Гордость и предубеждение

Чимин почувствовал сильное разочарование, не найдя по приезде в Кванчхон письма от Тэхёна. То же повторилось на второй и третий день их пребывания в этом городке. Но на утро четвертого дня его огорчениям пришел конец, и брат его был полностью оправдан. Для Чимина одновременно пришли два письма, из которых одно имело штемпель, свидетельствовавший, что его послали по неверной дороге. Этому не следовало удивляться, так как почерк Тэхёна на конверте был чрезвычайно неразборчив.

Письма были принесены как раз тогда, когда Кваны приглашали его на прогулку. Теперь они решили пойти вдвоем, предоставив ему возможность насладиться чтением в одиночестве. Прежде всего следовало прочесть заблудившееся письмо, отправленное еще пять дней тому назад. Начало его состояло из обычных сведений о визитах, небольших вечеринках и тому подобных новостях провинциальной жизни. Вторая половина, датированная следующим днем, касалась значительно более важного события и была написана с явной поспешностью. В ней заключалось следующее сообщение:

"Начало этого письма уже было написано, дорогой Чимини, когда случилось неожиданное и очень серьезное происшествие. Но мне не хотелось бы тебя пугать, – пожалуйста, не волнуйся, – мы все здоровы. Новость, которую я должен тебе сообщить, касается бедного Канина. Письмо с нарочным, прибывшим из Сеула от полковника Джексона вчера в полночь, когда все уже укладывались спать, известило нас, что Канин уехал в Пукхан вместе с одним из офицеров – короче говоря, с Хосоком! Представь себе наше изумление. Впрочем, для Тэуна эта новость не была столь неожиданной. Я очень, очень огорчён. Такой неблагоразумный брак для обоих! Но я надеюсь на лучшее – быть может, об этом молодом человеке судят неправильно. В его безрассудство и легкомыслие я готов поверить. Но теперешний его поступок (и нам следует этому радоваться!) отнюдь не порочит его сердца. По крайней мере, в его выборе нет расчета – он же знает, что отец не может дать за ней ровно ничего. Бедный папенька просто в отчаянии. Отец же держится несколько лучше. Как хорошо мы сделали, скрыв от них то, что нам про него рассказывали! Мы и сами должны об этом теперь забыть. Предполагается, что они выехали в субботу около полуночи, но их отсутствие заметили только вчера в восемь часов утра. Нарочный был послан немедленно. Чимини, дорогой, они должны были проехать всего в десяти милях от нашего дома! Судя по письму, мы надеемся, что полковник Джексон скоро будет здесь. Канин оставил несколько строк его супругу, сообщив ему об их намерении. Больше писать не могу – бедный папенька не в состоянии долго оставаться один. Боюсь, тебе трудно будет во всем разобраться – я даже сам не знаю, что написал".

Не оставляя времени для раздумий и едва отдавая себе отчет в своих чувствах, Чимин, закончив это письмо, сразу схватил второе и, распечатав его с крайним нетерпением, прочёл следующие строки (письмо было написано на другой день после предыдущего):

"К этому моменту, дорогой брат, ты уже должен был получить мое написанное наспех вчерашнее сообщение. Хотелось бы, чтобы новое письмо оказалось более вразумительным. Но, хотя сейчас я уже не столь стеснён во времени, в моей голове такой сумбур, что я не могу быть уверен, все ли в нем будет понятно. Чимини, миленький, я даже не знаю, как мне об этом написать, но у меня для тебя плохие вести, и я должен сообщить их тебе как можно скорее. Как бы ни был неразумен брак между мистером Хосоком и нашим бедным Канином, мы теперь больше всего хотели бы убедиться, что он состоялся. Ибо имеется слишком много оснований подозревать, что они вовсе не уехали в Пукхан. Вчера к нам прибыл полковник Джексон, который покинул Ичхон накануне, через несколько часов после отъезда нарочного. Из короткого письма Канину к мистеру Л., казалось бы, следовало, что они отправились в Андонг. Однако мистер Сонхён выразил кому-то свое убеждение, что Х. совсем туда и не собирался и вообще не думал жениться на Канине. Это передали полковнику С., который, тут же подняв тревогу, помчался из И., с тем чтобы разузнать, каким путем они ехали. Он легко проследил их путь до Ансона, но потом след потерялся, так как, прибыв туда, они сошли с почтовой кареты, везшей их от Чанчхона, и наняли извозчика. Дальше известно только, что они продолжали свой путь по Сеульской дороге. Просто не знаю, что и подумать. Наведя всевозможные справки по эту сторону Сеула, полковник С. прибыл в Пусан, настойчиво продолжая расспросы у каждого шлагбаума и в гостиницах, но так ничего и не добился, – беглецов, которых он разыскивал, никто не видел. Глубоко опечаленный, он прибыл в Халле и поделился с нами своими опасениями. Это делает честь его сердцу. Мне так искренне жаль его и мистера Л., – их решительно не в чем упрекнуть. Мы все, дорогой Чимини, в очень большом расстройстве. Папенька и отец боятся самого худшего, но я не могу подумать о Х. так плохо. У них могло быть множество причин для того, чтобы предпочесть первоначальному плану тайную женитьбу в Сеуле. И даже если допустить, что недостойный замысел в отношении омеги из порядочной семьи мог возникнуть у молодого альфы, можно ли думать, что он сам потерял голову в такой степени? Просто невероятно! К моему огорчению, полковник С. не очень склонен верить в то, что они обвенчались. Когда я поделился с ним своими надеждами, он покачал головой и высказал сомнение в том, что Х. человек, на которого можно положиться. Бедный папенька теперь в самом деле болен и не выходит из комнаты. Ему стало бы легче, если бы он взял себя в руки, но этого трудно ожидать. Что касается отца, то мне еще не приходилось видеть его таким удрученным. На бедного Тэуна сердятся за то, что он скрыл привязанность Канина. Но поскольку ему сообщили об этом доверительно, мог ли он поступить по-другому? Я искренне рад, дорогой Чимини, что тебе не пришлось присутствовать при этих ужасных сценах. Но сейчас, когда первое потрясение уже прошло, должен ли я признаться, насколько я жажду твоего возвращения? Однако я не так уж эгоистичен, чтобы настаивать, если это окажется затруднительным. Adieu.

Я снова взялся за перо, чтобы обратиться с просьбой, от которой двумя строчками выше обещал воздержаться. Но обстоятельства таковы, что я вынужден умолять всех вас приехать как можно скорее. Я настолько хорошо знаю наших дорогих дядь, чтобы не бояться сказать им об этом, причем к одному из них у меня есть и особая просьба. Отец сию минуту уезжает с полковником Джексоном в Сеул, чтобы попытаться там найти Канина. Каким образом он собирается это сделать, мне решительно неизвестно. Но его угнетенное душевное состояние не позволит ему предпринять достаточно осторожные и разумные действия, а полковник Джексон обязан завтра вечером вернуться в Ичхон. В таком крайнем положении дядины советы и помощь могли бы оказаться спасительными. Он сразу поймет мои переживания, и я полагаюсь на его отзывчивость".

– Но где же, где же мне найти дядю?! – вскочив с места, воскликнул Чимин, как только дочитал письмо.

Ему хотелось немедленно, не теряя драгоценных минут, броситься за мистером Кваном. Но когда он добежал до порога, дверь распахнулась и слуга пропустил в комнату мистера Намджуна. Увидев, как он побледнел и как стремительно кинулся ему навстречу, он растерялся. И прежде чем он привел мысли в порядок, чтобы что-то сказать, Чимин, в сознании которого решительно все было заслонено судьбой Канина, поспешно проговорил:

– Извините меня, я вынужден вас покинуть. Мне сейчас же надо найти мистера Квана по неотложному делу. Нельзя терять ни секунды.

– Боже мой, что случилось? – вскричал он скорее участливо, нежели сообразуясь с правилами приличия. Однако, тут же взяв себя в руки, добавил: – Конечно, я не смею вас задерживать. Но разрешите отыскать ваших дядюшек мне или кому-нибудь из слуг. Вам может стать дурно, вы не в состоянии сами пойти на поиски.

Чимин хотел было настоять на своем, но, почувствовав слабость в ногах, понял, что едва ли способен догнать Кванов. Поэтому, снова позвав слугу, он, с трудом выговаривая от волнения слова, поручил ему разыскать хозяев и попросить их немедленно вернуться в гостиницу.

Когда слуга вышел, Чимин, будучи не в силах стоять на ногах, опустился в кресло. При этом вид у него был такой больной, что Намджун счел невозможным его покинуть и не мог удержаться от выражения участия и заботы:

– Может быть, позвать слугу? Вам надо выпить чего-нибудь подкрепляющего. Стакан вина, например, – позвольте, я вам налью? Вам очень нездоровится!

– Нет, нет, благодарю вас, – ответил Чимин, стараясь сдержать свое волнение. – Со мной ничего не случилось. Я совершенно здоров. Меня лишь расстроило только что полученное злосчастное известие из Халле.

При этом он разразился рыданиями и в течение нескольких минут был не в силах что-нибудь сказать. Намджун в растерянности мог только пробормотать невразумительные слова сочувствия и молча смотрел на него с жалостью. В конце концов он снова заговорил:

– Я только что получил письмо от Тэхёна с огорчительной новостью. По истечении времени она станет известна всем. Мой младший брат покинул друзей – сбежал, – оказался во власти мистера... мистера Хосока. Они вместе уехали из Ичхон. Вы достаточно знаете этого человека, чтобы понимать, что это означает. У него нет ни денег, ни связей, – ровно ничего, чем он мог бы его удержать, – он погиб.

Намджун оцепенел от изумления.

– Страшно подумать, – продолжал он еще более взволнованно, – ведь мне было так просто предупредить. Я, который так хорошо знал, что он собой представляет! Достаточно было рассказать моим близким совсем немного из того, что мне стало известно. Этого бы не случилось, если бы все знали, что он за человек. Но теперь уже ничего, решительно ничего нельзя поделать!

– Какой ужас! – воскликнул Намджун. – Я, в самом деле, глубоко огорчен. Но уверены ли вы, что все произошло так, как вы рассказываете? Достоверно ли это известие?

– Увы, да! Они выехали вдвоем из Ичхона в ночь под воскресенье. Их путь удалось проследить до самого Сеула, но дальше он затерялся. То, что они не поехали в Пукхан, – очевидно.

– Но что же предпринято? Пытались ли его хоть как-то вернуть?

– Отец выехал в Сеул. Тэхён просит в письме, чтобы дядя поспешил ему на помощь. Через полчаса мы, наверно, будем в пути. Но ничего не получится. Я хорошо понимаю, что теперь уже ничего не получится. Разве на такого человека можно воздействовать? Каким образом удастся их хотя бы найти? Я ни на что не надеюсь. Все просто ужасно!

Намджун молча наклонил голову, выражая согласие.

– А ведь вы мне на него открыли глаза! Если бы я тогда знал, что я мог, нет, что я был обязан предпринять! Но я не понимал – боялся зайти слишком далеко. Страшная, непоправимая ошибка!

Мистер Ким ничего не ответил. Возможно, что, прохаживаясь по комнате, погруженный в печальные размышления, он даже не слышал его слов. На лбу его прорезались глубокие морщины, он был мрачен. Чимин вскоре обратил на него внимание и сейчас же всё понял. Его власть над ним кончилась. Всё должно было кончиться при таком семейном позоре, при столь явном свидетельстве глубочайшего бесчестия. Ему нечему было удивляться, не в чем его упрекнуть. Но мысль о том, что ему удалось преодолеть свое чувство, ничуть не облегчила его душевной муки, не ослабила его горя. Напротив, она как будто явилась тем толчком, который был необходим, чтобы раскрыть ему глаза на собственное сердце. И еще никогда он не сознавал с такой отчетливостью, насколько сильно он мог бы его полюбить, как именно сейчас, в ту самую минуту, когда ни о какой любви между ними больше не могло быть и речи.

И все же, хотя мысли о самом себе и промелькнули в его сознании, они не могли завладеть им надолго. Унижение, горе, которые всем причинил Канин, быстро оттеснили все другие переживания. Уткнувшись лицом в платок, Чимин вскоре забыл обо всем остальном. И только после нескольких минут молчания он вновь стал воспринимать окружающее, прислушавшись к голосу своего собеседника, в словах которого одновременно с участием ощущалось и некоторое замешательство.

– Вы, должно быть, давно ждете моего ухода. Мне нечем оправдать свою медлительность, разве лишь искренним, хоть и бесплодным сочувствием. Боже, если бы только я мог что-то сделать или высказать для смягчения вашего горя! Но для чего надоедать вам пустыми пожеланиями, как будто добиваясь благодарности?.. Боюсь, это печальное событие лишит моего брата удовольствия видеть вас сегодня в Гранд-парке?

– О да! Будьте добры извиниться за нас перед мистером Тэёном. Скажите ему, что срочное дело потребовало нашего немедленного возвращения. Скрывайте от него ужасную правду, пока будет возможно. Я понимаю, это продлится недолго.

Ким с готовностью обещал блюсти тайну, еще раз выразил ему сочувствие, понадеялся, что все обернется не так плохо, как можно было пока ожидать, и, попросив передать поклон его родным, удалился, бросив на него прощальный пристальный взгляд.

Когда он вышел, у Чимина мелькнула мысль, что они вряд ли когда-нибудь встретятся с той сердечностью, которая отличала их встречи в Сораксане. И, оглянувшись назад на всё их знакомство, полное перемен и противоречий, он вздохнула по поводу изменчивости душевных стремлений, которые сейчас были направлены на то, чтобы это знакомство сохранить, а еще недавно – на то, чтобы как можно скорее с ним покончить.

Если уважение и признательность – подходящая почва для сердечной привязанности, то перемена чувств Чимина не должна казаться невероятной или фальшивой. Но если, напротив, склонность, возникающую на такой основе, считать надуманной или неестественной – в противоположность увлечению, которое якобы так часто рождается с первого взгляда, еще до первых слов, сказанных друг другу будущими влюбленными, – то перемену чувств Чимина можно оправдать только тем, что у него уже был небольшой опыт романтической привязанности к Хосоку и что бесславный конец этой привязанности мог подсказать ему иной, менее трогательный путь поисков друга сердца. Как бы то ни было, разлука с Намджуном навела его на грустные размышления. И когда ему пришло в голову, что эта разлука является одним из первых печальных последствий позора его брата, боль в его душе, вызванная поступком Канина, обострилась еще сильнее. После второго письма Тэхёна он ни на миг не допускал мысли, что Хосок может жениться на Канине. Никто, кроме Тэхёна, не стал бы, по его мнению, утешать себя подобной надеждой. Ход событий выглядел достаточно ясным. До тех пор пока он знал содержание лишь первого письма, он недоумевал, как это Хосок вздумал жениться на омеге, за которого не получает ни гроша. Ему казалось непостижимым, что Канину удалось привязать его к себе. Но теперь все стало на свои места. Для приключения подобного рода он был достаточно привлекательным. И хотя Чимин не предполагал, что его брат сознательно решился на побег, не имея в виду замужества, ему не трудно было поверить, что ни добродетель, ни здравый смысл не помешают Канину стать легкой жертвой своего соблазнителя.

Пока полк стоял в Пусане, Чимин не замечал, чтобы Канин проявлял к Хосоку особую склонность. Но он отлично знал, что брату достаточно самого небольшого поощрения, чтобы броситься на шею кому угодно. Его избранниками бывали то один, то другой офицер, по мере того как оказанное ему каждым из них внимание поднимало его в его же глазах. Привязанности его непрерывно менялись, но сердце никогда не оставалось свободным. И этому омеге было оказано доверие и позволено жить без необходимого присмотра! О, как болезненно отзывалась теперь эта мысль в его душе!

Он жаждал скорее вернуться домой, чтобы самому все слышать и видеть, во всем принимать участие и делить с Тэхёном все заботы, обрушившиеся теперь в их расстроенном доме на него одного, так как мистер Пак Дайвон отсутствовал, а папенька был не способен вести хозяйство и сам нуждался в постоянном уходе. Уверенный, что для Канина ничего уже нельзя сделать, он все же придавал огромное значение вмешательству мистера Квана. Поэтому до тех пор, пока он не вошел в комнату, он жестоко страдал от нетерпения. 

Чета Кван поспешно вернулись, встревоженные сообщением слуги о внезапной болезни племянника. Заверив их в том, что он чувствует себя вполне здоровым, Чимин тотчас же сообщил им причину поднятой им тревоги, прочитав оба письма вслух и с особым волнением подчеркнув приписку в конце второго письма. Хотя Канин никогда не был любимцем Кванов, их не могло не опечалить полученное известие. Событие наносило ущерб не только ему одному, но решительно всей семье. Поэтому после первых возгласов удивления и негодования мистер Кван выразил полную готовность оказать посильную помощь. И хотя Чимин и не ожидал от него другого ответа, он все же поблагодарил его со слезами на глазах. Охваченные единым порывом, они тотчас же условились обо всем, что касалось поездки. Они должны были отправиться как можно скорее.

– Но что же нам делать с Гранд-парком! – воскликнул мистер Кван. – Слуга сказал нам, что мистер Ким был здесь, когда ты его послал за нами. Это правда?

– Да. И я предупредил его, что мы к ним не сможем приехать. Об этом можно не беспокоиться.

– Можно не беспокоиться? – повторил мистер Кван, когда Чимин убежал к себе собирать вещи. – Неужели отношения между ними позволили всё ему рассказать? Как бы хотелось мне узнать правду!

Желание это было несбыточным. Оно в лучшем случае могло занять его ум во время суматошных сборов к отъезду. Если бы Чимин мог себе позволить быть праздным, он из-за перенесенного удара, несомненно, испытывал бы полное изнеможение. Но ему, как и его дядюшке, нужно было еще покончить со множеством дел, в том числе написать друзьям в Квачхоне, сообщив выдуманную причину внезапного отъезда. Уже через час, однако, всё было готово. Мистер Кван тем временем заплатил по счету в гостинице, и они могли отправляться. После всех огорчений, пережитых в это утро, и гораздо раньше, чем он предполагал, Чимин наконец сидел в экипаже, мчавшемся по дороге в Халле.