Гордость и предубеждение

Вскоре после визита сэра Хана мистер Чонгук, вместо ожидаемого Чимином письма с извинениями от своего друга, привез в Халле мистера Намджуна собственной персоной. Молодые люди приехали рано, и, прежде чем мистер Лин успел сообщить мистеру Киму, что они имели честь принимать у себя его дядю (чего с трепетом ожидал его сын), мистер Чон, жаждавший поскорее остаться с Тэхёном наедине, предложил всем отправиться на прогулку. Это предложение было одобрено. Мистер Лин не имел обыкновения гулять, у Донгу никогда не было свободного времени, но пятеро остальных тотчас же вышли из дома. Чонгук и Тэхён, впрочем, охотно позволили себя обогнать. Они постепенно всё больше отставали, и Чимин, Тэун и Намджун должны были развлекать друг друга как умели. Впрочем, все трое говорили очень немного. Тэун лишился языка, потому что робел перед мистером Кимом, Чимин набирался решимости перед неким отчаянным шагом, а альфа, возможно, был занят тем же.

Они шли в направлении Мин-Лоджа, где Тэун собирался повидать Ирсена. И так как разлука с Тэуном не могла, по мнению Чимина, служить основанием для общего беспокойства, они смело отправились дальше вдвоем. Наступила минута, когда Чимин должен был проявить смелость, и, почувствовав прилив решимости, он поспешно сказал:

– Вы знаете, мистер Ким, я ужасный эгоист. Чтобы облегчить собственную душу, мне ничего не стоит невзначай взвалить бремя на вашу. Так вот, я больше не в силах удерживаться от того, чтобы выразить вам благодарность за вашу необыкновенную заботу о моём злосчастном брате. С первого же дня, как мне стало известно о вашем поступке, я всё время испытываю жгучую потребность сказать вам, как сильно это чувство меня волнует. И если бы о вашей роли узнала моя семья, мне, разумеется, не пришлось бы благодарить вас только от собственного имени.

– Мне неприятно, право же, очень неприятно, что вы об этом узнали, – растерянно ответил Ким. – Представленные в неверном свете, эти сведения могли вас напрасно обеспокоить. Я не предполагал, что мистер Кван так мало заслуживает доверия.

– О нет, вам вовсе не следует сердиться на моего дядю. Ваше участие в этом деле мне стало известно прежде всего благодаря легкомыслию Канина. И, разумеется, я не мог спать спокойно, пока мне не удалось разузнать подробности. Итак, все же позвольте еще раз вполне серьезно поблагодарить вас от лица всей нашей семьи за великодушие, с которым вы приняли на себя так много хлопот и перенесли столько неприятностей в поисках беглецов.

– Если вам непременно нужно меня благодарить, – ответил он, – пусть это исходит от вас одного. Я не могу отрицать, что желание вас порадовать было одной из причин, побудивших меня вмешаться. Остальные члены вашей семьи, при всем моём к ним уважении, не обязаны мне ничем – я думал только о вас.

Чимин был слишком смущен, чтобы что-то сказать. После непродолжительного молчания его спутник добавил:

– Вы слишком великодушны, чтобы играть моим сердцем. Если ваше отношение ко мне с тех пор, как мы с вами разговаривали в апреле, не изменилось, скажите сразу. Мои чувства и все мои помыслы неизменны. Но вам достаточно произнести слово, и я больше не заговорю о них никогда.

Всей душой понимая неловкость его положения, Чимин заставил себя ответить. И сразу, хоть и не очень красноречиво, он дал ему понять, что за истекшее время стал смотреть на него совсем по-другому. И теперь с благодарностью и радостью принимает его сегодняшние заверения. Такого ощущения счастья, которое при этом его охватило, он еще никогда не испытывал. И он постарался выразить его столь пламенными и глубоко прочувствованными словами, какие могли найтись только у человека, охваченного истинной страстью. Если бы Чимин был способен взглянуть в глаза Намджуну, он увидел бы, как красило его выражение искреннего восторга. Но хотя он не осмеливался на него смотреть, он мог его слушать. И пока он высказывал ему, как много он для него значит, его привязанность к нему становилась для него все дороже и дороже.

Они шли вперед, сами не зная куда. Слишком многое нужно было обдумать, почувствовать, сказать, чтобы внимание могло сосредоточиться на чем-то постороннем. Вскоре Чимин обнаружил, что понять друг друга им во многом помогли усилия сэра Сонг Хана. Дядя и впрямь встретился с Намджуном, проезжая через Сеул, и рассказал ему о своей поездке в Халле, о причине этой поездки и о разговоре с Чимином. Особенно сэр Хан напирал на то, что ответы мистера Пака ясно доказывали его наглость и испорченность. Разумеется, он не сомневался, что это поможет ему вырвать у племянника заверение, которого он не добился в Халле. Но, на беду его светлости, рассказ произвел на альфу обратное действие.

– Это вселило в меня надежду на то, – добавил он, – о чем я до той поры не смел и мечтать. Я знал вашу прямоту и понимал, что если бы вы решительно были настроены против меня, то сказали бы об этом моему дяде без обиняков.

Покраснев и засмеявшись, он ответил:

– О да, вы достаточно знакомы с моей откровенностью. И вполне могли считать, что я на это способен. После того как я разбранил вас прямо в лицо, мне, конечно, ничего не стоило высказать свое мнение о вас кому-нибудь из вашей родни.

– Но разве вы что-нибудь обо мне сказали, чего я не заслуживал? И хотя ваше недовольство мной основывалось на ошибочных сведениях и исходило из ложных предпосылок, мое поведение в тот вечер было достойно самого сурового осуждения. Оно было непростительным. Я не могу о нем вспомнить без содрогания.

– Давайте не спорить о том, чья вина была в этот вечер больше, – сказал Чимин. – Каждый из нас, если судить строго, вел себя небезупречно. Надеюсь всё же, что с той поры мы оба немного набрались учтивости.

– Я не могу себя простить так легко. Память о том, что я тогда наговорил, – о моём поведении, манерах, словах, – все эти месяцы не давала мне покоя. Никогда не забуду вашего справедливого упрека. "Если бы вы вели себя, как подобает благородному человеку..." – сказали вы тогда. Вы не знаете, не можете вообразить, какую боль причинили мне этой фразой. Хотя лишь спустя некоторое время я, признаюсь, понял, насколько вы были правы.

– Но мне даже в голову не приходило, что эти слова произведут такое действие. Я вовсе не думал, что они вас так сильно заденут.

– Легко этому верю. Вы ведь в самом деле тогда считали, что я лишен естественных человеческих чувств. Я никогда не забуду выражения вашего лица, когда вы сказали, что я не мог бы найти ни одного способа предложить вам свою руку, который склонил бы вас её принять.

– Прошу вас, не надо больше повторять сказанного мной в тот вечер. Все это было ошибкой и должно быть забыто. Мне уже давно стыдно об этом вспоминать.

Ким коснулся своего письма.

– Интересно, – спросил он, – сразу ли оно заставило вас обо мне лучше подумать? Когда вы его читали, вы ему верили?

Он рассказал, какое впечатление произвело на него письмо и как постепенно рассеивалось его предубеждение.

– Я знал, – сказал Ким, – что оно причинит вам боль. Но это было необходимо. Надеюсь, вы его уничтожили? Мне было бы неприятно, если бы вы сейчас перечли некоторые места – особенно в первой части. Я припоминаю отдельные фразы, за которые меня можно возненавидеть.

– Если, по вашему, для прочности моей привязанности это важно, я его сожгу. Но оно не может повлиять на мои чувства – они не настолько изменчивы. Хотя, как мы оба знаем, иногда они меняются.

– Когда я писал это письмо, – заметил Намджун, – мне казалось, что я холоден и спокоен. Но теперь-то я знаю, что оно было написано в минуту высочайшего душевного напряжения.

– Письмо поначалу и вправду резкое, хотя дальше оно становилось совсем другим. Прощальная фраза – само милосердие. Но давайте о нем не думать. Чувства того, кто его писал, и того, который его прочёл, настолько изменились, что связанные с ним неприятные обстоятельства должны быть забыты. Одна из моих философских заповедей, с которыми я еще вас познакомлю, гласит: "Вспоминай что-нибудь только тогда, когда это доставляет тебе удовольствие".

– Признаюсь, я не очень-то высоко оцениваю подобную философию. Вам в своих воспоминаниях настолько не в чем себя упрекнуть, что ваше спокойствие зиждется не на философии, а на основании более надёжном – чистой совести. Со мной всё по-другому. Я не смею, не должен отвергать приходящие в голову мучительные воспоминания. Всю жизнь я был эгоистом если не по образу мыслей, то, во всяком случае, в поступках. Когда я был ребёнком, мне дали понятие о правильном и неправильном, но не показали, как надо лепить своего характер. Мне привили хорошие принципы, но позволили следовать им с гордостью и высокомерием. Будучи, на свою беду, единственным сыном-альфой (а в течение многих лет – и единственным ребенком), я был испорчен моими излишне великодушными родителями (мой отец был особенно добрым и отзывчивым человеком). Они допускали, одобряли, почти воспитывали во мне эгоизм и властность, пренебрежение ко всем, кто находился за пределами нашего семейного круга, презрение ко всему остальному миру, готовность ни во что не ставить ум и заслуги других людей по сравнению с моими собственными. Таким я был от восьми до двадцати восьми лет. И таким бы я оставался до сих пор, если бы не вы, мой чудеснейший, мой дорогой друг Чимин! Чем только я вам не обязан! Вы преподали мне урок, который пончалу показался мне, правда, горьким, но на самом деле был необыкновенно полезным. Вы научили меня душевному смирению. Я предложил вам руку, не сомневаясь, что она будет принята. А вы мне показали, насколько при всех моих достоинствах я не заслуживаю того, чтобы меня полюбил омега, любовью которого стоит по-настоящему дорожить.

– Неужели вы тогда считали, что я могу принять ваше предложение?

– В том-то и дело! Что скажете вы о моём тщеславии? Мне казалось, вы добиваетесь, ждете моего признания.

– Стало быть, мое поведение в чем-то было неправильным, – хоть и против моего желания, поверьте. Я вовсе не хотел вас обманывать. Но мой весёлый нрав вполне мог завести меня не туда, куда следует. Как вы должны были ненавидеть меня после этого вечера!

– Вас ненавидеть? Быть может, вначале я и рассердился. Но вскоре мой гнев обрушился на того, кто его заслужил.

– Я едва решаюсь спросить, что вы обо мне подумали, встретившись со мной в Гранд-парке. Вы осуждали меня за то, что я там появился?

– Что вы, нисколько. Я просто был крайне удивлен.

– Вы не могли быть удивлены тогда больше, чем я. Совесть подсказывала мне, что я вовсе не заслуживаю любезного обращения, и, признаюсь, я вполне ожидал, что со мной и поступят по заслугам.

– А мне хотелось тогда, – ответил Намджун, – оказать вам всё внимание, на какое я был способен, и убедить вас, что я не злопамятен. Я надеялся добиться прощения, старался рассеять дурное обо мне мнение, показав, что ваши укоры пошли мне на пользу. Не могу точно сказать, когда у меня появились и некоторые другие желания, – думаю, что не позже чем через полчаса после того, как я вас увидел.

Он рассказал, насколько Чимин понравился его брату и как Тэёна огорчило, что их знакомство было так внезапно прервано. Отсюда рассказ его, естественно, перешел к тому, чем это было вызвано. И Чимин узнал, что решение уехать из Сораксана на поиски Канина созрело у него еще до того, как он покинул гостиницу. Его задумчивый и печальный вид в ту минуту их прощания объяснялся переживаемой им внутренней борьбой.

Чимин еще раз выразил ему свою благодарность, но для обоих это была слишком больная тема, и они скоро умолкли.

Пройдя незаметно несколько миль и взглянув на часы, они вдруг обнаружили, что им следовало уже вернуться домой. Поинтересовавшись, куда могли запропаститься Чонгук и Тэхён, они заговорили об этой молодой паре. Намджун радовался их обручению, о котором его друг немедленно ему рассказал.

– Скажите, вы были этим удивлены? – спросил Чимин.

– Нисколько. Перед отъездом я уже понимал, что обручение вот-вот состоится.

– Иными словами, вы на него дали согласие? Я так и предполагал.

И хотя альфа стал против такого вывода возражать, омега понял, что дело обстояло именно так.

– Накануне моего отъезда в Сеул, – продолжал Ким, – я признался ему в том, в чём, вероятно, должен был признаться гораздо раньше. Я рассказал, насколько грубо и безосновательно вмешался в его судьбу. Он был крайне удивлён, ибо ему это даже не приходило в голову. Я сказал также, что, вероятно, ошибся, считая, что ваш брат не отвечает на его чувства. При этом я убедился, что его склонность к нему не исчезла, и поэтому будущий счастливый союз не вызывал у меня сомнений.

То, как свободно он распоряжался поведением друга, не могло не вызвать улыбки омеги.

– Вы сказали ему, что Тэхён его любит, – спросил Чимин, – на основе собственных наблюдений или со слов, услышанных от меня весной?

– Я убедился в этом своими глазами. Присмотревшись к нему во время двух последних визитов в Халле, я больше не мог сомневаться в его чувствах.

– Ну, а ваши слова убедили его сразу, не так ли?

– О да. Чонгук и впрямь необычайно скромен. Неуверенность в себе не позволяла ему положиться в таком важном деле на собственное суждение. Но благодаря тому, что он мне вполне доверяет, все встало на своё место. Я должен был открыть ему одно обстоятельство, которое поначалу его справедливо раздосадовало. Я не позволил себе оставить его в неведении, что ваш брат провел три зимних месяца в Сеуле, что мне это было известно и что я об этом сознательно ничего ему не сказал. Он был рассержен. Но гнев его, я уверен, рассеялся, как только он перестал сомневаться в чувствах вашего брата. Сейчас он уже от души меня простил.

У Чимина вертелось на языке замечание о том, каким незаменимым другом является Чонгук, готовый следовать любым советам своего старшего товарища. Но, вспомнив, что ему еще только предстоит приучить его к своим шуткам, он сдержался. Приниматься за это сейчас было еще слишком рискованно. Остаток пути заняли рассуждения его спутника о будущем семейном счастье Чона, которое будет уступать только счастью самого Кима.

В холле они расстались.