Гордость и предубеждение

Когда они ушли, Чимин, как бы желая еще больше настроить себя против мистера Кима, стал перечитывать полученные им в Паджу письма Тэхёна. В них не было прямых жалоб. Брат не вспоминал о недавних событиях и ничего не говорил о своих теперешних переживаниях. Но любое письмо, почти любая строка свидетельствовали об исчезновении обычной для прежних писем Тэхёна жизнерадостности, которая была так свойственна царившему в его душе миру и расположению к людям. Каждую проникнутую печалью фразу Чимин замечал теперь гораздо явственнее, чем при первом чтении. Бесстыдная похвальба мистера Кима столь успешным вмешательством в чужую судьбу позволила ему еще острее осознать глубину горя, пережитого его бедным братом. И ему искренне хотелось, чтобы оставшиеся до его отъезда два дня миновали возможно скорее. То, что через две недели ему предстояло снова встретиться с Тэхёном и при этом предпринять для восстановления его душевного спокойствия всё, к чему способна истинная привязанность, было единственно приятной стороной его размышлений.

При мысли об отъезде из Паджу мистера Кима он не мог не вспомнить, что вместе с ним Паджу должен покинуть и его кузен. Но полковник Сокджин достаточно ясно намекнул ему на отсутствие каких-либо серьезных намерений с его стороны. И, как бы ни было ему приятно его общество, он вовсе не собирался расстраиваться по поводу предстоящей разлуки.

Именно тогда, когда Чимин вполне уяснил для себя это обстоятельство, он вдруг услышал звонок колокольчика. Подумав, что неожиданный посетитель – сам полковник Сокджин, который однажды примерно в этот же час уже навещал их и мог зайти снова, чтобы справиться о его здоровье, Чимин почувствовал легкое волнение. Но его предположение рассеялось и мысли приняли другой оборот, когда, к величайшему изумлению, он увидел вошедшего в комнату мистера Намджуна. Гость сразу же осведомился о его недомогании и объяснил свой визит желанием удостовериться, что его самочувствие улучшилось. Он ответил с холодной учтивостью. Он немного посидел, затем встал и начал расхаживать по комнате. Чимин была озадачен, но ничего не говорил. После нескольких минут молчания он стремительно подошел к нему и сказал:

– Вся моя борьба была тщетной! Ничего не выходит. Я не в силах справиться со своим чувством. Знайте же, что я вами бесконечно очарован и что я вас люблю!

Невозможно описать, как его слова ошеломили Чимина. Растерянный и покрасневший, он смотрел на него и молчал. И, обнадеженный его молчанием, Намджун поторопился рассказать ему обо всем, что пережил за последнее время, и что так волновало его в эту минуту. Он говорил с необыкновенным жаром. Но в его словах был слышен не только голос сердца: страстная любовь звучала в них не сильнее, чем уязвленная гордость. Его взволнованные рассуждения о существовавшем между ними неравенстве, об ущербе, который он наносил своему имени, и о семейных предрассудках, до сих пор мешавших ему открыть свои чувства, убедительно подтверждали силу его страсти, но едва ли способствовали успеху его признания.

Несмотря на глубокую неприязнь к мистеру Киму, Чимин не мог не понимать, насколько лестна для него любовь подобного человека. И, ни на секунду не утратив этой неприязни, он вначале даже размышлял о нём с некоторым сочувствием, понимая, как сильно он будет расстроен его ответом. Однако его дальнейшие рассуждения настолько его возмутили, что гнев вытеснил в его душе всякую жалость. Решив все же совладать со своим порывом, он готовился ответить ему, когда он закончит, возможно спокойнее. В заключение он выразил надежду, что согласие мистера Пака принять его руку вознаградит его за все муки страсти, которые он столь тщетно стремился подавить в своем сердце. То, что он может ответить отказом, явно не приходило ему в голову. И, объясняя, с каким волнением он ждет его приговора, Намджун всем своим видом показывал, насколько он уверен, что ответ его будет благоприятным. Все это могло вызвать в душе Чимина только еще большее возмущение. И как только он замолчал, он, вспыхнув, сказал:

– Чувство, которое вы питаете, независимо от того – разделяется оно человеком, к которому оно обращено, или нет, – свойственно, я полагаю, принимать с благодарностью. Благодарность присуща природе человека, и, если бы я его испытывал, я бы вам сейчас это выразил. Но я его не испытываю. Я никогда не искал вашего расположения, и оно возникло вопреки моей воле. Мне жаль причинять боль кому бы то ни было. Если я его совершенно нечаянно вызвал, надеюсь, она не окажется продолжительной. Соображения, которые, по вашим словам, так долго мешали вам уступить вашей склонности, без труда помогут вам преодолеть его после этого объяснения.

Мистер Ким, облокотясь на камин, пристально смотрел на Чимина. Его слова изумили его и привели в негодование. Лицо его побледнело, и каждая черта выдавала крайнее замешательство. Он старался сохранить внешнее спокойствие и не произнёс ни слова, пока не почувствовал, что способен взять себя в руки. Возникшая пауза показалась Чимину мучительной. Наконец он сказал нарочито сдержанным тоном:

– И этим исчерпывается ответ, который я имею честь от вас получить? Пожалуй, я мог бы знать причину, по которой вы не попытались облечь свой отказ по меньшей мере в учтивую форму? Впрочем, это не имеет значения!

– С таким же правом я мог бы спросить, – ответил он, – о причине, по которой вы объявили, – с явным намерением меня оскорбить и унизить, – что любите меня вопреки своей воле, своему рассудку и даже всем своим склонностям! Не служит ли это для меня некоторым оправданием, если я и в самом деле был с вами недостаточно любезен? Но у меня были и другие поводы. И вы о них знаете. Если бы даже против вас не восставали все мои чувства, если бы я относился к вам безразлично или даже был к вам расположен – неужели какие-нибудь соображения могли бы склонить меня принять руку человека, который явился причиной несчастья, быть может непоправимого, моему любимому брату?

При этих его словах мистер Намджун изменился в лице. Но овладевшее им волнение скоро прошло, и он слушал Чимина, не пытаясь его перебить, в то время как он продолжал:

– У меня есть все основания составить о вас дурное мнение. Ваше злонамеренное и неблагородное вмешательство, которое привело к разрыву между мистером Чоном и моим братом, не может быть оправдано никакими мотивами. Вы не станете, вы не посмеете отрицать, что являетесь главной, если не единственной причиной разрыва. Мистер Чонгук заслужил из-за него обвинение в ветрености и непостоянстве, а Тэхён – насмешку над неоправдавшимися надеждами. И они оба не могли не почувствовать себя глубоко несчастными.

Он остановился и с возмущением заметил, что он его слушает, вовсе не обнаруживая сожаления о случившемся. Напротив, он даже смотрел на него с усмешкой напускного недоверия.

– Можете ли вы утверждать, что это – не дело ваших рук? – повторил он.

Его ответ был нарочито спокойным:

– Я не намерен отрицать, что в пределах моих возможностей сделал все, чтобы отдалить моего друга от вашего брата, или что я доволен успехом моих усилий. О Чоне я позаботился лучше, чем о самом себе.

Чимин сделал вид, что это любезное замечание прошло мимо его ушей. Но смысл его не ускользнул от его внимания и едва ли мог сколько-нибудь умерить его гнев.

– Но моя неприязнь к вам, – продолжал он, – основывается не только на этом происшествии. Мое мнение о вас сложилось гораздо раньше. Ваш характер раскрылся передо мной из рассказа, который я много месяцев назад услышал от мистера Хосока. Что вы можете сказать по этому поводу? Каким дружеским участием вы оправдаетесь в этом случае? Или чьим неправильным толкованием ваших поступков вы попробуете прикрыться?

– Вы весьма близко к сердцу принимаете судьбу этого джентльмена, – вспыхнув, заметил Намджун уже менее сдержанным тоном.

– Может ли остаться равнодушным тот, кому сделались известны его утраты?

– Его утраты? – с презрением повторил Ким. – Что ж, его утраты и в самом деле велики.

– И в этом виновны вы! – с жаром воскликнул Чимин. – Вы довели его до нищеты – да, это можно назвать нищетой! Вы, и никто другой, лишили его тех благ, на которые он был вправе рассчитывать. Вы отняли у него лучшие годы жизни и ту независимость, которая принадлежала ему по праву и по заслугам. Все это – дело ваших рук! И при этом вы еще позволяете себе посмеиваться над его участью?!

– Ах, вот как вы судите обо мне! – воскликнул Намджун, быстро шагая из угла в угол. – Вот что вы обо мне думаете! Благодарю за откровенность. Судить по-вашему – я и впрямь кругом виноват. Но, быть может, – сказал он, останавливаясь и поглядев на него в упор, – мои прегрешения были бы прощены, не задень вашу гордость мое признание в сомнениях и внутренней борьбе, которые мешали мне уступить моим чувствам? Не мог ли я избежать столь тяжких обвинений, если бы предусмотрительно от вас это скрыл? Если бы я вам польстил, заверив в своей всепоглощающей страсти, которую бы не омрачали противоречия, доводы рассудка или светские условности? Но притворство мне отвратительно. Я не стыжусь чувств, о которых вам рассказал. Они естественны и оправданны. Могли ли вы ждать, что мне будет приятен круг людей, в котором вы постоянно находитесь? Или что я стану себя поздравлять, вступая в родство с теми, кто находится столь ниже меня на общественной лестнице?

Возмущение Чимина росло с каждой минутой. Однако, отвечая ему, он всячески старался сохранить внешнее спокойствие.

– Вы глубоко заблуждаетесь, мистер Намджун, думая, что на мой ответ повлияла манера вашего объяснения. Она лишь избавила меня от сочувствия, которое мне пришлось бы к вам испытывать, если бы вы вели себя так, как подобает благородному человеку.

Он заметил, как альфа вздрогнул при этих словах. Но он промолчал, и Чимин продолжил:

– В какой бы манере вы ни сделали мне предложение, я все равно не мог бы его принять.

На лице его снова было написано удивление. И пока он говорил, альфа смотрел на него со смешанным выражением недоверия и растерянности.

– С самого начала я бы мог сказать: с первой минуты нашего знакомства ваше поведение дало мне достаточно доказательств вашей заносчивости, высокомерия и полного пренебрежения к чувствам тех, кто вас окружает. Моя неприязнь к вам зародилась еще тогда. Но под действием позднейших событий она стала непреодолимой. И не прошло месяца после нашей встречи, как я уже ясно понял, что из всех людей в мире вы меньше всего можете стать моим мужем.

– Вы сказали вполне достаточно, сударь. Я понимаю ваши чувства, и мне остается лишь устыдиться своих собственных. Простите, что отнял у вас столько времени, и примите мои искренние пожелания здоровья и благополучия.

С этими словами Ким Намджун покинул комнату, и в следующее мгновение Чимин услышал, как он открыл входную дверь и вышел из дома. Все его чувства находились в крайнем смятении. Не имея больше сил сдерживать себя, он сел в кресло и полчаса, совершенно обессиленный, заливался слезами. Снова и снова перебирал он в памяти подробности только что происшедшей сцены. И его удивление непрерывно возрастало. Ему сделал предложение мистер Ким! Мистер Ким влюблен в него в течение многих месяцев! Влюблен настолько, что решился просить его руки, вопреки всем препятствиям, из-за которых он расстроил женитьбу Чонгука на Тэхёна и которые имели по меньшей мере то же значение для него самого! Все это казалось невероятным. Сделаться невольным предметом столь сильной привязанности было, конечно, весьма лестно. Но гордость, страшная гордость мистера Кима, его бесстыдная похвальба своим вмешательством в судьбу Тэхёна, непростительная уверенность, что он при этом поступил правильно, бесчувственная манера, с какой он говорил о Хосоке, и его жестокость по отношению к этому молодому человеку, которую он даже не пытался опровергнуть, – все это быстро подавило в его душе всякое сочувствие, на мгновение вызванное в нём мыслью о его любви.

Чимин еще продолжал лихорадочно размышлять о случившемся, когда шум подъехавшего экипажа напомнил ему, что его может увидеть Юнги, и заставил поскорее уйти в свою комнату.