Веберы. Достояние

Владимир стоял напротив Воскресенской церкви Смоленского кладбища. В руке он держал два цветка белых роз с бархатистыми лепестками, на свету казавшимися прозрачными. Позднее утро, ясное и солнечное, отпечаталось мрачностью. Хотелось верить, что таким образом провод души в мир иной будет сопровожден покоем, нежели если бы шел дождь. Процедура отпевания прошла без него. Гроб выносили закрытый по известным причинам, через главный вход храма, вслед нему шли присутствующие. Наблюдая за процессией, сопровождающейся шелестом ветра в высаженных вдоль тропы молодых деревьях и еле слышной музыкой траурного музыканта, Владимир поджал губы, отводя черные волосы с лица, дрожащей рукой поправил черную рубашку и последовал за людьми в сторону, куда уносили гроб с телом.

Дрожали руки, болели глаза от жгучих слёз. Владимир смотрел на лица присутствующих, болезненно перенося эмоции каждого на себя, не задумываясь. Место выбрали на окраине кладбища, недалеко от входа, на просторной площади с живописным видом — вдалеке возвышался золотой шпиль храма, чуть прикрытый легкими ветвями ивы. Зайдя за калитку, Вебер зажмурился — то ли от её громкого скрипа, похожего на визг плачущего ребёнка, то ли от вида подготовленной могилы. Солнце зашло за облака, и Владимир, открыв глаза, увидел подле себя стоящих вокруг немногочисленных людей, пришедших проститься. Он видел мать Николая, бледную от расстройства и слёз, держащую мужа за руку, его отца, сквозь невозмутимость которого просачивалась вселенская скорбь. Илья Павлович поддерживал супругу, гладил её по руке, но сам, склонив голову, периодически закрывал глаза. Старший брат Николая, Иван, молчал, смотря в землю, точно не имеет к происходящему отношения, но его боль также читалась по лицу. Сестра Светлана плакала, закрывая лицо платком, окруженная другими родственниками. Владимир молча смотрел за тем, как гроб погружают в землю, как на него скатывается песок, и он медленно темнеет.

В душе перебирали самые острые ножи с каждым новым звуком врезающейся в землю лопаты. Сквозь гнетущий и громкий внутренний неразборчивый голос, разрушающий Вебера сильнее, он уловил вновь скрипящую калитку. Поодаль от себя он увидел Зайцева и Юровского, обративших к нему одновременно сочувственные взгляды. Как только рука Александра коснулась плеча Владимира, самоконтроль испарился, и Вебер, опустив голову, закрыл рот рукой.

Зайцев, из-за своих чувств, бушующих с прежними оборотами, поддерживал Владимира без слов, приобнимая и позволяя уткнуться в своё плечо, но Вебер всеми силами старался унять слёзы. Ян же, сложив руки перед собой, милосердно посетовал: — Исходя из специфики нашей профессии, тяжело, наблюдая за множеством смертей, выдавливать из себя и так до болезненного знакомые эмоции, но это не отменяет их присутствия. — Юровский обратился к церкви, стоящей в отдалении, и покрестился, склоняясь. Александр отвел с трепетом взгляд, а Владимир, всхлипнув глухо, промолчал.

Гроб закрывался землёй, нагретой под солнцем. Процессия окружала могилу, смотрела на крест, сжимала цветы. Родители стояли чуть дальше, набираясь сил. Их и застали молодые люди, чтобы выразить свои соболезнования. Они кивали, хотя сил не хватало. Мать выглядела до ужаса ослабевшей, потому её кивки были больше похожи на редкие судороги. Окликнув сына, Илья Павлович попросил Ивана отвести мать на скамейку и дать ей воды, а сам обратился к господам.

— Меня зовут Александр Зайцев, я заместитель начальника Четвертого отделения, являюсь главным следователем по делу об убийстве Вашего сына. — Александр поклонился, Илья пожал ему руку, узнав его по имени, Зайцев продолжил: — Это Ян Юровский, глава отдела криминалистики.

— Я не виделся с младшим сыном два года, поэтому совершенно не знаю, что могло произойти. Он всегда был достаточно скрытен… — завел Хорошев-старший, говоря негромко и басом, — Я, несмотря на всё, продолжаю верить в нашу неплохую сыскную полицию, особенно в Петербурге, надеюсь, дело быстро раскроют, и убийца моего сына ответит за свой поступок… Наслышан о Четвертом отделении, ещё со времен дела поджигателей, и о вашем начальнике, что задержал их главаря.

На это отозвался Владимир: — Это мой старший брат, и он тоже занимается этим делом. — Старался успокоить, правда, не понятно, Илью Павловича или себя.

Александр кивнул на слова Вебера и обещал, что полиция приложит все усилия для поимки преступника. Илья Павлович, поблагодарив их кротко, кивнул и отошел в сторону. Обратившись к могильному холму, быстро выросшему на месте, где ещё пять минут назад стоял гроб, Владимир увидел людей, складывающих цветы в центр, посмотрел на свои и замер так на минуту.

Владимир подошел к могиле последним. Глядя на крест, он дрожащей рукой возложил цветы и, обхватив борта куртки, остановился, проживая каждый миг нахождения здесь. В его голове пронеслось: «Это конец» — тело ушло под землю, душа, по вере христиан — на небеса, и можно было только надеяться на их вечный покой. Теперь тут, под ветвями ивы и ласковыми лучами солнца, покоился его друг. Слёзы текли по щекам, падая в ещё горячую землю. Она скоро остынет, это место зарастет травой, может быть, полевыми цветами, её зальёт осенний дождь, засыпет декабрьский снегопад. Пройдут дни, месяца, года, и неизменно здесь, под отдаленный звон колокола собора будет стоять крест с именем и датой смерти. Человек, лишенный жизни, юный и процветающий, ушёл навсегда. Владимир смотрел в землю и не слышал ничего, кроме биения своего сердца.

***

Закатное солнце медленно покрывало глубины улиц, проспектов, проникало в окна домов, просачивалось сквозь плотные кроны деревьев. В Петербурге их было немного, кроме парков и скверов императорских угодий. Столица была наполнена людьми и техникой. Владимир вслушивался в этот шум: перепутанные голоса незнакомцев, треск раскрывающихся дверей, шагающие фривольно лошади с каретами вдоль Смоленки, грохот трамвайных вагонов, нечасто сменяющих друг друга и укатывающихся вдаль, к Николаевскому мосту. Вебер шел по многочисленным линиям Васильевского острова, стараясь отгонять прочие мысли и просто внимал шуму города, его повседневной жизни, словно ничего не происходит. Он не прикидывал маршрута, Васильевский остров знал плохо, поэтому просто шел вперед, повинуясь каждому повороту. И так до самого вечера, покуда ноги не стали ныть, а на горизонте не появилась трамвайная остановка.

Владимир, опустившись на скамейку, распустил небольшой хвостик, собранный из отросших волос, запустил в них руку и долго смотрел в землю. Луч солнца, тянущийся с перспективы улицы, перекрыл последний трамвай. Из вагона вышло три господина, они же флегматично прошли мимо, придерживая свои сумки. Владимир плавно поднял голову, рассматривая вагон — очищенные красные стенки, скрипящий реостат и еле захлопывающиеся двери. Дрогнув через полминуты стоянки, трамвай сошел с места, продолжая свой путь, уже пустой, гораздо ленивее, забавно покачиваясь. Закинув ногу на ногу, Владимир стал смотреть ему вслед, долго моргая, не всегда единовременно.

День тянулся долго, вечер — ещё дольше. Не имея понятия даже, который час, Владимир созерцал над живописной картиной города, не имея на душе ничего красочного и приятного. Яд траура поглощал его сердце, и как бы оно не отплёвывалось — становилось лишь больнее. Оставшись один со своими мыслями и чувствами, Владимир медленно терялся, вернуть в сознание его могло лишь присутствие кого-то знакомого. Его молчаливую прострацию быстро прервали приглушенные шаги патрульных полицейских, а вслед им знакомый, довольно громкий и недовольный голос Яна Юровского:

— Мы тоже полиция! — Возмущался штабс-капитан, взмахивая руками, — Идут, а из какого они отделения?

Зайцев, завидев на подходе к остановке Владимира, ударил Яна по плечу, предлагая тем самым угомониться, поправил галстук и, подойдя к скамейке, обратился к Веберу ласково, в своей манере: — Вов, половина девятого. Не думаешь, что Марк волноваться будет?

Владимир только закивал, не имея на этот счет никаких мыслей, даже как-то оправдаться перед старшими товарищами у него не было сил. Однако, он не был к ним безразличен, наоборот, смотрел на них глазами, говорившими всё за себя. Ян, посмотрев на обоих, пребывающих не в самом лучшем расположении духа, отряхнул руки и, чуть пройдя вперед, сел справа от Владимира, спросив прямо: — Тебе нужно наше присутствие? — На что Вебер, вздохнув, снова закивал. Зайцев, расправив волосы, сел слева.

Окруженный знакомыми людьми, Владимир чувствовал себя легче. Глянув на Яна, он указал на его импровизированный бушлат со знаками отличия, погонами, на что Юровский объяснил: — Вызвали на контроль патрульной проверки, что-то из магазина на Малом проспекте пропало. Дернули зря, но пришлось в этом ехать. Я из полиции старой школы, не могу в штатском, как эти двое, щеголять. — Он хитро выгнул бровь, поглядев на Александра.

Зайцев ему ничего не ответил, только слегка закатил глаза, усмехаясь. Владимир же, долго не акцентируя на этом внимания, сказал с сожалением и остервенением: — Мне не нравится эта закономерность. — Полицейские недоуменно посмотрели на него, — Оба моих друга погибли двадцать первого числа, с разницей в два года и два месяца.

Пока суеверный Ян, услышав это, стал вспоминать, что может означать двойка, фигурирующая в жизни человека, Александр был более прагматичен: — А у твоего брата день рождения тоже двадцать первого числа, это причислишь? — Понимая, что ирония здесь неуместна, — Ты просто себя накручиваешь.

— Может, это знак? — Коснулся Владимир, — Знак не возвращаться в эту чертову Академию? Николай был прав, на ней свет клином не сошелся. Тем более, приятель сказал мне, что ректором туда пробивается наш председатель общества, Кудин, так что туда дорога мне, похоже, точно закрыта.

— А Николай не вступил в биологическое общество? — Спросил Зайцев.

— Нет, — Владимир подобрал руки к телу, — ещё в самом начале, в десятом году, я предлагал ему, на что получил категорический отказ, без каких-либо объяснений. — Обратившись к Александру за реакцией, он увидел только флегматичную задумчивость.

— Подожди, я так и понять не могу. — Вдруг залепетал Юровский, жестикулируя, — В чем состоял ваш с ним спор, из-за которого тебя поперли? Я в курсе, что он человек скандальный, но что такого? В подробностях?

Выдохнув отрешенно, Владимир попытался объяснить: — Я предъявил ему за его излишнюю коммерциализацию науки, что мы сейчас работаем только чтобы заработать деньги. А дальше спор коснулся всего, даже всё той же религии, к которой у меня вообще много вопросов. Как её можно вообще учитывать в научной среде? А когда я попросил его научные работы показать, дипломы и так далее, он обозвал меня малолеткой, что собирается его поучать, и выставил вопрос на голосование мгновенно! — Вебер нахохлился обиженно.

— Да, — протянул Ян, — обидеть человека науки может сполна только такой же человек науки.

— Да я тебя умоляю, какой он учёный? — Воскликнул Владимир, — Взялся в обществе из неоткуда, а сам даже ни одно научное обсуждение поддержать не может, всё время сидит в сторонке, высокомерно поглядывая на остальных. Я уверен, его поставили сверху, и в ректоры он сейчас бьется тоже с санкциями министерства. Он глуп в биохимии, но как подхалим — цены ему нет.

— Смотря какого министерства, — заговорил Зайцев, — вы в курсе, что он вообще до января этого года в министерстве иностранных дел трудился?

Владимир хлопнул себя по коленям, указывая на Александра в подтверждение своих слов, а Ян поинтересовался: — А ты откуда знаешь?

— С декабря мы с Марком просматривали все коррупционные схемы, основанные на реальных делах, строили что-то вроде пособия для следственных групп, как поступать в той или иной ситуации, что предпринять. И в начале января Марк обнаружил в ходе этих исследований, что на месье председателе вашем висит как минимум пять поводов, по которым его можно притянуть в финансовом разделе кодекса. Провел расследование, по итогам которого Кудина со скандалом уволили из министерства и конфисковали его коммерческое имущество в городе.

— Слушай, Вов, — Юровский оживился, — а не может быть, что Кудин к тебе так тепло отнесся именно из-за этой ситуации? Потому что ты брат Марка?

Растерянно осмотрев обоих, Вебер нахмурился, вспоминая: — Он и объявился в обществе где-то в конце января… Помните, день, когда Марк первый раз приехал в отделение после ранения? Я гулял по набережной, дошел до Прачечного переулка и увидел там Кудина со свитой. Они громко разговаривали, упомянули меня, а про Марка сказали, что высшему свету было бы лучше без него.

Ощущая примерно то же самое, что было по пути из больницы несколько дней назад, Зайцев вторил этим воспоминаниям: — Убрать Марка? — Но тут же был перебит восклицанием Яна, не выражающим ничего, кроме матов.

— А на кого ты ругался вот только что? — Вдруг вспомнил Владимир, обратившись к Яну, — Перед тем, как подойти сюда?

— Это? — Ян указал рукой в сторону проспекта, — Да вообще не понял, кто это, Саня тоже. Придрались за бушлат, потребовали документы, а как только увидели у него (он показал, естественно, на Зайцева) в должности заместителя начальника отделения, собрались и поспешили ретироваться, хотя самомнения было выше крыши. Парни с красными погонами, я в жизни таких у нас не видел. А им спрашиваешь — ноль реакции!

Владимир опешил моментально: — Красные погоны? Когда я ездил в Академию первый раз, получается, пятнадцатого, и на ночь остался у Николая, я пришел к Измайловскому, и он был перекрыт, и там стояли солдаты, что меня остановили, как раз с такими погонами.

— Пятнадцатого поступило ложное сообщение, что Академию заминировали, — пояснил Александр, — они тебя не пропустили?

— Потому что у меня украли документы. — Прошла секунда, в которую Владимир изобразил крайнее недоумение, — Но потом… когда я уходил из дома Николая утром, я нашел свои документы. Они лежали на тротуаре, в папке, где помимо них ещё была медная монета без номинала и карточка, пропитанная нашатырным спиртом.

Ян попросил дать показания — всё-таки, дело об убийстве Хорошева требовало свидетельских показаний всех, кто с ним контактировал в последние его дни, а также привезти с собой улики — монету и карту, на что Владимир любезно согласился, ещё не до конца понимая, что это может значить. Ян оговорился, что сейчас нужны любые улики, особенно такого вопиющего случая кражи и моментального возвращения пропажи. Зайцев добродушно посетовал, что теперь по уликам в отделении есть палочка-выручалочка — Амир. Юровский поддержал, сообщая, что поручил ему составить фоторобот и приметы пропавшего Бориса Глебова. Александр спросил о его отце, на что Ян ответил, что князь наверняка остался непреклонен и сам отправился к Марку.

— Странно, парень окончил Естественную Академию, живет в достатке, ему не надо, как Хорошеву, пахать на подработках, чтобы содержать себя, отец его любит… Что могло повлечь побег? — Рассуждал Александр, — Вов, ты же знаешь его?

— Как сына друга отца, да, — Владимир насторожился, — а как однокурсника в Академии, я первый раз слышу.

Зайцев удивленно подвел, что они, по идее должны быть одногодками, ведь Борис окончил Академию в этом году, на что Вебер только развел руками. Александр отвлекся, решив спросить: о чем разговаривал Владимир в свою единственную очную встречу с Николаем? Владимир прикусил язык задумчиво, напомнил лишь о словах Николая про вынуждение пить успокоительные таблетки, для наглядности указывая на внешний карман своей барсетки.

— Ты видел, когда мы его от малолеток отбили, у него как будто нервный тик был. — Владимир наклонился в сторону Александра, но быстро отстранился. Зайцев, ударив себя по ноге, откинулся на спинку лавки.

— Да! Я вспомнил, что забыл включить в дело Хорошева медкарту. — Тревогу поручика перебил Ян, с улыбкой заявляя, что по возвращении в отделение Зайцев захочет расцеловать Амира — последний доставил медкарту в отделение и прикрепил к делу. Александр обескураженно приставил руку ко лбу, восклицая: — Это нам за все страдания, наверное? Вселенная решила смиловаться. — Юровский лишь посмеялся и предложил поехать в отделение.

Владимир остановил их, погрузившись в воспоминания о том вечере, он спросил у Зайцева куда делись те парни — Александр ответил, что скрылись они на Петербургской стороне, перепрыгнув через Троицкий мост.

— Я заметил, что у одного из-под куртки торчала тельняшка. — Заключил Вебер вполне уверенно, на что Зайцев замер в изумлении, старательно восстанавливая хронологию событий в голове: свистел ветер, шумели гидравлические системы моста, и в моменте пронеслось ясно — как один из юношей обернулся, проверяя погоню. Маска закрывала его лицо лишь до носа, но то, что пропечаталось в памяти — явный шрам, идущий косо через глаз.

— А можно было об этом раньше вспомнить? — Несерьёзно ругался Ян, поднимаясь со скамейки, — У нас ещё целый вечер, чтобы всё это собрать в деле, и избиение, и всё, его же мог убить кто-то из этих двоих? Хорошо, двое подозреваемых у нас уже есть, осталось их узнать. Поехали в отделение. А ты (обратился он к Владимиру без злобы) поезжай домой, брат волнуется.

Пожав обоим руки, Владимир тоже встал со скамейки, провожая товарищей взглядом, оглядываясь по сторонам в поисках извозчика, параллельно ища деньги в сумке.

***

Ворвавшись в отделение, полицейские подметили неестественную данному часу тишину и приглушенность света. По дороге к архиву они наткнулись на встревоженного Амира с закономерным вопросом: — Где все?

— Господин полицмейстер отдал приказ об усилении патрулирования города, весь офицерский штаб должен был приступить. — Объяснил Исаев, — Я как бы за старшего, потому что все остальные были вызваны.

Похлопав Амира по плечу, Зайцев посмотрел на наручные часы и, поблагодарив унтер-офицера, отправил его на подмогу остальным. Амир повинно удалился, выхватывая с вахты удостоверение и табельное оружие. Переполох вызвал у следователей легкую тревогу — подобная мобилизация сил гражданской охраны могла означать только весьма критическую ситуацию, самым ярким примером была угроза внешней интервенции, но тогда бы в городе была армия? — На практике регулярная армия не всегда находилась в столице, поэтому удар падал на её полицию. Выдохнув, Александр постарался успокоиться и, взяв из ближайшего архива дело, приступил к нему.

Распахнув на столе медкарту, Зайцев наспех вчитался в каждую строчку, видя неимоверно тревожные записи медиков — подняв документы, он заметил под ними составленные Амиром характеристики Хорошева, выдохнул, но ненадолго — тишину кабинета разорвал оглушительный звонок телефона.