Гордость и предубеждение

Чимин больше не мог противостоять желанию поделиться новостями со старшим братом. И на следующего утро, подготовив его к необычайному сообщению, он наконец рассказал о сцене, происшедшей между ним и мистером Кимом. Подробности, которые касались самого Тэхёна, он, разумеется, опустил.

Удивление Тэхёна, однако, продолжалось недолго. Он ценил Чимина так высоко, что всякая склонность к нему кого бы то ни было представлялась ему вполне естественной. А некоторое время спустя он и вовсе перестал удивляться услышанному, будучи поглощенным уже совсем иными мыслями. Его искренне огорчало, что мистер Ким Намджун выразил свое чувство столь неподобающим образом. Однако еще сильнее его тревожила мысль о том, как тяжело он должен был переживать отказ Чимина.

– Его излишняя самоуверенность была, разумеется, неуместна, – сказал он. – И ему, конечно, не следовало её обнаруживать. Но только подумай, насколько острее было при этом его разочарование.

– Что ж, я и в самом деле сочувствую ему всей душой, – ответил Чимин. – Но надеюсь, что другие свойства его характера помогут ему избавиться от привязанности ко мне достаточно быстро. Ты ведь не осуждаешь меня за то, что я ему отказал?

– Осуждать тебя?! Разумеется, нет!

– А за то, что я так защищал Хосока?

– Я не понимаю, почему бы тебе за него не вступиться.

– Ну так ты это поймешь, узнав, что случилось на другой день.

И он рассказал брату про письмо, передав ему содержание той его части, которая касалась Чон Хосока. Легко представить, как это разоблачение расстроило бедного Тэхёна, который был готов пройти свой земной путь, убежденным, что всему человечеству свойственно меньше пороков, чем оказалось заключено в одном его представителе. Даже столь приятная его сердцу возможность оправдать Намджуна была не в силах его утешить. И он со всей горячностью постарался убедить брата в существовании какого-то неизвестного обстоятельства, которое оправдывало бы одного человека и не бросало тень на другого.

– Ну уж это у тебя не получится! – возразил Чимин. – Того и другого ты никак не сможешь представить одинаково добродетельными. Выбирай любого, но тебе придется ограничиться только одним. В них двоих заключена как раз та доза порядочности, которой хватает лишь на одну персону. И за последнее время стало неясно, кому эта доза на самом деле принадлежит. Мне, по крайней мере, начало казаться, что вся она перешла к мистеру Киму. А ты, конечно, решай как тебе заблагорассудится.

Прошло, однако, известное время, прежде чем Тэхён смог хоть чуть-чуть улыбнуться.

– Едва ли когда-нибудь я был настолько потрясён, – сказал он. – Неужели Хосок такой негодяй? Это кажется просто невероятным. Бедный мистер Ким! Чимини, миленький, ты только подумай, что он должен был вынести! Так обмануться в своих надеждах. И тут же узнать, какого ты о нем ужасного мнения! И решиться рассказать тебе такие вещи про родного братишку! Как это все тяжело! Ты сам, я уверен, это чувствуешь.

– О нет, мои жалость и сочувствие улетучились, как только я увидел, насколько они переполняют тебя. С каждой минутой переживания мистера Кима тревожат меня все меньше – настолько я убежден, что ты должным образом войдешь в его положение. Твоя щедрость позволяет мне быть бережливым, и, если ты погорюешь о нем еще немного, сердце в моей груди станет легким, как перышко.

– Бедный Хосок! А ведь он выглядит таким милым человеком, – с его открытым взглядом, очаровательными манерами!

– При создании этих двух молодых людей была в самом деле допущена великая несправедливость: первого наделили всеми достоинствами, а второго – одними их внешними проявлениями.

– Я с тобой никогда не соглашусь, что у мистера Кима нет этих внешних проявлений.

– И все же, необоснованно относясь к нему с такой неприязнью, я гордился своей проницательностью. Подобная неприязнь подстегивает ум и является самой плодотворной почвой для острословия! Можно беспрерывно болтать и так и не сказать ничего заслуживающего внимания. Но нельзя постоянно подшучивать над человеком без того, чтобы время от времени у тебя не вырвалось нечто действительно остроумное.

– Когда ты впервые прочёл это письмо, Чимини, ты, вероятно, не мог смотреть на вещи так, как сейчас.

– О да. Мне тогда было как-то не по себе. Очень не по себе, – я чувствовал себя просто несчастным. Мне не перед кем было излить свою душу. Со мной не было моего Тэхёни, который, утешая меня, сказал бы, что я вовсе не тот пустой, тщеславный и вздорный мальчишка, каким я себя сознавал. Как мне хотелось, чтобы ты был рядом!

– Жалко, что, говоря с мистером Кимом о Хосоке, ты употребил такие сильные выражения. Ведь на самом деле они оказались совсем незаслуженными.

– Еще бы. Впрочем, излишне резкий тон часто является следствием предубеждения. Мне, кстати, хотелось бы получить у тебя совет. Как ты думаешь, должен ли я открыть глаза на Хосока нашим знакомым?

Мистер Тэхён немного задумался и затем ответил:

– По-моему, у нас нет повода для такого жестокого разоблачения. Как тебе кажется?

– Пожалуй, от него лучше воздержаться. Мистер Ким Намджун не поручал мне распространять эти сведения. Напротив, все подробности, касавшиеся его младшего брата, предназначались лишь для меня. А если я расскажу о других провинностях Хосока, разве кто-нибудь мне поверит? Предубеждение против Намджуна настолько сильно, что половина жителей Каясана скорее в гроб ляжет, нежели посмотрит на него сколько-нибудь доброжелательно. С этим ничего не поделаешь. К тому же Хосок вот-вот уедет. А потому здесь едва ли кому-нибудь важно знать, что он собой представляет. Рано или поздно все станет известно. И тогда мы сможем вдоволь посмеяться над простотой тех, кто не догадывался об этом раньше. Пока что я собираюсь молчать.

– Ты безусловно прав! Публичное разоблачение могло бы погубить его навсегда. Быть может, он уже жалеет о совершенных ошибках и хочет исправиться. Мы не должны сталкивать его в пропасть.

Разговор этот успокоил Чимина. Он избавился от двух давно тяготивших его секретов, а в лице Тэхёна обрел собеседника, всегда готового его выслушать, если ему захотелось бы вновь вернуться к их обсуждению. Осторожность, однако, заставила его все же кое-что от брата утаить. Он не осмеливался пересказать Тэхёну другую часть письма мистера Кима и открыть ему, насколько глубокой была на самом деле привязанность мистера Чонгука. Этого Чимин не мог поведать никому. И ему было достаточно ясно, что лишь возникновение полного доверия между Тэхёном и Чонгуком позволило бы ему ничего не утаивать. "А тогда, – говорил он себе самому, – если бы в самом деле случилось невероятное, я мог бы сказать только то, что гораздо более приятным образом высказал бы сам Чонгук. И потому я обречен хранить эту тайну до той поры, пока она не утратит всякую цену".

Живя в семье, Чимин, наконец, получил возможность разобраться в истинном душевном состоянии брата. Тэхён не был счастлив. Он все еще хранил в душе нежную привязанность к Чону. Не пережив прежде даже воображаемой влюбленности, он соединил в этом чувстве весь пыл первой любви со свойственным его нраву и возрасту постоянством, которым столь редко отличаются первые увлечения. И он так дорожил воспоминаниями и так явно предпочитал Чонгука всем другим молодым людям, что ему потребовалось призвать весь свой здравый смысл и проявить всё возможное внимание к чувствам близких, чтобы не высказывать сожалений, вредных для его здоровья и их спокойствия.

– Что ты теперь скажешь, Чимини, об этой грустной истории с Тэхёном? – спросил как-то мистер Пак Лин. – Что касается меня, я твердо решил никогда больше об этом не заговаривать. Я так на днях и сказал братцу Кану. До сих пор не могу понять, виделся ли с ним Тэхён в Сеуле? Что за никчемный человек! По-моему, ему больше нечего на него рассчитывать. О его возвращении этим летом в Одэсан даже не поговаривают. Я спрашивал решительно всех, кто мог бы хоть что-нибудь об этом знать.

– Не думаю, что он вообще появится в Одэсане.

– Тем лучше! Как ему будет угодно. Едва ли он кому-нибудь здесь понадобится. Хоть я всегда буду говорить, что он низко обошелся с моим сыночком. На месте Тэхёна я бы не пережил такого разочарования. И я утешаю себя мыслью, что, когда Тэхён умрет от тоски, мистеру Чону придется-таки пожалеть о том, что он натворил.

Чимин промолчал, чувствуя себя не способным утешиться подобным предположением.

– Что ж, Чимини, – продолжал мистер Лин после короткой паузы, – по-твоему, Коллы в самом деле живут хорошо? Ну-ну, хотелось бы, чтобы это было надолго! А каков у них стол? Думаю, что из Юнги получился неплохой хозяин. Если он наполовину столь же изворотлив, как его папаша, они даже смогут кое-что откладывать. Они ведь не тратят на хозяйство слишком много?

– О да, конечно.

– Это очень важно для хорошего ведения дома. Да, да. Уж он-то постарается жить по средствам. Хотя нужда им и не грозит, да поможет им Бог. Представляю, как часто они вспоминают, что после смерти мистера Пака Дайвона Халле станет их собственностью. Небось смотрят на него так, как будто он им уже принадлежит.

– При мне они не могли касаться подобной темы.

– Еще бы! Было бы странно, если бы они себе это позволили. Но я не сомневаюсь, что они без конца обсуждают это между собой. Ну что ж, если им ничего не стоит захватить чужое поместье, тем хуже для них. Я бы постыдилась принять что-нибудь в наследство по мужской линии!