Гордость и предубеждение

Тэхён и Чимин пережили в день свадьбы брата, пожалуй, больше, чем сам новобрачный. Посланный за молодыми экипаж должен был их встретить у *** и вернуться к обеду. Этой минуты оба старших брата ждали с огромным беспокойством. Особенно сильно волновался Тэхён, приписывавший Канину чувства, которые владели бы им самим, будь он виновником всех событий. Мысль о том, что должен был вытерпеть его бедный брат, приводила его в отчаяние.

Наконец они прибыли. Вся семья собралась встретить их в комнате для завтрака. Когда экипаж остановился у подъезда, лицо мистера Лина расплылось в улыбке, его муж казался непроницаемо серьезным, а сыновья трепетали от волнения и чувства неловкости.

Голос Канина раздался из холла, дверь распахнулась, и он ворвался в комнату. Папа бросился к нему с распростертыми объятиями, приветствуя его в полнейшем восторге. Затем он с нежной улыбкой протянул руку вошедшему следом Хосоку и так весело пожелал обоим счастья, как будто ему и в голову не приходило сомневаться в их светлом будущем.

Мистер Пак Дайвон, к которому они затем подошли, встретил их совсем не так сердечно. Лицо его приобрело, пожалуй, еще более суровое выражение, и он почти не раскрыл рта. Легкомысленная беспечность молодой четы в самом деле могла только еще больше его рассердить. Чимин пришёл от неё в крайнее негодование, и даже Тэхён был возмущен. Канин по-прежнему оставался Канином – бесцеремонным, нескромным, шумным, неугомонным и бестактным. Переходя от одного брата к другому, он каждого заставил принести ему свои поздравления. В конце концов, когда все наконец расселись по местам, он с жадностью обвел глазами комнату, обратил внимание на некоторые новшества в обстановке и со смехом заметил, что с тех пор, как он в последний раз здесь находился, прошло не такое уж короткое время.

Хосок тоже не испытывал ни малейшего замешательства. Всегда отличавшие его приятные манеры, его улыбки и непринужденность, с которой он заявил о своих родственных правах, могли бы привлечь к нему сердца всех членов семьи, если бы только он женился, как принято, и всем собравшимся не был известен его подлинный характер. Чимину раньше не пришло бы в голову, до чего могла дойти его самоуверенность. И, сидя в этой комнате, он дал себе зарок в будущем никогда не верить в существование предела бесстыдства для бесстыдного человека. Его то и дело бросало в краску. Краснел и Тэхён. Но у тех двоих, кто заставлял их краснеть, цвет лица совершенно не менялся.

Разговор завязался без малейшего затруднения. Новобрачный не мог вдоволь наговориться со своим папенькой. Хосок, которому посчастливилось сидеть рядом с Чимином, принялся расспрашивать его о своих прежних Пусанских знакомых с таким беспечным видом, с каким он был не в состоянии отвечать на его вопросы. Казалось, у этой парочки не было ничего, что хоть сколько-нибудь могло омрачить их воспоминания. Ничто в прошлом не вызывало сожалений. И Канин старался навести разговор на те самые темы, затронуть которые его братья не решились бы ни за какие блага на свете.

– Подумать только, – воскликнул он, – ведь я уехал целых три месяца назад! А мне, честное слово, чудится, что пролетело каких-нибудь две недели. Однако за это время произошла уйма всяких событий. Боже правый, когда я уезжал отсюда, мне и в голову не могло прийти, что я вернусь сюда замужним омегой. Впрочем, мне все же казалось, что это было бы очень забавно.

При этих словах отец поднял на него глаза, Тэхён почувствовал себя неловко, а Чимин бросил на Канина выразительный взгляд. Однако тот продолжал болтать с присущей ему способностью не видеть и не слышать ничего, что он предпочитал оставлять без внимания.

– Кстати, папа, все ли здесь знают о моем замужестве? Я ужасно боялся, что эта новость еще недостаточно широко разнеслась. Поэтому, когда мы обгоняли шарабан Пуонга, я нарочно устроил так, чтобы ему всё стало ясно. Я опустил стекло с его стороны и стянул перчатку. И положил руку на раму, чтобы он увидел на нем кольцо. А потом стал ему кланяться, улыбаться и всякое такое.

Чимин был не в состоянии больше выносить эту болтовню. Вскочив с места, он выбежал из комнаты и не возвращался, пока не услышал, что все через холл перешли в столовую. Он вошёл туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Канин торжественно направился к месту за столом по правую руку от мистера Пака и произнес, обращаясь к старшему брату:

– Ах, Тэхён, мне теперь полагается занять твое место, а тебе – сесть подальше. Ведь я уже замужем.

Трудно было ожидать, что у Канина со временем появится хоть капля скромности, которой он всегда был полностью лишен. Напротив, его бесцеремонность и самодовольство возросли еще больше. Ему не терпелось повидать мистера Кана, Минов и прочих соседей и услышать, как все они будут называть его "мистер Чон". А пока что, сразу после обеда, он побежал похвастаться замужеством и показать обручальное кольцо двум слугам и мистеру Хилу.

– Ну, а как вам, папенька, нравится мой супруг? – спросил он, когда они снова собрались в комнате для завтрака. – Не правда ли, это душка? Братцы мне, верно, ужасно завидуют. Я был бы в восторге, если бы им хоть вполовину так повезло. Всем им надо отправиться в Ичхон. Вот место, где добывают мужей! Так жаль, папенька, что мы не смогли туда выехать всей семьей!

– Еще бы! Будь моя воля, мы были бы там все вместе. Но, Канин, прелесть моя, мне всё же не совсем понравилось, как ты оттуда уехал. Разве это было необходимо?

– Боже мой, ну конечно! Что ж тут такого? В этом и заключалась вся прелесть! Надо, чтобы ты, и отец, и все братцы непременно нас навестили. Мы проживем в Анджу всю зиму, и я не сомневаюсь, что там будут устраиваться балы. Можете на меня положиться, у всех у них будут отличные кавалеры.

– Мне бы этого хотелось больше всего на свете! – сказал мистер Лин.

– А когда будете возвращаться, вы можете одного или двух братьев оставить у нас. Будьте спокойны, до исхода зимы я им подыщу женихов.

– Я очень благодарен за мою долю твоих забот, – сказал Чимин. – Но твой способ выхода замуж мне как-то не по душе.

Молодожены должны были прожить с ними только десять дней. Перед отъездом из Сеула мистер Хосок получил назначение в полк, куда ему надлежало прибыть спустя две недели. Краткостью их пребывания в Халле не был опечален никто, кроме мистера Лина. И почти все дни у папаши и сыночка уходили на визиты к соседям и весьма частые приемы гостей в собственном доме. Постоянное присутствие посторонних, позволявшее избежать встреч в семейном кругу, было одинаково удобно тем, кто о чем-то задумывался, и тем, кто ни о чем задумываться не желал.

Отношение Хосока к супругу оказалось именно таким, как Чимин ожидал. Её нельзя было даже сравнить с привязанностью, которую испытывал к своему мужу Канин. Первый же взгляд на них подтвердил предположение, что побег вызван скорее чувствами омеги, нежели альфы. И Чимин не мог бы объяснить, как Хосок, не будучи сильно увлечен Канином, вообще решился на этот шаг, если бы не знал о расстройстве в его денежных делах, из-за которого он должен был покинуть Ичхон. При таких обстоятельствах Хосок отнюдь не был тем человеком, который мог устоять перед соблазном захватить кого-то с собой.

Канин был от него без ума. Он пользовался любым поводом, чтобы назвать его своим "дорогим Хосоком". Он не имел себе равных. Всё на свете его мужу удавалось лучше всего. И он нисколько не сомневался, что ни один стрелок в стране не сможет больше него настрелять птиц в соллаль.

Как-то раз, вскоре после приезда, сидя утром в обществе двух старших братьев, Канин сказал, обращаясь к Чимину:

– А ведь ты еще не знаешь, как мы поженились. Когда я говорил про это папе и братьям, ты куда-то исчез. Рассказать тебе, как все происходило?

– Пожалуй, не стоит, – ответил Чимин. – Чем меньше мы будем вспоминать об этих вещах, тем лучше.

– Фу, какой ты странный! Я тебе непременно расскажу все по порядку. Нас поженили в церкви Гонгсери – дом, где жил Хосок, находится в этом приходе. Всем полагалось собраться к одиннадцати. Я должен был ехать с дядями, а остальные – встретить нас перед церковью. Когда наконец наступил понедельник, я безумно волновался – всё чудилось, словно что-то случится, свадьбу отложат и я останусь ни с чем. А тут еще, пока я одевался, эти дядюшкины разговоры и поучения. Будто он проповедь читает! Правда, до меня доходило не больше одного слова из десяти. Ты сам понимаешь, я мог думать только о моём дорогом Хосоке: до смерти хотелось угадать – наденет ли он синий мундир?

Так вот, в десять, как всегда, мы уселись за завтрак. Мне казалось, он никогда не кончится. Дядюшки, должен тебе, кстати, признаться, обращались со мной, пока я у них жил, из рук вон плохо. Поверишь ли, за две недели я ни разу не выбрался из дому. Ни одного визита, развлечения или чего-то еще! В Сеуле, правда, было довольно пусто, но ведь Малый театр оставался открытым. И можешь себе представить, когда подали наконец карету, дядю как раз вызвал по делу этот ужасный мистер Роун. Ты ведь знаешь, когда они сойдутся вдвоем, конца не дождешься. Я был в отчаянии, просто не знал, что делать, – дядя должен был быть моим посаженым отцом, а если бы мы опоздали, в этот день нас бы не поженили. К счастью, через десять минут дядя освободился, и мы поехали. Потом-то я сообразил: если бы он и задержался, ничего можно было не откладывать, потому что его вполне мог заменить мистер Ким.

– Мистер Ким? – повторил Чимин в крайнем изумлении.

– Ну конечно. Он должен был прийти с моим дорогим Хосоком. Ах, боже мой, я забыл! Об этом же нельзя говорить! С меня взяли честное слово. Что скажет Хосок? Это же тайна!

– Если это тайна, – сказал Тэхён, – то не говори больше ни слова. Можешь быть уверен, я не стану её у тебя выпытывать.

– О, конечно, – согласился Чимин, сгорая от любопытства. – Мы не зададим тебе никаких вопросов.

– Спасибо, мальчики, – сказал Канин. – Если бы вы вздумали меня расспрашивать, я бы всё выболтал. И мой дорогой Хосок страшно бы на меня разозлился.

Чтобы избавить себя от столь сильного соблазна, Чимин счёл за лучшее немедленно удалиться.

Но оставаться в неведении было совершенно невыносимо. Во всяком случае, он не в силах был удержаться от попытки разузнать хоть какие-то подробности. Мистер Намджун присутствовал на свадьбе его брата! Это была как раз та обстановка и те люди, с которыми у него не было ничего общего и которые не могли вызывать у него ни малейшего интереса. Предположения о том, что бы это могло означать, самые смелые и причудливые, не выходили у него из головы. Но ни одно из них не казалось ему правдоподобным. Те, которые были для него наиболее лестными и выставляли его поведение в особенно благородном свете, казались ему наиболее невероятными. Он не мог больше выносить такую неопределенность. И, схватив листок бумаги, он тут же написал несколько слов мистеру Квану, умоляя его объяснить оброненную Канином фразу, если только это совместимо с предполагаемой тайной.

"Вы легко можете себе представить, – писал он, – насколько мне любопытно узнать, каким образом человек, ни с кем из нас не связанный и почти чужой для нашей семьи, мог оказаться среди вас в подобную минуту. Ради бога, напишите сразу и объясните мне всё, если только по каким-нибудь бесспорным причинам это не должно быть, как думает Канин, от меня скрыто. В последнем случае мне придется навсегда остаться в мучительном неведении".

"Впрочем, как бы не так, – добавил он про себя, заканчивая письмо. – И если, любезный мой дядюшка, вы не раскроете правды по-хорошему, я, чтобы её выведать, буду вынужден прибегнуть к хитростям и уловкам".

Деликатность и особое чувство такта не позволили Тэхёну поговорить с Чимином о словах, случайно брошенных Канином. Чимин был этому рад. До того, как выяснится, сможет ли он получить разъяснения от дядюшки, он предпочитал обходиться без поверенного.