Гордость и предубеждение

Хотя Чимин, взяв письмо у мистера Кима, вовсе не думал, что в нём он опять попросит его руки, ему все же не приходило в голову, о чем он еще мог бы ему написать. Поэтому нетрудно понять, с какой жадностью прочёл он заключенные в нем объяснения и какие противоречивые отклики вызвали они в его душе. Его чувствам в эти минуты едва ли можно было найти точное определение. С изумлением отметил он для себя вначале, что мистер Ким надеется как-то оправдаться в своих поступках. И он не сомневался, что у него не могло быть истинных мотивов, в которых не постыдился бы сознаться любой порядочный человек. С сильнейшим предубеждением против всего, что он мог бы сказать, приступил он к его рассказу о том, что произошло в Одэсане. Торопливость, с которой он проглатывал строку за строкой, едва ли позволяла ему вникнуть в смысл того, что он уже успел прочесть, и от нетерпения узнать, что содержится в следующей фразе, он был неспособен как следует понять предыдущую. Прежде всего ему показалось фальшивым утверждение Намджуна, что он не заметил в Тэхёне серьезного ответного чувства по отношению к Чонгуку. Перечень вполне реальных и серьезных возражений против предполагавшейся партии возмутил его настолько сильно, что он уже был не в состоянии справедливо оценивать его слова. Он не жалел о случившемся в той мере, какой он был вправе от него требовать. Его слова выражали не раскаяние, а самодовольство. Всё письмо было лишь проявлением высокомерия и гордости.

Но чувства его пришли в еще большего расстройство и стали более мучительными, когда от этого рассказа он перешёл к истории мистера Хосока. С несколько более ясной головой он прочёл о событиях, которые, если только их описание было правдивым, совершенно опрокидывали всякое доброе суждение об этом молодом человеке – и в то же время это описание удивительно напоминало историю, изложенную самим Хосоком. Изумление, негодование, даже ужас охватили его. Беспрестанно повторяя: "Это неправда! Не может этого быть! Гнусная ложь!" – он пытался отвергнуть все, с начала до конца. Пробежав глазами письмо и едва осознав содержание одной или двух последних страниц, он поспешно сложил листки, стараясь уверить себя, что ему нечего обращать на него внимание и что он больше никогда в него не заглянет.

В душевном смятении, неспособный сосредоточиться, он попробовал немного пройтись. Но это не помогло. Через полминуты он снова развернул письмо и, стараясь взять себя в руки, перечитал ту его часть, в которой разоблачалось поведение Хосока. Ему удалось настолько овладеть собой, что он смог вникнуть в смысл каждой фразы. Сведения об отношениях Хосока с семьей Ким полностью соответствовали словам Хосока. В обеих версиях также совпадали упоминания о щедрости покойного мистера Кима, хотя раньше Чимин не знал, в чем она проявлялась. До сих пор один рассказ только дополнялся другим. Но когда он прочёл про завещание, различие между ними стало разительным. Он хорошо запомнил слова Хосока о завещанном ему приходе и, восстановив их в памяти, не мог не понять, что одна из двух версий содержит грубый обман. В первые минуты Чимин еще надеялся, что чутье подсказало ему правильный выбор. Но, перечитав несколько раз самым внимательным образом то место, где подробно рассказывалось о безоговорочном отказе Хосока от прихода и о полученном им значительном возмещении в сумме трех тысяч йен, он начал колебаться. Не глядя на письмо и стараясь быть беспристрастным, он взвесил правдоподобность каждого обстоятельства, но это не помогло. С обеих сторон были одни голословные утверждения. Он снова принялся за чтение. И с каждой строчкой ему становилось все яснее, что история, в которой, как ему думалось прежде, поведение мистера Кима не могло быть названо иначе чем бесчестное, могла вдруг обернуться таким образом, что оно оказалось бы вполне безупречным.

Обвинение Хосока в расточительности и распущенности поразило его сильнее всего – тем более что он затруднялся найти доказательство несправедливости подобных упреков. Он ничего не слышал о Хосоке до того, как он поступил в ***ширский полк по рекомендации случайно встретившегося с ним на улице едва знакомого молодого человека. О его прежней жизни никому из его близких ничего не было известно, кроме того, что он сам о себе рассказывал. Да и едва ли, даже если бы Чимин мог это сделать, ему пришло бы в голову выяснять, что он в действительности собой представляет. Его внешность, голос, манеры сразу создавали впечатление, что ему присущи все добродетели. Он попытался восстановить в памяти какой-нибудь его благородный поступок, какую-нибудь отличительную черту, которая бы доказывала его порядочность и опровергала нападки на него мистера Намджуна. Или хотя бы вспомнить о каком-либо хорошем качестве, которое показалось бы несовместимым с приписываемыми ему Намджуном годами праздной и порочной жизни. Но ничего подобного припомнить он не мог. Ему было легко представить его себе во всем очаровании его манер и наружности. Но ему не удавалось восстановить в памяти ничего говорившего в его пользу, кроме всеобщего одобрения знакомых и симпатии, которую он вызывал своего внешностью. После продолжительных размышлений Чимин снова взялся за письмо. Но, увы, следовавшее дальше описание его попытки соблазнить мистера Ким Тэёна как-то перекликалось с происшедшим накануне разговором между Чимином и полковником Сокджином. И вдобавок ему предлагалось обратиться за подтверждением всех подробностей к самому полковнику, от которого он еще раньше слышал, что он полностью осведомлен о жизни мистер Кима, и порядочность которого не вызывала сомнений. В какой-то момент он и вправду вознамерился расспросить его, но его остановила мысль о щекотливости темы, которую нужно было затронуть, и он окончательно от этого отказался, сообразив, что мистер Ким Намджун едва ли рискнул бы сослаться на кузена, не будучи вполне уверен в его поддержке.

Он прекрасно помнил все подробности своего разговора с Хосоком во время их первой встречи в доме у мистера Кана. Многие его выражения были еще свежи в его памяти. И Чимин внезапно осознал, насколько неуместно было со стороны Хосока рассказывать о подобных вещах ему – едва знакомому тогда для него человеку, и удивился, что эта простая мысль прежде не приходила ему в голову. Он ясно увидел, как неприлично вел себя Хосок, стараясь всюду обратить на себя внимание. Его утверждения не согласовались с его поступками. Ему припомнилось, как он хвастался, что ему нечего бояться встречи с мистером Намджуном и что пусть-де мистер Ким сам покинет эти места, а он и не подумает уезжать. И, вместе с тем, он не посмел явиться на бал в Одэсане всего через неделю после этого разговора! Он вспомнил, что до отъезда Одэсанской компании из Пусана он не рассказывал своей истории никому, кроме него. Зато после их отъезда эту историю узнали решительно все. Стремясь опорочить мистера Кима, он не брезговал ничем. И в то же время, говоря ему о своей преданности памяти Киму-отца, утверждал, что эта преданность не позволяет ему плохо говорить о сыне своего благодетеля.

Как изменился теперь в его глазах каждый поступок мистера Хосока! Ухаживание за мистером Лу объяснялось ни чем иным, как его низкой расчетливостью, – незначительность приданого омеги вовсе не говорила об умеренности его притязаний, а только о готовности прельститься любой приманкой. Его отношение к самому Чимину уже не оправдывалось достойными мотивами: он либо заблуждался относительно его средств, либо тешил свое тщеславие, поддерживая в нем склонность, которую он, по его мнению, неосторожно обнаружил. Попытки Чимина защитить Хосока становились слабее и слабее. А по мере оправдания мистера Кима он не мог не припомнить, что Чонгук еще давно, в ответ на заданный ему Тэхёном вопрос, выразил уверенность в безукоризненном поведении своего друга в отношении Хосока; что, несмотря на свои высокомерные и отталкивающие манеры, на протяжении всего их знакомства, которое в последнее время так их сблизило, открыв ему его сокровеннейшие тайны, Намджун ни разу не совершил поступка, который позволил бы обвинить его в несправедливости и недобросовестности или говорил бы о его порочных наклонностях; что среди круга своих знакомых он пользовался всеобщим почетом и уважением; что даже Хосок отзывался о нем как о самом преданном брате и что ему не раз приходилось слышать, с какой любовью Ким говорил о своём брате-омеге, доказывая тем самым свою способность испытывать нежные чувства; что приписываемая ему Хосоком постыдная несправедливость едва ли могла долго оставаться неразоблаченной; и что, наконец, дружба между человеком, который мог бы на это решиться, с таким славным юношей, как мистер Чон, представлялась просто невероятной.

Чимину стало бесконечно стыдно за свое поведение. Он не мог думать о Намджуне или о Хосоке, не отдавая себе отчета в своей слепоте, предубежденности, несправедливости, глупости.

– Как позорно я поступил! – воскликнул он. – Я, так гордившийся своей проницательностью и так полагавшийся на собственный здравый смысл! Так часто смеявшийся над доброжелательностью моего брата и питавший свое тщеславие столь постыдной и неоправданной неприязнью! Как унижает меня это открытие! И как справедливо я унижен! Если бы я даже влюбился, я и тогда не оказался бы столь слепым. Но тщеславие, а не любовь лишили меня зрения! Польщенный при первом знакомстве предпочтением одного человека и оскорбленный пренебрежением другого, я руководствовался предрассудками и невежеством и гнал от себя разумные доводы, как только дело касалось любого из них! Вот когда мне довелось в себе разобраться!

По мере того, как Чимин переходил в мыслях от себя к Тэхёну и от Тэхёна к Чонгуку, ему должно было прийти в голову, что в этой части объяснения Кима представлялись совершенно неубедительными. Он прочёл их опять. Теперь они показались ему совсем не такими, как после первого чтения. Признавая основательность рассуждений Намджуна в одной части письма, мог ли он отвергнуть его в другой? По его словам, он даже не подозревал, насколько сильно Тэхён был влюблен в его друга. И он не мог не вспомнить, какого мнения по этому поводу придерживался Юнги, так же как не мог отрицать, что описанное им поведение Тэхёна соответствовало действительности. Он и вправду сознавал, что чувство Тэхёна, каким бы оно ни было глубоким на самом деле, внешне было мало заметно и что свойственные брату самообладание и уравновешенность не часто сочетаются с сильными душевными порывами.

Когда он дошёл до того места, где сурово и вместе с тем заслуженно осуждались недостатки его родных, переживаемое им чувство стыда стало еще острее. Он слишком хорошо понимал справедливость высказанных в письме упреков, чтобы пытаться их опровергнуть. Все подробности Одэсанского бала, о которых упоминал Ким Намджун и которые укрепили в нем неблагоприятное отношение к предполагавшемуся браку, едва ли сохранились в его памяти слабее, чем в его собственной.

Комплимент по адресу двух старших братьев семейства Пак не прошел незамеченным. Он смягчил, но не утолил боль, вызванную недостойным поведением остальных членов семьи. Ему стало очевидно, что сердце Тэхёна разбито стараниями его родни, и, представив себе весь ущерб во мнении света, который наносился ему и его брату поведением их близких родственников, Чимин почувствовала себя таким несчастным, каким не бывал никогда в жизни.

Он бродил по тропинке еще около двух часов, вновь и вновь возвращаясь к волновавшим его мыслям, перебирая события, оценивая их значение и стараясь привыкнуть к столь резкой и неожиданной перемене собственных взглядов. Наконец усталость и сознание того, что его отсутствие затянулось слишком надолго, заставили его направиться к Тэгу. Он вошёл в дом, стараясь принять обычный веселый вид и выбросить из головы все, что мешало бы ему участвовать в домашних беседах.

Сразу по приходе ему сообщили, что оба джентльмена из поместья Намса, один за другим, навестили пасторский домик во время его отсутствия. Мистер Ким Намджун зашел только на несколько минут попрощаться. Зато полковник Сокджин просидел не меньше часа, надеясь дождаться его возвращения, и чуть было не отправился разыскивать его в парке. Чимин мог только изобразить сожаление по поводу того, что ему не удалось его повидать, – на самом же деле он этому даже радовался. Полковник Сокджин перестал для него существовать. Он способен был думать лишь о полученном письме.