Гордость и предубеждение

Первая неделя после возвращения Тэхёна и Чимина пролетела быстро. Началась вторая. Это была последняя неделя пребывания полка в Каясане, и юноши всей округи находились в самом удрученном настроении. Уныние было почти всеобщим. Только два старших брата - Чимин и Тэхён, ещё были способны есть, пить, спать и вести обычный образ жизни. Такая бесчувственность вызывала частые упреки со стороны безмерно несчастных Тэуна и Канина, которые никак не могли допустить его в ком-нибудь из членов своей семьи.

– Боже, что с нами станется! Что же мы будем делать? – восклицали они на каждом шагу в порыве отчаяния. – И ты, Чимини, можешь еще улыбаться?

Преданный папаша разделял отчаяние мальчиков, припоминая собственные переживания при подобных обстоятельствах двадцать пять лет тому назад.

– Могу поклясться, что я проплакал два дня напролет, когда нас покинул полк полковника Йонга. Я тогда был уверен, что сердце мое разбито навеки.

– А я так ручаюсь, что мое сердце и в самом деле будет разбито! – сказал Канин.

– Если бы только можно было съездить в Ичхон! – заметил мистер Лин.

– О да, если бы только попасть в Ичхон! Но разве с отцом договоришься!

– Купания в море поставили бы меня на ноги.

– Дядюшка Кан уверяет, что мне они просто необходимы, – вставил Тэун.

Подобные причитания то и дело повторялись в доме Паков. Чимину хотелось относиться к ним с юмором. Однако все смешное было для него отравлено чувством стыда за близких. Снова и снова убеждался он в справедливости упреков мистера Намджуна. И никогда еще его вмешательство в дела друга не казалось ему столь оправданным.

Мрачное настроение Канина, однако, внезапно рассеялось, когда он получил приглашение супруга полковника Ван Джексона сопровождать его в Ичхон. Его бесценный друг был еще совсем молоденьким омегой, лишь недавно вышедшим замуж. Беспечность и легкость нрава обоих сразу расположили их друг к другу, и после трехмесячного знакомства они сделались неразлучны.

Ликование Канина по этому поводу, обожание, с которым он стал относиться к мистеру Ван Ло, восторг мистера Лина и отчаяние Тэуна едва ли могут быть описаны. Не обращая никакого внимания на чувства брата, Канин носился по дому в непрерывном экстазе, добиваясь всеобщих поздравлений, хохоча и болтая больше, чем когда-либо прежде. В то же время в гостиной неудачливый Тэун невразумительно и нудно роптал на свою судьбу.

– Никак не пойму, почему мистер Ван Ло не мог с таким же успехом пригласить и меня? – брюзжал Тэун. – Мы с ним, правда, не очень близки. Но у меня не меньше прав получить приглашение, чем у Канина. Даже больше! Я старше его на два года!

Напрасно Чимин пытался его урезонить, а Тэхён – успокоить. Сам Чимин отнесся к этому приглашению совсем не так, как мистер Лин и Канин. Он боялся, что в результате поездки Канин может лишиться последних крупиц здравого смысла. И как бы дорого ни обошелся ему такой шаг, узнай о нем его домашние, он все же тайком посоветовал мистеру Дайвону не отпускать Канина в Ичхон. Он напомнил ему все случаи его неразумного поведения, обратив внимание отца на сомнительную пользу, которую Канин извлечет из дружбы с таким омегой, как мистер Ван Ло. Ему казалось, что в Ичхоне, где соблазнов гораздо больше, чем дома, Канин, находясь в подобной компании, может совершить еще более легкомысленные поступки. Внимательно его выслушав, мистер Пак ответил:

– Канин ни за что не угомонится, пока где-нибудь не покажет себя на людях. И едва ли ему представится другой случай осуществить это с меньшими неудобствами для нашей семьи.

– Если бы вы знали, – сказал Чимин, – какой ущерб может нам причинить бросающееся всем в глаза неосмотрительное и бестактное поведение Канина! Больше того, какой ущерб им уже причинен! Тогда бы вы, я уверен, судили по-другому.

– Уже причинен? – переспросил мистер Пак. – Что же, оно отпугнуло от тебя кого-нибудь из твоих поклонников? Бедный Чимини! Но ты не должен падать духом. О таких привередливых альфах, которые не переносят малейшего признака глупости своих ближних, не стоит жалеть. Ну-ка, назови мне тех жалких людишек, которых оттолкнуло легкомыслие Канина.

– Вы ошибаетесь. Мне не приходится жаловаться на подобные разочарования. Я имел в виду не какие-либо отдельные случаи, а общий вред, который нам причиняют его манеры. Наша репутация в обществе, уважение к нам знакомых подрываются взбалмошностью, самоуверенностью и крайней несдержанностью, свойственными его характеру. Простите, я должен высказать свою мысль до конца. Если вы, дорогой отец, не возьмете на себя труд обуздать его неудержимую натуру и разъяснить Канину, что сегодняшние устремления не могут стать делом его жизни, то скоро заниматься его воспитанием будет уже поздно. Его характер окончательно сформируется, и, к нашему общему позору, он к шестнадцати годам превратится в жеманника и пустого повесу. Повесу худшего, самого низкого пошиба, не располагающего никакими достоинствами, кроме молодости и некоторой внешней привлекательности. Невежество и пустота сделают его совершенно беззащитным перед всеобщим презрением, вызванным его погоней за успехом. Той же опасности подвергается и Тэун, который во всем следует за Канином – глупым, тщеславным, праздным и совершенно разнузданным мальчишкой. Отец, дорогой, неужели вы полагаете, что, вызывая осуждение и презрение всех наших знакомых, они не бросают тень на репутацию своих братьев?

Мистер Пак почувствовал, что Чимин вложил в эти слова всю душу. Ласково взяв его за руку, он сказал:

– Ты напрасно волнуешься, мой мальчик. Все, кто знает тебя или Тэхёна, достаточно уважают и ценят вас обоих. И это мнение не может пострадать оттого, что у вас имеются два или, я даже мог бы сказать, три на редкость глупых брата. В Халле не будет покоя, если Канин не попадет в Ичхон. Пусть же он туда поедет. Полковник Ван Джексон – человек разумный. Он не допустит, чтобы он попал в настоящую неприятность. И, к счастью, Канин достаточно беден, чтобы не привлекать к себе охотников за приданым. Ему даже флиртовать там станет труднее, чем здесь, – офицеры найдут в Ичхоне кавалеров, заслуживающих большего внимания. Будем надеяться, что эта поездка заставит его почувствовать свою незначительность. Во всяком случае, его поведение не может заметно испортиться без того, чтобы мы были вправе посадить его до конца дней под замок.

Чимину пришлось удовлетвориться этим ответом. А так как собственное его мнение не изменилось, он ушёл от отца разочарованным и огорченным. Не в его характере, однако, было таить досаду, углубляясь в собственные переживания. Он сознавал, что выполнил свой долг, а печалиться заранее по поводу ожидаемых бед, усиливая их вдобавок своим беспокойством, ему было несвойственно.

Если бы Канин и его папенька узнали, о чем он говорил с отцом, они едва ли смогли бы найти выход своему негодованию. Ичхонская поездка казалась Канину вершиной земного счастья. Его пылкое воображение рисовало улицы курортного городка, заполненные пока еще незнакомыми ему офицерами. Он видел себя предметом поклонения многих десятков молодых людей. Перед его мысленным взором вставал во всем блеске военный лагерь – стройные ряды однообразных палаток и между ними веселые группы красавцев, щеголяющих в красных мундирах. И в довершение всего Канин представлял себе, как он будет сидеть в одной из этих палаток и напропалую флиртовать по меньшей мере с шестью офицерами сразу.

Что бы он почувствовал, если бы узнал, что его брат пытается вырвать его из этого уже такого близкого и такого заманчивого мира. Чувства эти способен был бы понять один лишь мистер Лин, который переживал почти то же самое. Только благодаря поездке Канина он смог примириться с мрачной решимостью мужа не пускать в Ичхон всю семью. Но, оставаясь в полном неведении о состоявшемся разговоре, оба они почти беспрерывно предавались восторгам до самого того дня, когда Канин должен был покинуть Халле.

Чимину предстояло встретиться с Хосоком в последний раз. Встреча эта уже не могла сколько-нибудь серьезно его тревожить, так как он не раз виделся с ним после своего возвращения. Их прежняя близость исчезла. Он даже научился замечать в самой пленявшей его прежде мягкости Хосока однообразную нарочитость, надоедающую и вызывающую досаду. Более того, он находил новые поводы для неудовольствия в том, как он стал к нему теперь относиться. В самом деле, напоследок Хосок снова начал оказывать ему такое же внимание, каким было отмечено начало их знакомства и которое после всего происшедшего могло его только оскорбить. И он потерял к нему последнее уважение, как только заметил признаки этого праздного волокитства. Решительно отвергая его любезности, он видел в них упрек своему прежнему поведению. Только помня о нем, Хосок мог считать, что при первом новом знаке внимания с его стороны он будет польщен и пойдет ему навстречу, независимо от того, по какой причине и на какой срок он от своего ухаживания воздерживался.

В самый последний день пребывания полка в Каясане Хосок вместе с другими офицерами обедал в Халле. И, не стремясь расстаться с ним в дружеских отношениях, Чимин в ответ на расспросы о его жизни в Тэгу рассказал ему о трехнедельном визите в Намса полковника Сокджина и мистера Намджуна, спросив при этом, знает ли он полковника.

Хосок показался ему озадаченным, смущенным, настороженным. Однако после недолгого замешательства он, улыбаясь, ответил, что когда-то ему приходилось частенько встречаться с этим человеком. Охарактеризовав его как настоящего джентльмена, он спросил, какое впечатление полковник произвел на Чимина. Он отозвалась о нем очень тепло. Как бы между прочим Хосок вскоре осведомился:

– Сколько времени, вы сказали, он провел в Намсане?

– Около трех недель.

– Вы часто с ним виделись?

– Да, почти ежедневно.

– Его манеры сильно отличаются от манер его кузена.

– Да, весьма сильно. Но, узнав мистера Намджуна ближе, я стал о нем думать гораздо лучше.

– Вот как? – сказал Хосок, бросив на него взгляд, не ускользнувший от его внимания. – А могу ли я спросить... – Но, спохватившись, он продолжал небрежным тоном: – Стал ли он любезнее разговаривать с людьми? Или он снизошел до того, что придал некоторую обходительность своим манерам? Ибо я мало надеюсь, – проговорил он более низким и уже более серьезным голосом, – что он изменился к лучшему по существу.

– О нет, – сказал Чимин, – по существу он остался таким, как был.

Хосок явно не знал, как ему отнестись к этим словам – обрадоваться ли им или не доверять их смыслу. Что-то в его лице заставило Чимина насторожиться, когда он добавил:

– Признаваясь, что за время нашего знакомства он вырос в моем мнении, я не имел в виду перемены в его манерах или взглядах. Мне просто хотелось сказать, что, узнав его ближе, я стал лучше разбираться в его натуре.

Выступившие на лице Хосока красные пятна и его беспокойный взгляд явно выдавали тревогу. Несколько минут он молчал. Наконец, преодолев смущение, он снова обернулся к нему и произнес особенно вкрадчивым тоном:

– Именно вам, хорошо знакомому с моими чувствами к мистеру Киму, должно быть понятно, как рад я услышать, что у него хватило здравого смысла вести себя хотя бы внешне порядочно. Во многом это объясняется его гордостью. Она приносит немалую пользу если не ему самому, то хотя бы тем людям, которым приходится иметь с ним дело. Благодаря ей он не поступает с ними так дурно, как когда-то обошелся со мной. Боюсь только, что подмеченная вами, как я понял, большая его осмотрительность объясняется тем, что вы встретились с ним у его дяди, мнением которого он весьма дорожит. Насколько я знаю, он всегда робел в его присутствии. А теперь еще немалую роль должно сыграть его намерение жениться на мистере Хане Ча, которое, я уверен, он твердо решил осуществить.

При этих словах Чимин не мог удержаться от улыбки, ответив ему только легким кивком. Было ясно, что он хочет навести разговор на тему о причиненном ему ущербе, но он не собирался ему в этом потворствовать. До конца вечера Чимин сохранял обычную напускную веселость, уже не стремясь оказывать ему предпочтение. И они наконец вежливо распрощались со взаимным желанием никогда больше не встречаться.

После того как гости разъехались, Канин вместе с мистером Ваном отправилась в Каясан, который они должны были покинуть на следующего утро. Прощание с родными было скорее шумным, нежели трогательным. Один только Тэун проливал при этом слезы, да и то вызванные завистью и обидой. Мистер Лин поминутно желал сыну всяческих удовольствий, требуя, чтобы он не пропустил ни одной возможности повеселиться – совет, которому тот, несомненно, собирался последовать. И ликующие прощальные возгласы Канина так и не позволили ему расслышать менее громкие напутственные пожелания его братьев.