, у каждого своего взгляда на вещи. К тому же, ты знаешь, как в семье Пхума оберегают младшего сына, – сказал Чан, мягко похлопывая меня по плечу.

– Мои друзья, похоже, оба на краю гибели, да? – вздохнул Кью, прежде чем отвести взгляд в сторону.

Он может вести себя резко, но я знаю — он заботится.

– Может, сказать моему отцу, чтобы он внес в парламент законопроект, разрешающий мужчинам любить друг друга? А тех, кто будет против, отправить в SimSimi, чтобы их там отругали. Хех.

[*SimSimi – это программа искусственного интеллекта для ведения диалогов, созданная в 2002 году компанией ISMaker. Её ИИ развивается день ото дня благодаря функции, позволяющей пользователям учить его давать правильные ответы. Приложение было запрещено в Таиланде в 2012 году после того, как пользователи научили его давать ответы, содержащие ненормативную лексику, и критиковать ведущих политиков.]

Пан высказал эту идею, и снова получил по голове от Кью.

– Так что ты собираешься делать дальше, Пим? – спросил меня Чан, качая головой при виде очередной драки Кью и Пана.

– Я ещё не знаю, Чан. Сейчас я не могу ни о чём думать. Просто дай мне немного времени, хорошо? Вам, ребята, не нужно обо мне беспокоиться. Я... я постараюсь быть сильнее.

Я попытался их успокоить улыбкой, но друзья только вздохнули и посмотрели на меня, и мне пришлось снова опустить голову.

– Думаю, нам стоит сменить тему. Эй, Кью, иди на пары – уже почти час. Вам, ребята, тоже пора. Идите.

Я прогонял Чана и Пана, собирая свои бумаги и холст. Но когда я обернулся — мир перевернулся. Я почувствовал сильный удар в лицо, я даже не успел понять, что произошло. Меня откинуло назад, и лишь ухватившись за стол, удержался на ногах.

Моя голова дёрнулась, перед глазами поплыли звёздочки. Я попытался собраться с мыслями. Когда поднял взгляд, передо мной стоял Фанг. Его взгляд был острым и суровым. Он буквально пылал яростью. Должно быть, он уже всё узнал. А этот удар в левую щеку... точно от него.

Я почувствовал во рту вкус крови. Зубы врезались в щеку. Я провёл языком по ране, сплюнул розоватую слюну и тыльной стороной ладони вытер уголок рта.

– Это за то, что ты заставил моего младшего брата страдать.

Фанг скрипел зубами, его голос был холодным и пугающим — настолько, что я боялся, что он возненавидит меня навсегда.

– Черт, Фанг, что ты творишь? Твой младший брат страдает, а как насчет моего друга? Разве Пиму не больно?! – громко крикнул Кью, толкнув Фанга в грудь.

– Кью, хватит!

Я знал, что драки, скорее всего, не будет, но не хотел, чтобы они ссорились из-за меня. Я был причиной всего. Чан шагнул вперёд, чтобы схватить Фанга, но тот оттолкнул его.

– Чан, отпусти его.

Не успели слова слететь с моих губ, как последовал второй удар. Черт, он был сильным.

– А это за то, что не сказал мне. Разве ты не знаешь, что значит «друг»?

Взгляд Фанга смягчился. Он все ещё был зол, но я почувствовал облегчение — это была не ненависть. Если позволить ему ударить себя — возможно, он не возненавидит меня. Я готов был принять это.

– Прости.

Я опустил голову. Боль в теле была ничтожной по сравнению с тем, что творилось в сердце. Я причинил боль не только Пхуму и себе, но и всем, кто был рядом. Я был слишком слаб. Было ли нормально плакать сейчас?

Я вздрогнул, когда меня внезапно обнял тот, кто всего несколько секунд назад ударил меня. Его голос дрожал у моего уха. Я похлопал его по спине, утешая, прежде чем отстраниться.

– Не говори так, Фанг... Я... всё в порядке, правда. Это..., — я вхлипнул, — ... всё нормально.

Я посмотрел через его плечо: Чан отвернулся. Кью ругался себе под нос, а Пан просто тихо сидел и смотрел на нас.

– Пим, – мягко позвал Фанг. Его голос звучал уставшим. Я только сейчас заметил, что он выглядел измотанным, как человек, который не спал много ночей.

– Да?

На секунду сердце ёкнуло — то ли от боли, то ли от смутной надежды. Я знал, что Фанг заговорит о Пхуме. Часть меня отчаянно хотела знать, а другая — боялась услышать. Все это время Чан и остальные избегали разговоров о Пхуме — видимо, боясь, что мне станет ещё хуже. Но даже их молчание было красноречивым.

Пхум, должно быть, страдает так же сильно, как и я.

– Если ты и Пхум решили расстаться, я не стану вас останавливать. Не имею права. Я хочу помочь, но не знаю, как. Прости, что ничего не смог для тебя сделать. – снова извинился Фанг.

Он казался совершенно опустошённым. Я всегда думал, что он сильнее всех, но сейчас он выглядел так же, как я или любой другой — сломленным. Я легонько сжал его плечо и слабо улыбнулся.

– Но можно я попрошу тебя об одном, Пим? – Его голос сорвался. – Навести его... всего один раз. Я... я умоляю. Я так волнуюсь за него... Черт.

Фанг вытер слезы рукавом — слезы, которые я никогда не ожидал от него увидеть. Он опустил голову. Плакать перед друзьями было совсем не в его характере. Кью подошёл и обнял его.

– Прибереги эти слезы для Тана, Фанг.

Фанг уткнулся лицом в плечо Кью. Чан и Пан гладили его по голове и спине. Я горько улыбался, наблюдая за этой сценой сквозь собственные слезы. Было больно, но благодаря слову — друг — я все ещё держался.

Слово «друг» ещё долго звучало у меня в ушах, пока я шёл домой. Я перестал следить за временем, не хотел вспоминать, что мы с Пхумом расстались, хотя все ещё любим друг друга. Мне запретили быть с ним, но они не могли запретить любить его. Я по-прежнему любил его так же сильно, моё сердце навсегда принадлежит ему.

Сегодня вечером я вернулся домой раньше обычного и столкнулся с тётей Пуи, которая как раз собиралась уходить.

– А, мой любимый племянник, моя единственная настоящая любовь, ты вернулся? Я как раз в магазин. Хочешь со мной, дорогой?

– Идите, тётя. Я вымотан, просто хочу спать.

– Пим, видеть тебя таким подавленным меня огорчает, понимаешь? Не мучай себя так. Сейчас просто наберись терпения. Потерпи, если вам с Пхумом суждено, однажды вы снова будете вместе. А пока позволь времени исцелить тебя, дорогой

.

Тётя Пуи вздохнула, прежде чем подойти и нежно погладить меня по голове.

– Хорошо.

Я натянуто улыбнулся и направился в свою комнату. Я знал, что все беспокоятся, но никто не может понять, что сколько бы они ни советовали и ни утешали, это не залечит рану в сердце.

Я рухнул на кровать и уставился в потолок. Внутри была пустота. Так происходило каждый день. Я закрывался в комнате, ложился и позволял мыслям уноситься в никуда. Голова становилась пустой, а потом просто начинали течь слезы. Они лились снова и снова.

В комнате начало темнеть, но у меня не было сил встать и включить свет. Я уткнулся лицом в подушку, впитавшую уже слишком много слёз, и взял телефон. На экране блокировки все еще была наша фотография: я корчу рожу, а Пхум смотрит на меня, высунув язык.

– Хех. Я рассмеялся сквозь слезы, которые уже не стал вытирать.

Я включил ту самую песню, которую он часто ставил для меня, пел, говоря о любви. Чем больше я слушал, тем сильнее казалось, что я просто исчезаю.

Я листал старые сообщения, смотрел на фотографии — те, что мы делали вместе, и те, что я тайком снял, когда он не видел. Пусть слезы текут. Чем больше я смотрел, тем сильнее скучал, а чем сильнее скучал, тем больше болело.

Я скучал по Пхуму. Я так по нему скучал.

Этим утром у меня не было пар, но в университет пришлось прийти рано: Кью заехал за мной. Сказал, должен помочь найти книги в библиотеке, и прихватил с собой Тоя. Неудивительно, что утро было хмурым, как перед дождём. Всё потому, что Кью встал ни свет, ни заря и потащил меня в библиотеку.

Но когда мы пришли, я даже не успел помочь, как Кью уже уснул за столом, а Той уселся рядом, вцепившись в него. Я сидел и смотрел на них, и вдруг почувствовал острое чувство зависти. Если бы только семьи понимали и принимали так же...

Той, должно быть, заметил мой взгляд, обернулся и скорчил рожу.

– Эй, Хиа Пим, на что уставился? Пи Кью – мой! – громко заявил он, но, к счастью, в этот час людей было мало.

Чтобы заглушить зависть, я натянуто улыбнулся.

– Хех, а что, нельзя посмотреть? Я здесь раньше тебя был, Номпан!

– Бан, Хиа Пим! Я расскажу Хиа Пхуму... ой, прости!

Той тут же извинился, виновато глядя. При упоминании имени Пхума сердце сжалось, но я лишь поднял бровь, давая понять, что не в обиде. Его лицо стало еще печальнее.

– Эй, не грусти! Той любит, когда ты улыбаешься. Ты милый, когда улыбаешься. Мой милый братик, улыбнись! Я одолжу тебе Кью на целый день, если улыбнешься! – Той улыбнулся во все тридцать два зуба.

– Хех, спасибо за предложение, но оставь его себе. Хочешь верь, хочешь нет, но я разборчив.

Когда я улыбнулся, как он просил, этот большеглазый парнишка улыбнулся в ответ. Но вскоре он понял, что я над ним подшучиваю, и начал ворчать, что разозлило Кью настолько, что тот сонно проснулся и зажал ему рот.

– Той, когда у тебя сядет батарейка? А? Можешь заткнуться хоть на две минуты? Ты вчера всю ночь не давал мне спать, а теперь вот это. Серьёзно, каким удобрением тебя в детстве кормили?

Кью ворчал, но Той проигнорировал его, встал и начал обнюхивать его голову, как собака. Вскоре Тоя пришлось вытаскивать — он решил поиграть в прятки среди стеллажей. Кью выволок его, прежде чем библиотекари успели треснуть его энциклопедией.

Я улыбнулся, наблюдая, как они уходят, оставляя меня одного.

Я бродил между стеллажами, машинально беря книги, но замер, услышав разговор у соседнего стеллажа: их слова заставили меня оцепенеть.

– Эй, я слышала, что Пи Пхума бросили.

– Какого Пхума?

– Пи Пхума с инженерного, того, кто дружит с Пи Биром, красавчика.

– Того Пи Пхума? Не может быть! Если уж его бросили, тогда в этом мире вообще никто не сможет удержаться в отношениях!

– Серьёзно, правда. Вчера столкнулась с ним на инженерном. Была в шоке! Раньше выглядел красавчиком, а теперь — как больной, совсем другой человек.

– Правда? Ты уверена?

– Как я могла перепутать? Он такой запоминающийся.

– Такого парня бросили? Должно быть, его сглазили.

– Держу пари, не пройдёт и дня, как найдётся другая девушка, которая залечит его разбитое сердце.

Слова на странице расплывались перед глазами; слёзы капали, оставляя тёмные кружки на чернильных строках. Я отступил и, прислонившись к стеллажу, уступил дорогу двум девушкам. Внутри была пустота — словно моё сердце, разбитое вдребезги, рассыпалось по полу, а они шли по осколкам и не замечали. В голове вертелась одна мысль:

Пхум болен! Пхуму плохо!

Мне так хотелось увидеть его, тайком заглянуть к нему, снова услышать, как он называет меня «Коротышкой».

Я тряхнул головой, вытер слёзы, вернул книги на полки и вышел. За дверью меня встретила сплошная стена дождя. Я вздохнул под низким серым небом и протянул руку, чтобы поймать каплю, но ветер бросил мне в лицо пригоршню ледяной воды. От неожиданного холода я отшатнулся и наткнулся на кого‑то.

— А, простите... — я начал оборачиваться с извинением, но, увидев, с кем столкнулся, застыл. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило; внутри пробежал ледяной холод, будто я оказался на полярном полюсе в разгар метели. Передо мной стоял тот, по кому тосковал каждый день — Пхум. И он выглядел не менее потрясённым. Мы замерли, словно на нас наложили заклинание, превращавшее живых людей в каменные изваяния.

Бывало ли с вами: скучаешь так, что, встретившись, и жаждешь заглянуть в глаза, и не можешь — и в то же время не в силах оторвать взгляд?

Я полностью потерял контроль над собой.

С трудом сглотнув, я заставил себя встретиться взглядом с ним — с теми же глазами, что когда-то смотрели на меня с любовью. Даже сейчас в них читалось то же чувство. Может, и он видит его в моём взгляде? — пронеслась в голове безумная надежда.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Сердце то колотилось, готовое выскочить из груди, то замедлялось настолько, что, казалось, вот-вот остановится.

Один взгляд — и сердце дрогнуло от боли. Он был бледным, худым и казался каким-то хрупким. Щетина выдавала в нём человека, который махнул на себя рукой. Душа рвалась на части. Как же я мечтал обнять его, прижать к себе — но всё это оставалось лишь бесплотной игрой воображения.

– Эй, Пим. Привет, давно не виделись! Где ты пропадал? Я как раз спрашивал Пхума... эм, ну... эй, что тут происходит?

Я только сейчас заметил, что с Пхумом вышли ещё несколько друзей. Мик набросился на Зака и зажал ему рот, прежде чем оттащить обратно внутрь. Принс посмотрел на нас обоих, переведя взгляд с Пхума на меня, затем кивнул мне и, похлопав Пхума по спине, пошёл за Миком и Заком.

– Привет, — сказал я, чувствуя себя идиотом из-за такой банальности.

– Привет.

– Ты... за книгами?

– Да, — ответил Пхум, не моргая смотря мне в глаза.

Облизнув пересохшие губы, я прикусил их, пытаясь придумать, что сказать. Грудь сжало; казалось, если я пробуду здесь ещё немного, я задохнусь.

– Мне... мне пора на пары, — сказал я, но только повернулся, чтобы уйти, как Пхум схватил меня за запястье.

– Подожди. Не уходи под такой ливень. Простудишься.

Одно лишь лёгкое прикосновение к моему запястью едва не сломило меня. Знает ли он вообще, чего мне стоило не обернуться и не обнять его, как того отчаянно желало моё сердце? Мне хотелось притянуть его к себе в объятия, я мечтал делать это каждую ночь. Хотелось броситься ему на шею, обнять и утешить его. Пхум выглядел таким измождённым, похожим на бледную тень того яркого, жизнерадостного человека, которым он был раньше.

– Я опаздываю на пары, — сказал я.

– Можно я провожу тебя? — спросил он.

– Нет, спасибо.

– Пим. — Пхум стащил форменную рубашку и укрыл мои плечи. От его привычного запаха внутри всё оборвалось. — Хоть что-то, чем ничего.

– Спасибо, — сказал я, натягивая рубашку Пхума на голову. Я улыбнулся ему ещё раз, прежде чем выйти под дождь.

Это был уже второй раз, когда я оставил Пхума, второй раз, когда я ушёл от него. Я плакал в голос, зная, что никто не видит, а дождь скрывал, смывая эту боль.

Я позвонил Кью и решил поехать домой. Всю дорогу в такси я крепко прижимал к груди рубашку Пхума, и даже сейчас, лёжа на кровати, всё ещё держал её в руках. Услышав стук в дверь, я быстро вытер слёзы о подушку, боясь, что их увидит тётя Пуи.

– Дверь не заперта, — сказал я, позволяя ей войти, но остался в том же положении. Я не хотел открывать глаза или что-либо делать.

– Пим.

Я сразу же повернулся на голос, как только понял, что это не тётя Пуи.

– Тан, ик... Увидев, кто это, я встал и подошёл обнять его. Тан крепко обнял меня.

– Опять плачешь? Когда мой друг стал таким плаксой?

Да, когда же это чувство пройдёт?

– Я... ик... видел Пхума. Он такой худой, Тан. Мой красавчик... ик, похоже, он болен. Тан, я больше не могу, — пробормотал я в объятиях Тана.

Мне потребовалось больше времени, чем я ожидал, чтобы снова взять себя в руки. Он велел мне принять душ и сказал, что сходит вниз, чтобы принести мне поесть. После душа я нашёл Тана, сидящего и курящего на балконе. Он кивнул мне, продолжая курить и наблюдая за туманом после только что закончившегося дождя. Одевшись, я вышел посидеть с ним.

– Иди внутрь, а то простудишься, и ешь кашу. Он купил для тебя, — он встал и подтолкнул меня за голову, чтобы я вернулся в комнату.

Я не был особо голоден, но не хотел упрямиться и заставлять Тана волноваться, поэтому согласился съесть то, что он купил. Но после пары ложек я больше не мог заставить себя есть. Тан не стал заставлять меня.

В комнате стояла тишина. Я прислонился к изголовью кровати, наблюдая, как Тан трет лоб. Его взгляд был отрешённым, и он постоянно вздыхал. Я шутливо толкнул его в голову.

– Что случилось? Пропустил пары, чтобы навестить меня, и теперь так вздыхаешь?

– Очень больно, Пим?

Я прикусил губу, прежде чем кивнуть, и услышал, как Тан вздохнул, прежде чем встать и обнять меня.

– Фангу тоже нелегко. Мы вынуждены встречаться тайком. «Уф, это настоящее мучение — любить друг друга, но вынуждены скрываться, будто у нас роман на стороне, будто мы сделали что-то не так, будто кого-то убили», — сказал он, его голос был полон горечи.

– Держись, — я мягко похлопал его по спине.

– Думаешь, нам стоит расстаться?

– Не делай этого, Тан. Ты видел, что случилось после нашего расставания... Что стало с нами? Я не хотел, чтобы мой друг пережил ту боль, когда чувствуешь себя полуживым. Иногда тайные встречи, даже если они неудобны, могут быть лучше, чем полный разрыв.

– Но как я могу быть счастлив, когда ты в таком состоянии, будто живой труп?

Никто не счастлив, Тан. Никто.

– Я... я в порядке. Нет, неправда. Я уже привык к этому, Тан. Внутри всё онемело.

– Чёрт, неужели так неправильно — любить друг друга? Я просто хочу заботиться о ком-то, быть лучшим для него, быть рядом с ним всю оставшуюся жизнь. Разве это преступление? Неужели так неправильно, что мы любим друг друга, Пим? — Тан обмяк, уткнувшись лицом в моё плечо.

Я обнял его, пытаясь утешить, и сердце разрывалось от каждого его всхлипа.

Трудно объяснить, каково оказаться в такой ситуации. Он мало чем отличался от меня. Тан, который раньше был таким сильным, теперь казался таким хрупким. Его рыдания звучали у меня в ушах, а слёзы пропитали мою рубашку, от чего моё сердце сжималось.

Я мог только кусать губу, пока она не онемела, гладя Тана по голове, обнимая моего дорогого друга, хотя во мне почти не осталось сил.

– Всё будет хорошо, Тан. Мы пройдём через это вместе.

– Почему их родители не понимают? Почему они отвергают нашу любовь?

Я напряжённо улыбнулся на этот вопрос — потому что они любят нас, но не понимают.

Все родители в мире хотят видеть своих сыновей, которых они растили и лелеяли всю жизнь, выросшими хорошими людьми с устроенной жизнью. Обычно это означает успех в образовании, карьере и, в конечном итоге, тёплую семью, которая, вероятно, включает идеальную жену и очаровательных детей.

Но сколько родителей действительно приняли бы другую жизнь — ту, что выходит за рамки установленных ими правил, даже если эта жизнь построена на любви и стремится к любви, как и жизнь любой другой пары? Особенно для семьи Пхума, с их социальным статусом, это было бы сочтено серьёзным, непростительным провалом.

– Мне жаль тебя, мне жаль Пхума, мне жаль Фанга. Я скучаю по Фангу.

Мне тоже жаль Пхума. Я скучаю по нему и всё ещё люблю его всем сердцем. Сейчас у Тана есть я, чтобы обнять его.

Но Пхум... кто обнимет его? Кто утешит его?

Того, кто кажется таким сильным, но на самом деле более хрупкий, чем кто-либо другой. Он как тонкое стекло, которое трескается от малейшего прикосновения.

Если он разобьётся, если моё сердце разобьётся, они возьмут на себя ответственность? Как они это компенсируют?