Гордость и предубеждение

– Я снова все хорошо обдумал, – обратился к Чимину мистер Кван, когда они выехали из городка, – и, рассудив как следует, пожалуй, готов согласиться с Тэхёном. Мне кажется неправдоподобным, чтобы офицер мог позволить себе столь гнусный поступок в отношении омеги, отнюдь не беззащитного и одинокого, гостившего к тому же в семье его полкового командира. Поэтому я склонен надеяться на лучшее. Не мог же Хосок полагать, что за него не вступятся его друзья? И мог ли он надеяться остаться в полку после того, как нанес такое оскорбление полковнику Джексону? Соблазн был несоразмерен с риском.

– Вам в самом деле так кажется? – с проблеском надежды спросил Чимин.

– Честное слово, – сказала мистер Кван, – я тоже начинаю склоняться к такому мнению. Слишком это противоречило бы порядочности, чувству чести и его собственной выгоде, чтобы считать Хосока виновным в подобном поступке. Я не могу о нем думать там плохо. И неужели, Чимини, он настолько упал в твоих глазах, что ты сам считаешь его на это способным?

– Что касается пренебрежения собственной выгодой – пожалуй, нет. Но всем другим он, по-моему, вполне может пренебречь. Хотелось бы, конечно, чтобы вы были правы! Но, увы, я не смею на это надеяться. В противном случае как объяснить, что они не поехали в Пукхан?

– Прежде всего, – ответил мистер Кван, – еще не доказано, что они туда не поехали.

– Да, но их пересадка с почтовой кареты на извозчика кажется весьма подозрительной. К тому же они не оставили никаких следов на чанчхонской дороге.

– Ну что ж, будем считать, что они в Сеуле. Помимо других причин, они могли заехать туда хотя бы ради того, чтобы избавиться от преследования. У них, должно быть, не слишком много денег. Поэтому разве они не могли подумать о возможности более дешевого, хотя и не столь скорого бракосочетания в городе?

– Но зачем же такая скрытность? Почему они боятся, что их найдут? Для чего тайная женитьба? Нет, нет, мне в это не верится. Его ближайший приятель, судя по письму Тэхёна, убежден, что он даже не собирался на нём жениться. Хосок не женится на бесприданнике. Такой роскоши он себе не позволит. И что мог он найти в Канине? Чем он прельстил его, кроме молодости, здоровья и беспечного нрава, чтобы он пожертвовал ради него возможностью поправить с помощью женитьбы свои дела? Мне трудно судить, насколько его должна была сдерживать боязнь опозорить военный мундир, ибо я не знаю, к каким это приводит последствиям. Но что касается вашего второго довода, то он не кажется мне убедительным. У Канина нет братьев, которые могли бы за него заступиться. А поведение мистера Пак Дайвона, его невозмутимость и равнодушие к семейным делам вполне позволяли Хосоку считать, что с его стороны следует ожидать наименьшего вмешательства, какое только возможно в подобном случае.

– Но разве, по-твоему, Канин мог забыть всё, кроме своего увлечения, и согласиться на совместную жизнь, даже не став его законным супругом?

– Можно подозревать, – и это ужаснее всего, – ответил Чимин с глазами, полными слез, – что взгляды брата на добродетель и мораль отличаются от общепринятых. Мне трудно выразить мою мысль. Может быть, я к нему несправедлив. Но он еще так молод. Его никогда не учили думать о серьезных вещах. А последние полгода, – нет, уже год, – он не занят ничем, кроме развлечений и суеты. Ему разрешалось жить праздно и легкомысленно и усваивать любые вздорные взгляды, которые он подхватывал где угодно. С тех пор как полк расположился в Каясане, у него в голове только любовь, ухаживания и офицеры. Раздумывая и болтая об этом, он делал всё возможное, чтобы развить в себе наибольшую, – как бы это получше выразиться, – восприимчивость, которая у него и без того далеко не вялая от природы. А зная умение Хосока очаровывать своего внешностью и обращением, мы все понимаем, насколько ему легко вскружить омеге голову.

– Да, но ведь Тэхён, – заметил его дядюшка, – не считает Хосока настолько плохим человеком, чтобы он был способен соблазнить Канина.

– О ком Тэхён когда-нибудь думал плохо? И найдется ли человек, как бы скверно он себя ни зарекомендовал в прошлом, которого он счёл бы способным соблазнить омегу, не получив доказательств его преступления? Но Тэхён знает не хуже меня, что представляет собой Хосок на самом деле. Нам обоим известно, что он негодяй в полном смысле этого слова. Что у него нет ни чести, ни совести. Что его лживость и неискренность не уступают его вкрадчивости.

– И все это тебе на самом деле известно? – воскликнул мистер Кван с вновь пробудившимся любопытством по поводу его осведомленности.

– Да, я в этом совершенно уверен, – покраснев, сказал Чимин. – Я уже как-то вам говорил, как низко он поступил по отношению к мистеру Киму. И вы сами слышали в Халле, что он рассказывал о человеке, проявившем по отношению к нему столько великодушия и терпимости. Но до меня дошли и другие сведения, которых я не вправе... нет, о которых пока что не стоит рассказывать. Клевета, возводимая им на семейство Кимов, не имеет предела. Из того, что он рассказывал мне о мистере Тэёне, я представлял его себе высокомерным, замкнутым и неприятным молодым человеком. А ему было известно, что он вовсе не такой. Он должен был знать, что он именно тот приветливый и непосредственный омега, каким мы увидели его при нашей встрече.

– Но неужели все это ускользнуло от Канина? Мог ли он совсем не знать того, что Тэхёну и тебе известно во всех подробностях?

– Увы, да! Именно это и терзает меня сильнее всего. До моего визита в Паджу, где я близко познакомился с мистером Кимом и его родственником, полковником Сокджином, я сам ничего не знал. А домой я вернулся перед тем, как полк должен был покинуть Каясан. Мы не сочли нужным опровергать перед его уходом сложившееся в наших краях хорошее мнение о Хосоке. А потому ни я, ни Тэхён, который услышал обо всем от меня, ничего никому не рассказали. Даже когда было решено, что Канин поедет с мистером Джексоном, я не подумал о необходимости раскрыть ему глаза. Мне не приходило в голову, что он способен его обмануть. А того, что произошло, можете мне поверить, я даже и вообразить не мог.

– Значит, когда они уезжали в Ичхон, у тебя не было причин считать, что они друг к другу неравнодушны?

– Ни малейших. Я не могу припомнить хоть каких-нибудь знаков взаимной симпатии. А вы ведь знаете, если бы что-нибудь можно было заметить, в нашей семье этого бы не проглядели. Когда он поступил в полк, он и впрямь готов был в него влюбиться. Впрочем, тогда мы все были на это способны. Любой омега в Каясане или его окрестностях в течение первых двух месяцев был без ума от Хосока. Но он совершенно не замечал Канина. И после нескольких недель безумного увлечения он мало-помалу выбросил его из головы, и его избранниками снова стали другие офицеры, которые уделяли ему больше внимания.

Разговоры на эту интересную тему, естественно, не добавляли чего-нибудь нового к их страхам, надеждам и предположениям. Однако на всем пути они почти не прекращались. Чимин был не способен сосредоточиться на чем-то другом. Он жестоко страдал от сознания допущенной им ошибки и не находил ни минуты забвения или покоя.

Путешественники двигались с предельной скоростью и, проведя ночь в дороге, прибыли в Халле на следующий день к обеду. Мысль, что Тэхёну не придется долго ждать их приезда, была для Чимина в пути единственным утешением.

При въезде в усадьбу они заметили на крыльце детей четы Кван, привлеченных видом кареты. Когда карета подъехала, лица детей озарились восторгом, – ребятня выразила его даже своими фигурками, посредством всевозможных скачков и ужимок, – который явился приятным прологом встречи с домашним очагом.

Чимин выпрыгнул из кареты и, перецеловав детей, ринулся в холл, где его встретил Тэхён, который бегом спустился из комнаты папеньки. У обоих глаза были полны слез. Братья горячо обнялись, и младший сразу спросил у старшего, получены ли какие-нибудь известия о беглецах.

– Еще нет, – ответил Тэхён. – Но теперь, когда наш дорогой дядя приехал, я надеюсь, все будет хорошо.

– Отец в Сеуле?

– Да, он уехал во вторник, как я тебе сообщал.

– От него есть письма?

– Пока только одно. В среду он прислал несколько строк. Сообщил, что прибыл благополучно и сделал распоряжения, о которых я его просил. В конце говорилось, что, пока не появится что-нибудь заслуживающего упоминания, он писать не станет.

– А папенька? Как он? Как вы все?

– Кажется, папе немного лучше. У него ужасно расстроены нервы. Он наверху у себя и будет счастлив всех увидеть. Пока что он не выходит дальше гардеробной комнаты. А Донгу и Тэун, слава богу, здоровы.

– Ну, а как себя чувствуешь ты? – воскликнул Чимин. – Ты побледнел. Сколько же тебе, бедняжке, за это время пришлось пережить!

Тэхён, однако, уверил его, что чувствует себя вполне хорошо. Разговор братьев, продолжавшийся, пока Кваны были заняты детьми, был прерван приходом всего их семейства. Тэхён по очереди обнялся с дядюшками, встречая и благодаря их с улыбкой и со слезами на глазах.

Когда все собрались в гостиной, вопросы, заданные Чимином, были, разумеется, повторены Кванами, и вскоре оказалось, что Тэхён не может сообщить почти ничего нового. Тем не менее он продолжал питать свойственные его сердцу радужные надежды. Он по-прежнему верил, что все кончится благополучно и что в любой день можно ждать письма от Канина или от отца с объяснением действий беглецов и, быть может, известием об их бракосочетании.

Мистер Пак Лим, в чью комнату они перешли после нескольких минут разговора в гостиной, встретил их так, как они и ожидали: слезами и жалобами на свою горькую участь, бранью по поводу мерзкого поступка Хосока, причитаниями о собственных муках и упреками в адрес решительно всех, кроме единственного человека, который своей неразумной терпимостью больше всего потакал легкомыслию сына.

– Если бы я смог настоять, чтобы все мы поехали в Ичхон, – сказал он, – ничего бы не случилось. О бедном Канине некому было позаботиться. Разве Ваны не должны были все время держать его у себя на глазах? Они допустили, поверьте, вопиющую небрежность, если не что-нибудь худшее! Мой мальчик не был бы на такое способен, если бы за ним присматривали. Мне всегда казалось, что им нельзя его поручать. Но со мной, как обычно, не посчитались. Бедное, родное мое дитя! А теперь нас покинул мистер Пак, и я знаю, он будет драться с Хосоком, как только с ним встретится, и его убьют, и что тогда с нами со всеми станет? Коллы вышвырнут нас, прежде чем он остынет в гробу! И если ты, братец, над нами не сжалишься, я не знаю, куда мы денемся.

Все в один голос отвергли столь мрачные предположения, и после исчерпывающих заверений в своей привязанности к брату и ко всему его семейству мистер Кван обещал на следующий же день уехать в Сеул и помочь мистеру Паку во всем, что он предпримет для спасения Канина.

– Мы не должны предаваться бесплодному унынию, – добавил он. – И хотя следует подготовиться к худшему, пока что такой исход нельзя считать неизбежным. Еще не прошло недели с тех пор, как они сбежали из Ичхона. Через несколько дней мы о них услышим. И до тех пор, пока мы не узнаем, что он на нём не женился и не собирается жениться, не следует впадать в отчаяние. Как только я попаду в Сеул, я поеду к брату, перевезу его к себе на Гаросу-Гил, и мы хорошенько обдумаем всё, что можем с ним предпринять.

– Ах, дорогой братец, – воскликнул мистер Лин, – это как раз то, чего бы мне хотелось больше всего. Пожалуйста, разыщите их там в городе, где бы они ни запропастились, и, если они еще не поженились, устройте так, чтобы они были женаты. И пусть они не откладывают этого из-за свадебных нарядов. Скажите Канину, что, когда он окажется замужем, у него будет достаточно денег, чтобы купить любой костюм. А самое важное – спасите мистера Пака от дуэли. Расскажите ему, в каком я ужасном состоянии, что я буквально схожу с ума от страха и что у меня бывают судороги во всем теле и спазмы в боку, и такие жестокие головные боли и сердцебиение, от которых нет покоя ни днем, ни ночью. И передайте моему дорогому Канину, чтобы он не отдавал шить костюм, не повидавшись со мной, так как он не знает, в каком магазине его лучше заказывать. Ах, какой вы добрый! Я уверен, вы не забудете моей просьбы!

Мистер Кван обещал сделать все от него зависящее и вместе с тем посоветовал ему проявлять большую умеренность в своих надеждах и в своих опасениях.

Проговорив с ним таким образом до обеда, родные его покинули, предоставив изливать свои чувства перед домоправителем, который ухаживал за мистер Лином в отсутствие сыновей.

Мистер Кван и его супруг были уверены, что у него не было настоящего повода для подобного затворничества, однако не пытались его отговаривать, зная, насколько ему недостает благоразумия, чтобы сдерживаться в разговоре за столом в присутствии прислуги. Поэтому они предпочитали, чтобы все заботы и тревоги высказывались им лишь одному постороннему человеку, пользующемуся притом наибольшим доверием.

В столовой они вскоре увидели Донгу и Тэуна, которые были слишком заняты у себя в комнатах, чтобы выйти к ним раньше. Один оторвался от своих книг, а другой – от туалетного столика. Физиономии обоих казались, впрочем, вполне беззаботными. Оба омеги почти не изменились, если не считать того, что утрата любимого брата, а быть может упреки, вызванные его участием в происшествии, сделали Тэуна еще более раздражительным. Что касается Донгу, то он достаточно владел собой, чтобы, усевшись за столом рядом с Чимином, почти сразу же прошептать ему с меланхолическим видом:

– Что за печальное известие! Как много оно вызовет толков! Но мы должны устоять перед натиском зла и окропить наши сердечные раны бальзамом братского участия.

Видя, что Чимин не собирается ему отвечать, он добавил:

– Из-за печального случая с Канином мы всё же можем извлечь полезные уроки. Они заключаются в том, что утрата омегой добродетели непоправима; что его репутация тем более хрупка, чем более он безупречен; и что омега никогда не может быть чрезмерно осторожен в своем отношении к недостойным представителям другого пола.

Чимин удивленно поднял на него глаза, но, чувствуя себя слишком подавленным, промолчал. И Донгу продолжил тешить свою душу столь же своевременными моральными прописями.

Под вечер два старших брата наконец могли провести полчаса вдвоем. Чимин сразу воспользовался этой возможностью, чтобы задать Тэхёну множество вопросов, на которые его брат отвечал с большой охотой. После обоюдных сожалений по поводу ужасных последствий случившегося, которые Чимин полагал почти неотвратимыми, а Тэхён – весьма вероятными, первый продолжал:

– Но ты должен рассказать мне то, о чем я пока не имею ни малейшего представления. Как отнесся ко всему отец? Что рассказал полковник Джексон? Не было ли у Ванов подозрений до того, как Канин и Хосок совершили побег? Ведь их повсюду должны были видеть вместе.

– Полковник Джексон подтвердил, что догадывался об их взаимной склонности, особенно со стороны Канина. Но он не замечал ничего, что могло бы вызвать тревогу. Его было очень жалко, – по-моему, это необыкновенно добрый и отзывчивый человек. Он собирался побывать у нас, чтобы выразить свое огорчение, даже до того, как заподозрил, что они не поехали в Пукхан. А когда это подозрение возникло, он приехал немедленно.

– А Сонхён в самом деле уверен, что Хосок не женится на Канине? Он знал о готовившемся побеге? Полковник видел самого Сонхёна?

– Да. Но при этом разговоре мистер Сонхён отрицал, что ему было заранее известно о побеге, и не сказал, что он об этом думает сам. Он больше не утверждал, что они не собираются пожениться, и это позволяет надеяться, что его перед тем неправильно поняли.

– А до приезда полковника вам даже не приходило в голову, что они не поженятся?

– Разве мы могли об этом подумать? Сам я немного тревожился – будет ли Канин счастлив с Хосоком. Я же знал, что его поведение не всегда было безукоризненным. А отец и папенька ничего не подозревали и понимали только, насколько этот брак неблагоразумен. И вдруг Тэун, который, естественно, гордился своей осведомленностью, признался, что в последнем письме Канин предупредил его о своем намерении. Оказывается, ему было известно, что они уже несколько недель любят друг друга.

– Но это началось после отъезда в Ичхон?

– Думаю, что да.

– А полковник Джексон, по-твоему, очень плохого мнения о Хосоке? Понял он, что тот собой представляет?

– Признаюсь, он отзывался о Хосоке не так лестно, как прежде. Он считает его невоздержанным и расточительным. А после печального происшествия стали говорить, что Хосок наделал в Каясане много долгов. Надеюсь, это окажется неправдой.

– Тэхён, милый, если бы мы меньше скрывали, если бы мы рассказали то, что нам было о нём известно, ничего бы не случилось.

– Может быть, это было бы лучше, – ответил Тэхён. – Но разоблачать прежние ошибки человека, не зная о его чувствах в настоящее время, кажется мне несправедливым. У нас были добрые намерения.

– А что рассказал полковник Джексон о содержании письма Канина к его супругу?

– Он захватил его с собой, чтобы показать нам. 

Тэхён вынул письмо из памятной книжки и протянул его Чимину. Вот что в нем говорилось:

"Мой дорогой Ло, ты будешь хохотать до упаду, когда узнаешь, куда я уехал, и я сам помираю со смеху, воображая, как ты утром удивишься, когда тебе скажут, что я пропал. Я еду в Ансон, и если бы ты не догадался, с кем именно, я считал бы тебя просто дурачком, так как на свете существует только один человек, которого я люблю, и этот человек – ангел. Я никогда не был бы без него счастлив, так что не печалься о моем бегстве. Ты можешь не сообщать в Халле о моем отъезде, если тебе это неприятно. Ведь тогда они еще больше удивятся, получив от меня письмо с подписью "Чон Канин". Вот будет потеха! Мне так смешно, что я еле вывожу буквы. Пожалуйста, принеси мои извинения Хёджину за то, что я не выполнил обещания танцевать с ним сегодня вечером. Скажи ему, что он безусловно меня простит, когда обо всем узнает, и обещай, что я с большим удовольствием буду танцевать с ним на первом же балу, на котором мы встретимся. За костюмами я пришлю, как только попаду в Халле. Но я бы хотел, чтобы зашили шов, который распоролся на моем вышитом муслиновом фраке, прежде чем его запакуют.

Прощай. Привет полковнику Джексону. Надеюсь, вы выпьете за наше счастливое путешествие.

Преданный тебе друг

Пак Канин."

– Беспечный, беспечный Канин! – воскликнул Чимин, дочитав до конца. – И этим письмом он сообщает о таком событии в своего жизни?! Но из него, по крайней мере, следует, что сам он относился к цели поездки серьезно. К чему бы Хосок ни склонил его позже, сам он не думал о бесчестье. Бедный отец! Как тяжело ему было это пережить!

– Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь был так потрясен. В течение десяти минут он не мог произнести ни слова. А папе сразу стало плохо, и все в доме пошло вверх дном.

– Тэхён, милый, – спросил Чимин, – остался ли в доме хоть один слуга, который не узнал бы в тот же день всех подробностей этой скандальной истории?

– Как тебе сказать? Надеюсь, что да. Но в ту минуту очень трудно было владеть собой. Папа был в истерике, и, хотя я всячески ему старался помочь, боюсь, я не сделал всего, что мог. Я был в таком ужасе, думая, чем это кончится, что стал совершенно беспомощен.

– Ты сделал больше, чем мог. У тебя нездоровый вид. Если бы я был здесь, мне пришлось бы заботиться о тебе.

– Донгу и Тэун были очень добры. И я уверен, они разделили бы со мной все заботы. Но я считал, что это может им повредить. Тэун такой хрупкий и так легко возбуждается, а Донгу настолько погружен в свои занятия, что было бы грешно лишить их отдыха. Во вторник, после отъезда отца, в Халле приезжал дядюшка Кан. Он был так добр, что пробыл со мной до четверга и очень нам всем помог. Сэр Мин тоже был очень великодушен. В среду он приходил выразить свое сочувствие и сказал, что он и его сыновья готовы оказать нам всяческую поддержку.

– Лучше бы он сидел у себя дома! – воскликнул Чимин. – Быть может, у него были добрейшие намерения. Но при такой беде, как наша, чем меньше видишь соседей, тем лучше. Помощь здесь невозможна, а сочувствие – непереносимо. Пускай же они радуются нашим несчастьям подальше от нас.

Он спросил брата, что отец собирался предпринять для розыска.

– Мне кажется, – ответил Тэхён, – он хотел отправиться в Чанчхон – место, где они последний раз меняли лошадей, попробовать выяснить что-нибудь у кучеров. Главная его цель – узнать номер извозчика, который их вёз. Этот извозчик приехал с кем-то из Сеула. Папа считал, что такой случай, при котором омега и альфа пересаживаются из одного экипажа в другой, не мог остаться незамеченным, и он собирался навести справки в Ансоне. Если ему посчастливится узнать, у какого дома извозчик перед тем высадил своих седоков, он хотел зайти в этот дом. Там ему, быть может, удастся узнать номер и место стоянки извозчика. Не знаю, что он еще собирался сделать. Он так торопился уехать и был так сильно расстроен, что я с трудом смог добиться у него даже этого.