КНИГА 2 | ГЛАВА 12
На следующего утро Чимин проснулся с теми же мыслями и чувствами, с которыми лишь поздней ночью сомкнул глаза. По-прежнему он не мог оправиться от изумления. Думать о чем-то другом было совершенно невозможно. Неспособный взяться за какое-нибудь дело, он сразу после завтрака решил пойти на прогулку. Дойдя было до своей любимой аллеи и вспомнив, что мистер Намджун иногда заставал его там, он резко остановился и, вместо того чтобы войти в парк, повернул на окаймлявшую парк тропинку, которая увела его в сторону от проезжей дороги. Вскоре Чимин миновал одну из боковых калиток в ограде парка.
Он несколько раз прошёлся по тропинке туда и обратно и, очарованный прекрасным утром, остановился у калитки, заглянув в парк. За пять недель, проведенных им в Паджу, в природе совершилось немало изменений, и теперь с каждым днем все пышнее раскрывалась молодая листва на рано зазеленевших деревьях. Он хотел было зайти в парк поглубже, как вдруг заметил человека в прилегавшей к ограде группе деревьев. Он шел по направлению к нему. Боясь, как бы это не оказался мистер Ким, он быстро пошёл в противоположную сторону. Однако человек уже приблизился настолько, чтобы его заметить, и устремился к Чимину, назвав его по имени. Услышав оклик у себя за спиной, Чимин, хоть и узнал голос мистера Намджуна, ускорил шаги по направлению к калитке. Мистер Ким подошел туда одновременно с ним и, протянув ему письмо, которое он машинально взял, произнес надменно-спокойным тоном:
– Я давно брожу по парку в надежде встретиться с вами. Не окажете ли вы мне честь, прочитав это письмо?
Сказав это, он слегка поклонился, повернул в глубину парка и скоро исчез за деревьями.
Одолеваемый любопытством, хотя и не ожидая от письма ничего приятного, Чимин развернул пакет и, к еще большему удивлению, увидел, что письмо написано убористым почерком на двух листах почтовой бумаги. Целиком была исписана даже оборотная сторона листа, служившего конвертом. Продолжая медленно идти по аллее, он начал читать. Письмо было написано в Намсане в 8 часов утра и заключало в себе следующее:
"Сударь, получив это письмо, не тревожьтесь, – оно не содержит ни повторного выражения тех чувств, ни возобновления тех предложений, которые вызвали у Вас вчера столь сильное неудовольствие. Я пишу, не желая ни в малейшей степени задеть Вас или унизить самого себя упоминанием о намерениях, которые ради Вашего, да и моего, спокойствия должны быть забыты возможно скорее. Усилий, необходимых для написания и прочтения этого письма, можно было избежать, если бы не особенности моего характера, которые требовали, чтобы письмо все же было написано и прочтено. Вы должны поэтому простить мне вольность, с которой я прошу Вас уделить мне некоторое внимание. Я знаю, Ваши чувства будут восставать против этого, но я возлагаю надежды на Вашу справедливость.
Вы предъявили мне вчера два совершенно разного свойства и несопоставимых по тяжести обвинения. Первое заключалось в том, что я, не посчитавшись с чувствами мистера Пак Тэхёна и мистера Чон Чонгука, разлучил двух влюбленных, а второе – что, вопреки лежавшим на мне обязательствам, долгу чести и человечности, я подорвал благосостояние мистера Хосока и уничтожил его надежды на будущее. Намеренно и бесцеремонно пренебречь другом юности, признанным любимцем отца, молодым человеком, для которого единственным источником существования должен был стать церковный приход в моих владениях и который вырос с мыслью, что этот приход предназначен для него одного, было бы преступлением, по сравнению с которым разлучить двух молодых людей после нескольких недель взаимной симпатии представлялось бы сущей безделицей. Надеюсь, что, прочитав нижеследующее объяснение моих действий и их мотивов и учтя все обстоятельства, Вы в будущем не станете осуждать меня так сурово, как Вы это с легкостью сделали вчера вечером. Возможно, при изложении моих поступков мне придется, не щадя Ваших чувств, высказать собственные взгляды, за которые заранее прошу Вас меня простить. Я подчиняюсь необходимости, а потому дальнейшие сожаления по этому поводу лишены смысла.
Вскоре после нашего приезда в Пусан я, как и многие другие, стал замечать, что Чонгук предпочитает Вашего брата всем молодым омегам в местном обществе. Однако до самого бала в Одэсане мне не приходило в голову, что между ними может возникнуть серьезная привязанность. Мой друг и прежде влюблялся у меня на глазах. И только на этом балу, когда я имел честь танцевать с Вами, я из случайного замечания сэра Мина Пуонга впервые понял, что склонность Чона к мистер Паку породила всеобщие надежды на брак между ними. Сэр Пуонг говорил об этом, как о решенном деле, – нужно было, казалось, только назначить день свадьбы. С этой минуты я стал присматриваться к поведению моего друга. Только тогда я обнаружил, что его чувство к мистеру Паку намного превосходит все его прежние увлечения. Не менее внимательно я наблюдал за Вашим братом. Его манеры и поведение казались, как всегда, приветливыми, веселыми и непосредственными и не давали ни малейшего повода думать, что его сердце задето сколько-нибудь серьёзно. Приглядываясь к нему в течение всего вечера, я пришел к выводу, что мистер Пак охотно принимает ухаживания мистера Чона, но сам не питает к нему глубокого чувства. Коль скоро Ваши сведения говорят о другом, по-видимому, я ошибся. Вы знаете Вашего брата лучше, и поэтому так оно, вероятно, и есть. Вследствие моего ошибочного вывода я нанес Вашему брату душевную рану, и Ваше негодование представляется вполне обоснованным. Но я не хочу упустить возможность отчасти оправдаться, заметив, что Ваш брат удивительно хорошо владел собой и своим безмятежным видом позволяя самому проницательному наблюдателю считать, что, несмотря на мягкость характера, он обладает достаточно защищенным сердцем. Но смею утверждать, что мои наблюдения и выводы не часто зависят от моих желаний и опасений. И я решил, что сердце его свободно, вовсе не потому, что меня это больше устраивало. Такой вывод я сделал с беспристрастностью столь же искренней, каким было мое желание, чтобы он подтвердился. Доводы против предполагавшегося брака не ограничивались теми, которые я привел Вам вчера, говоря о страсти, преодолевшей их, когда дело коснулось меня самого. Неравенство происхождения для моего друга играло меньшую роль, чем для меня. Однако существовали и другие препятствия. Эти препятствия существуют и поныне. Они в равной степени относятся ко мне и к моему другу, но я на них попытался закрыть глаза, пользуясь тем, что в последнее время они не привлекали моего внимания. Об этих препятствиях я все же должен вкратце упомянуть. Низкое общественное положение Вашей родни со стороны папеньки значит весьма немного по сравнению с полным отсутствием такта, столь часто обнаруживаемым мистером Лином и Вашими тремя младшими братьями, а по временам даже Вашим отцом. Простите меня, мне тяжело наносить Вам еще одну обиду. Но, сожалея о слабостях Ваших близких и негодуя на меня за то, что я говорю о них в этом письме, постарайтесь утешить себя мыслью, что Вы сами, так же как Ваш старший брат, не заслуживаете ни малейшего упрека в том же роде и своим поведением постоянно свидетельствуете о присущем Вам вкусе и уме. Остается добавить, что все происшедшее в этот вечер в Одэсане позволило мне составить окончательное мнение о присутствовавших и побудило меня гораздо горячее, чем я готов был к этому прежде, предостеречь моего друга против столь неудачной, с моей точки зрения, женитьбы. На следующий день он уехал из Одэсана в Сеул, с тем чтобы, как Вы, несомненно, помните, вскоре вернуться.
Сейчас я должен Вам рассказать о моей роли в этой истории. Его братья были встревожены так же сильно, как и я. Совпадение наших взглядов выяснилось достаточно быстро. И в равной степени убежденные, что необходимость повлиять на мистера Чона требует от нас безотлагательных действий, мы вскоре решили последовать за ним в Сеул. Мы переехали в город, и там я постарался открыть своему другу глаза на все отрицательные стороны сделанного им выбора. Я обрисовал и подчеркнул их со всей серьезностью. Но хотя мои настояния и могли несколько пошатнуть его решимость и на какое-то время задержать осуществление его первоначальных намерений, я все же не думаю, чтобы они в конце концов предотвратили его женитьбу, если бы вслед за тем, – я решился на это без колебаний, – я не убедил Чона в безразличии к нему Вашего брата. Перед тем он был уверен, что он отвечает ему искренним чувством, хоть и не равным его собственному. Но мой друг обладает природной скромностью и доверяет моим суждениям больше, чем своим. Доказать ему, что он обманывается, было поэтому нетрудно. А как только он с этим согласился, убедить его не возвращаться в Пусан стало делом одной минуты. Я не могу осуждать себя за всё, что было мною совершено до этого времени. В этой истории я вспоминаю с неудовольствием лишь об одном своем поступке. Чтобы скрыть от Чонгука приезд в Сеул мистер Тэхёна, пришлось пойти на некоторую хитрость. О его приезде знали я и мистер Бэкхён. Сам он до сих пор не имеет об этом ни малейшего представления. Возможно, они могли бы встретиться без нежелательных последствий. Однако я боялся, что Чон еще недостаточно преодолел свое чувство и что оно вспыхнет в нем с новой силой, если он снова его увидит. Быть может, мне не следовало участвовать в этом обмане. Но дело сделано, притом из лучших побуждений. Я сказал по этому поводу все, и мне нечего добавить в свое оправдание. Если я и причинил боль Вашему брату, я допустил это не намеренно. И если мотивы, которыми я руководствовался, не покажутся Вам убедительными, я не вижу, почему я должен был их отвергнуть.
По поводу второго, более тяжкого обвинения, – в нанесении ущерба мистеру Хосоку, – я могу оправдаться, лишь рассказав Вам о его связях с нашей семьей. В чем именно он меня обвиняет, мне неизвестно. Но достоверность того, что я Вам сейчас сообщу, может быть подтверждена не одним свидетелем, в правдивости которых нельзя усомниться.
Мистер Хосок – сын уважаемого человека, который в течение многих лет управлял хозяйством поместья Гранд-парка и чье превосходное поведение при выполнении этих обязанностей, естественно, побудило моего отца позаботиться о вознаграждении. Свою доброту он обратил на Чон Хосока, который приходился ему крестником. Мой отец оплачивал его обучение сперва в школе, а затем в высшей школе. Помощь эта была особенно существенной, так как Хосок-старший, прозябавший в нужде из-за расточительности своего супруга, был не в состоянии вырастить сына образованным человеком. Мистер Ким-старший не только любил общество юноши, манеры которого всегда были подкупающими, но имел о нём самое высокое мнение и, надеясь, что он изберет духовную карьеру, хотел помочь его продвижению на этом поприще. Что касается меня самого, то прошло уже немало лет с тех пор, как я начал смотреть на него другими глазами. Порочные наклонности и отсутствие чувства долга, которые он всячески скрывал даже от лучших друзей, не могли ускользнуть от взора человека почти одинакового с ним возраста, к тому же имевшего, в отличие от моего отца, возможность наблюдать за Хосоком-младшим в минуты, когда тот становился самим собой. Сейчас я вынужден снова причинить Вам боль – не мне судить, насколько сильную. Но какими бы ни были чувства, которые Вы питаете к мистеру Хосоку, предположение об их характере не помешает мне раскрыть перед Вами его настоящий облик – напротив, оно еще больше меня к этому побуждает. Мой незабвенный отец скончался около пяти лет тому назад. Его привязанность к мистеру Хосоку оставалась до самого конца настолько сильной, что в своем завещании он особо уполномочивал меня позаботиться о будущем молодого человека, создав ему самые благоприятные условия на избранном им жизненном пути и предоставив ему, в случае если он станет священником, подходящий церковный приход сразу же, как только этот приход освободится. Кроме того, ему была завещана тысяча фунтов. Отец юноши не надолго пережил моего. Через полгода мистер Хосок написал мне о своем твердом решении отказаться от священнического сана. При этом он предполагал, что мне не покажется необоснованной его надежда получить компенсацию взамен ожидавшейся им привилегии, которую он тем самым утрачивал. По его словам, он возымел желание изучить юриспруденцию, а я, конечно, не мог не понять, что тысячи фунтов для этого недостаточно. Мне очень хотелось поверить искренности его намерений, хотя я не могу сказать, что это мне вполне удалось. Тем не менее я сразу согласился с его предложением, так как отлично понимал, насколько мистер Хосок не подходит для роли священника. Дело, таким образом, быстро уладилось: он отказывался от всякой помощи в духовной карьере, – даже в том случае, если бы в будущем у него возникла возможность такую помощь принять, – и получал взамен три тысячи фунтов. На этом, казалось бы, всякая связь между нами прерывалась. Я был о нем слишком плохого мнения, чтобы приглашать его в Гранд-парк или искать его общества в столице. Насколько я могу предполагать, он жил главным образом в Сеуле, однако изучение юриспруденции так и осталось для него только предлогом. Ничем более не сдерживаемый, он повел жизнь праздную и разгульную. На протяжении трех лет я почти ничего о нем не слышал. Но когда священник в ранее предназначавшемся для него приходе скончался, он написал мне письмо с просьбой оставить этот приход за ним. Как он сообщал, – и этому нетрудно было поверить, – он находился в самых стесненных обстоятельствах. Изучение юриспруденции ничего ему не дало, и, по его словам, он теперь твердо решил принять духовный сан, если я предоставлю ему приход – в последнем он нисколько не сомневался, так как хорошо знал, что мне не о ком больше заботиться и что я не мог забыть волю моего досточтимого родителя. Едва ли вы осудите меня за то, что я не выполнил его просьбы, так же как отверг все позднейшие подобные притязания. Его негодование было под стать его бедственному положению, и он нимало не стеснялся поносить меня перед окружающими, так же как выражать свои упреки мне самому. С этого времени всякое знакомство между нами было прекращено. Как протекала его жизнь – мне неизвестно. Но прошлым летом он снова неприятнейшим образом напомнил мне о своем существовании.
Здесь я должен коснуться обстоятельства, которое мне бы хотелось изгладить из собственной памяти. Лишь очень серьезный повод, побудивший меня написать Вам это письмо, служит причиной того, что я решился кому-то о нем поведать. Сказав это, я не сомневаюсь, что Вы навсегда сохраните его в тайне. Опека над моим братом, который моложе меня на десять лет, была разделена между мною и племянником моего папеньки, полковником Сокджином. Около года назад мы забрали брата из школы и устроили его сперва в Сеуле, а прошлым летом – вместе с присматривавшим за ним омегой – в Канныне. Там же, несомненно, со злым умыслом, поселился и мистер Хосок. Ибо, как впоследствии обнаружилось, мистер Янг, в характере которого мы жестоко обманулись, знал его еще в давние времена. При попустительстве этого омеги ему удалось настолько расположить к себе Тэёна, в нежном сердце которого сохранилась привязанность к нему, возникшая в его детские годы, что он вообразил себя влюбленным и согласился совершить с ним побег. В ту пору ему было всего пятнадцать лет – это может ему служить оправданием. Признав его легкомыслие, я счастлив добавить, что сведениями о готовившемся побеге обязан ему самому. Я приехал к нему неожиданно за день или за два до назначенного срока, и тогда Тэён, будучи не в силах огорчить и оскорбить брата, на которого смотрел почти как на отца, во всем мне признался. Что я при этом пережил и как поступил, вы легко можете себе представить. Забота о чувствах и добром имени брата не допускала открытого разоблачения. Но я сразу написал мистеру Хосоку, который незамедлительно покинул эти места. И, разумеется, я отказался от дальнейших услуг мистера Янга. Мистера Хосока, несомненно, прежде всего интересовало приданое брата, равное тридцати тысячам йен. Однако я не могу избавиться от мысли, что его сильно соблазняла также возможность выместить на мне свою злобу. Он отомстил бы мне, в самом деле, с лихвой. Такова, сударь, правдивая история всех отношений, связывающих нас с этим человеком. И если Вы хоть немного ей поверите, надеюсь, с этих пор Вы не будете меня обвинять в жестокости к мистеру Хосоку. Мне неизвестно, с помощью какого обмана он приобрел Ваше расположение, но, быть может, его успеху не следует удивляться. Не имея никаких сведений о каждом из нас, Вы не могли уличить его во лжи, а подозрительность – не в Вашей натуре.
Вам, пожалуй, покажется странным, что я не рассказал всего этого вчера вечером. Но в ту минуту я не настолько владел собой, чтобы решить – вправе ли я и должен ли раскрыть перед Вами все здесь изложенное. Достоверность моих слов может Вам подтвердить полковник Сокджин. Наше родство и полная взаимная откровенность, а тем более наша совместная опека над Тэёном неизбежно вводили его в курс всех событий. Если неприязнь ко мне обесценивает в Ваших глазах всякое мое слово, подобная причина не помешает Вам поверить моему кузену. И для того, чтобы Вы имели возможность его расспросить, я попытаюсь найти способ передать Вам это письмо в течение сегодняшнего утра. Я добавляю к этому только: да благословит Вас Господь!
Ким Намджун"