Веберы. Достояние

По прошествии четырех дней в положении жизни ничего, практически ни коим образом не поменялось. Пока полиция занималась поимкой преступников и разгребала насущные вопросы, в министерствах шла постоянная работа на благо народа, Марк находился дома, под постоянным наблюдением и контролем, в частности от брата. Владимир, находясь в трауре, старался всё свободное время посвящать больному Марку, но оба понимали, что общее настроение за занятными разговорами и уборкой было не скрыть. Марк с тяжестью на душе переносил своё заключение, и отягощало это состояние Владимира — видеть его взгляд, промоченный слезами, пустое превозмогание без эмоций и лишнего привлечения внимания — вот что было для Марка хуже всего.

Владимир боролся с трагичными мыслями, но всё вновь сводилось к тому, что всех близких друзей его забрала смерть. Друзей, которых он сам нашел, имел схожие интересы, и доверял им. Благодаря своей психической нестабильности, ему казалось, что он проклят — сначала родители, потом друзья. Поэтому за брата он держался крепко-крепко, даже не осознанно, но это был его самый близкий человек, забота о нём Владимира немного приводила в чувства.

Но наступил день, который был указан в письме — двадцать шестое июня. Владимир, сжимая в руках послание, зашел в комнату к брату, не окликая его. Марк сам его заметил, закрывая книгу и кладя её себе на колени, уже подозревая тон разговора.

— Сегодня похороны. — Владимир оперся на изножье дивана и склонил голову, — Я собираюсь поехать.

Марк сдержал сочувственное выражение лица и кивнул, с опаской глядя на брата, с ужасом предвкушая каждую следующую секунду, в одной из которых на глазах вновь выступят слезы. Но Владимир держался, прошел дальше, сел на скамейку возле дивана и заговорил: — Я не видел похорон ни одного близкого мне человека, то их не было вообще, то ли по каким-то иным причинам. Как бы не было больно, хочется по-нормальному проститься с человеком, в конце концов, ничего вернуть уже нельзя.

Всё ещё придерживаясь молчаливого согласия, Марк волновался сказать что-то не то, особенно в этой теме. В первую очередь, потому что похороны отца прошли быстро, в закрытом порядке. На них был Марк, на следующий день после своего двадцать третьего дня рождения. Владимир в тот день остался дома, и Марка терзала совесть за это, особенно после того, что он говорил сегодня. Соглашаясь без раздумий отпустить Владимира, Марк подхватил его за руку в знак поддержки. Владимир обратил к брату безутешный, скорбный взгляд.

Несмотря на столь удрученную насыщенность дня, погода в Красном Селе выдалась солнечной, и лишь редкие летние облака проплывали по голубому небу. С улицы пахло пыльцой цветущей берёзы, горели под солнцем цветки лилейников и иссопа в саду. Глухой прилив с озера перемежался с чириканьем разнообразных птиц, собравшихся на густых ветвях ясеней и клёнов. Шумел теплый ветер, уносящий дожди и грозы, хотя в такую пору Петербург не гнушается порадовать жителей грибным дождиком и яркой радугой.

От наблюдений за всеми прелестями лета из окна, болеть Марку было ещё более досадно. В первом часу дня его навестил врач из Петербурга, господин Август Филиппович Бомонт, потомственный хирург в пятом поколении. Их семья часто лечила самых важных господ столицы, а дед нынешнего старшего Бомонта был даже лекарем при дворе Императора. К Августу обращалась ещё мать Марка, он же занимался им, когда сам Марк чуть не умер при рождении, потому доверие семьи к этому специалисту было вполне оправданное.

Проведя подробнейший осмотр, проверив рефлексы и самочувствие, Август долго смотрел на Марка, точно вытягивая из его головы всё то, что он мог скрыть во время опроса. Вебер неуютно поежился, но молчал, ожидая врача. В итоге Бомонт сказал: — В принципе, как и ожидалось. Организм у тебя молодой, физически подкованный. Ты очень быстро восстанавливаешься. Швы потихоньку сходят, я запишу в показаниях к лечению вашему местному врачу, что уже через пару дней их можно будет снять и разрабатывать мышцы в щадящем режиме где-то недели две.

— А когда можно будет начать ходить? Я уже не выношу лежать в постели. — Марк расправил челку, с неудовольствием подмечая и её далеко не самый свежий вид.

Сощурив глаза так, что зрачки уместились в маленьких стеклах пенсне, Август подозрительно щелкнул карандашом по своей тетради и спросил: — Как болевые ощущения в ногах?

— Практически отсутствуют. Когда долго нахожусь без движения — начинает ныть. Но и после длительной ходьбы итог такой же…

— Парадокс, правда? — Отшутился Бомонт, поднимаясь со скамейки и собирая вещи в сумку, — Даже когда ты лежишь, мышцы напрягаются, им же нужно твой вес удерживать. А при нагрузках в виде ходьбы, особенно интенсивной, начинает беспокоить само ранение, а не только поврежденные мышцы. — Врач демонстративно цокнул и прикинул в мыслях, — В принципе, можешь начинать расхаживаться. Но постепенно! Сегодня десять минут, завтра двадцать, а дальше, как говориться, наращивать в геометрической прогрессии. Я приду через пару дней, там поговорим.

Марк закивал, благодаря Августа. Бомонт же, сев на скамью снова, придвинулся к Веберу и сказал чуть тише: — Зная тебя, врачи пугают для того, чтобы ты дал своему организму восстановиться нормально. Тебе с твоим здоровьем много времени не надо, месяц ты точно не пролежишь. Но ты ж неугомонный, о тебе все беспокоятся. Помнишь, когда ты в семнадцать лет плечо повредил? Анастасия Сергеевна чем тебя пугала?

— Что, если не возьму больничный и не отлежусь, рука перестанет работать… — Марк скрыл усмешку.

— Потому что она за тебя переживала. А у тебя всё за две недели в фиксирующей повязке зажило. — Заключил Бомонт и подвел всё с некоторым трагизмом к другой мысли, — Ты вообще удивительный человек, Марк. Младенцем выжил с таким случаем, когда смертность практически стопроцентная, потом ветряную оспу пережил, ещё и таким красавцем вырос. — Марк, против серьёзности начала реплики, смутился, как это было всегда, когда комплимент касался его внешности, — Родители переживали за тебя, на твой год рождения пришёлся пик детской смертности, но ты как-то выстоял — в Красном Селе на пять тысяч новорожденных в восемьдесят пятом году выжило триста, и ты в их числе. У нас, во врачебных кругах, считается сроком пять лет — если ребенок пережил первые пять лет жизни, дальше бояться практически нечего. Сказать честно, мои коллеги тебе и трёх лет не прочили.

— Оба раза Вы меня с того света вытаскивали. — Отозвался Марк, вдохнув, и в сердцах отвел горестный взгляд.

Бомонт улыбнулся, потупив взгляд в пол, и изрёк перед тем, как попрощаться: — Ни один врач не способен обмануть смерть, если сам пациент не обладает достаточной жизненной силой. — Август покинул кабинет, а Марк, обременённый навалившимися внезапно размышлениями, лег на подушку и стал смотреть в потолок.

Через полчаса пришла Полина. На подносе у неё стоял горячий чай и сахарница. Марк, отвлекаясь, поблагодарил её. Пока девушка помогала навести порядок в комнате, Вебер вдруг заметил в дверях, сквозь маленькую щёлку, любопытные глаза, смотрящие прямо на него. Улыбнувшись, Марк показал Ане, что заметил её. Девочка, надув губы быстро забежала в кабинет и, достигнув изголовья дивана, уткнулась в плечо Марка, укрытое мягкой льняной рубашкой.

— Все полторы недели за Вас переживала. — Сказала Полина, — Я не пускала, думала, Вам нужен покой.

Марк на это ничего не ответил, приобнял Аню, гладя по волосам. Вздохнув, она выпрямилась, всё ещё держа Вебера за руку, и залепетала крайне эмоционально, что свойственно детям её возраста: — Я видела ещё в окно, испугалась очень. Мама сказала, что сейчас всё хорошо… — Аня отличалась заботливым нравом, в чем очень была похожа на мать и деда.

— Ты что-то рассказать хотела. — Напомнила Полина, складывая на кресле чистую одежду. Марк в недоумении обратил к девочке заинтересованный взгляд.

— Да! — Аня села на скамейку, болтая ногами, — Две недели назад мне приснилось, что в доме кто-то был, я вышла, а там девушка на балконе стоит, — Она указала в сторону террасы второго этажа, — а потом взяла и спрыгнула вниз. Я посмотрела, а там никого нет, взяла и пропала.

По лицу Полины было видно, что она тоже слышит это впервые. Марк сопоставил даты — получалось ровно за день до того, как в дом к ним проник незнакомец. Полина тоже это поняла, но внезапно сама подбодрила дочь: — А расскажи, что на следующий день случилось. Я пока полотенца заменю… — И ушла, с весьма встревоженным видом. Вебер повернулся к Ане ещё более заинтригованный.

— Мы с мамой пошли в село, и по дороге, недалеко от красивого домика какая-то женщина перед нами остановилась. Вся в черном, но очень красивая. Она сначала спросила моё имя, а потом дала мне вот это. — Аня, поворошив в кармане платья, достала и подала Марку небольшое, скромное ожерелье из золота, которое было увенчано небольшой подвеской в виде позолоченного цветка фиалки. Взглянув на Аню, Марк увидел в её глазах недоумение и тревогу. Приобняв ребёнка, он постарался её успокоить, понимая, что про случай с девушкой она ничего не знает.

***

С полученным добром от врача, Марк решил прогуляться. Вооружившись тростью, он вышел на улицу, радуясь солнцу, словно заключенный, и прошел чуть дальше за забор, вдоль дороги, ведущей к озеру. Его план был прогуляться до первого фонаря и обратно. Лениво переставляя трость и подгибая больную ногу с усилием, Вебер вдыхал свежий воздух, как будто заново влюбляясь в родное село. Молодые липы густо заслоняли небосвод, неохотно пропуская отдельные лучи, служили естественным зонтом от палящего солнца и невыносимой июньской жары. Делая очередной шаг, Марк услышал, как кто-то окликает его позади, с расстояния в двадцать метров. Возле столба, с приходящей тропы вышла местная уездная дворянка Татьяна Алексеевна Светова.

Женщина пятидесяти лет, была женой генерала пехоты. Жили они недалеко, через улицу. Татьяна Алексеевна была дружна с Анастасией Сергеевной, а вот отца семейства Веберов недолюбливала, как и всех его друзей из дипломатической школы, с которыми он часто собирался. Причин этому, по сути, не было, но Светова искренне считала, что Константин Иванович с обязанностями отца и мужа не справляется, вечно пропадает на работе и тратит нервы и здоровье на неизвестных людей, защищая их в суде. Как можно было понять, женщиной она была своенравной и не совсем образованной.

Поравнявшись с Марком, она в изумлении осмотрела его с ног до головы и акцентировала внимание на трости. Покачав головой, Светова сказала: — Опасная у тебя работа, Марк, очень, я слышала про происшествие в управлении, но что бы настолько? Почему этим не занимается наша уездная полиция?

— Когда дело касается коррупции, дело автоматически переправляется в город, — пояснил Вебер, — Да и нет у уездной полиции штата на то, чтобы провести подобную операцию.

Татьяна Алексеевна не стала акцентировать более внимания на этой теме и предложила: — Может, присядем? Разговор есть. — Марк согласился.

Остановившись на ближайшей скамье, Светова спросила вдруг: — Владимир дома, или как?

— Он уехал на похороны своего друга сегодня утром, вечером вернется. — Ответил Марк. Татьяна Алексеевна быстро сменила флегматичность на трагизм, прикладывая руку на сердце, замолчала, пока Вебер не вернул её внимание: — А что случилось?

Женщина вздохнула, возвращаясь к изначальной теме разговора, наделяя голос особой обеспокоенностью: — Все в селе вашу семью знают, уважают. Так вот, по селу толки идут про Владимира, нехорошие. Судачит кто не попадя. — Насторожившись, Марк попросил пояснить, Светова замялась, — Недели две назад Владимир нахамил Рубовой, Ирине Антоновне, на перроне станции, она сама так выразилась. Да и, впрочем, люди говорят о его экстравагантном поведении, несоблюдении норм этикета, внешний вид. — она перешла на шепот, — Говорят, что он вообще чем-то нехорошим промышляет… Вот и пошло, что непорядочно так себя вести, потомок таких достопочтенных родителях, и брат при высокой должности…

Не веря собственным ушам, Марк переспрашивал: — Нахамил? Вова? И в чем заключалось хамство?

Татьяна Алексеевна попыталась пересказать всё со слов графини Рубовой. Марк знал эту женщину, её тонкую душевную организацию и охоту до разного рода сомнительных разговоров. Смирившись со сложившимся обстоятельством, Вебер поблагодарил Светову за информацию и, стараясь сгладить углы, сказал: — Ну, что поделать? Общество изменилось, и Вова уже мыслит совершенно по-другому, даже я его порой понять не могу. Всё-таки, и ценности другие, я, как личность, ещё в прошлом веке сформировался, а он его и не помнит вовсе. А для многих девятисотый год считается переломным. Плюсом ко всему, мне кажется, его род деятельности — он же учёный, а там совсем иная система ценностей. — Марку повезло понимать обе позиции, его поколение называли родившемся на стыке эпох, мировоззрений и конфликтов, поэтому оправдывать младшего брата для него было не сложно.

Светова его понимала, соглашаясь, ещё несколько минут сетуя о странных тенденциях современной молодежи, колеблясь в догадках, относится ли Марк к ней всё ещё или нет? Вебер несмотря на то, что, исходя из своего мировоззрения, он больше склонялся в сторону позиции Владимира, обещал поговорить с ним, выразив надежду на скорое прекращение слухов. Вдруг, Татьяна Алексеевна вспомнила: — Недавно, буквально две недели назад, видела у нас в театре Ивана Сергеевича Калинина. Поговорили, а через неделю выясняется, что его министром назначили… — Светова была любительницей кокетливо обрывать фразу, оставляя собеседнику догадываться о её мнении, но Марк четко слышал в её голосе неудовлетворенность при словах о диалоге с Калининым. Не решившись допытываться на этот счёт, Марк замолчал. Поговорив ещё пару минут, Татьяна Алексеевна пожелала Веберу выздоровления и направилась восвояси. Марк, предупредительно посмотрев на часы, ушел к дому.

***

В кабинете весь оставшийся день Марк размышлял обо всём, что происходило за последнее время, находя внезапное обострение чем-то странным. Помимо всего, его волновал маньяк-обувщик, за последнее время ушедший в тень. Это тоже напрягало Вебера. Время шло, на его совести висело четырнадцать убийств, но никто не мог описать его, создать наводки или элементарно указать точное место преступления — очевидцев попросту невозможно было найти. Случай убийства Хорошева не был похож на все предыдущие убийства «калейдоскопа» всем, кроме одной детали — отсутствовал ботинок. Долго размышляя и подставляя факты, Марк нервничал, что сейчас бы ему отлично было бы увидеть все рапорты тех четырнадцати убийств, но он быстро осекался.

В один момент раздался стук в дверь. В кабинет заглянул Егор Феликсович, озадаченный и немного нервный. Погодя, Некрасов объявил: — К Вам пришли, Марк Константинович. — «Кто?» — спрашивал Марк в ответ, домоправитель отвечал четко: — Его сиятельство, князь Андрей Алексеевич Глебов.

Сдержав удивление, Вебер попросил подождать минуту. Накинув на диван простыню для эстетичного вида и завязав к рубашке галстук, благо она была классической, а не домашней, Марк встретил друга детства своего отца, князя и профессора экономических наук, Андрея Глебова.

Константин Иванович называл его своим соратником. Андрей Алексеевич был третьим из именитой тройки Петербургской дипломатической школы, в том числе и по возрасту — он был на два года младше Вебера и Калинина. С раннего возраста отличался математическим складом ума. Семья рассчитывала, что он пойдет в математическую науку, но из-за сближения с обществом министерским, ушел в экономику и в министерство финансов. Так и ознаменовалась их тройка — дипломат, юрист и финансист — звучало поговоркой в высшем свете, когда учёба закончилась и каждый из них выбрал свой путь. Марк знал Андрея Алексеевича, как человека эгоцентричного, строгого, и к этому в придачу эмоционального. Он сильно радел за свою репутацию, избегал скандалов и интриг, но они настигали любого, кто промышлял чем-то в российском обществе. Воспитывал он, как и Константин, двоих сыновей, за что мужчины становились объектами шуток одинокого Калинина. Марк, впрочем, хорошо относился к Глебову-старшему, хорошо общался с его старшим сыном Дмитрием в детстве, младшего почти не знал.

Пожав Андрею Алексеевичу руку, Вебер вернулся за стол. Глебов, суетливо отставив в сторону трость, приступил к делу: — Я звонил в отделение, мне сказали, что ты на больничном, но в этом вопросе я не могу никому довериться, кроме тебя.

— Я Вас слушаю, — оговорился Марк, — мне ничего не сообщали.

— Разве? Четыре дня прошло. — Удивился Глебов и кашлянул, выражая лицом необузданный страх, — Борис пропал, рано утром двадцать первого июня ушёл из дома и больше не появлялся.

Родительские эмоции Веберу были ясны, как день, поэтому он, как и полагается полицейскому, спросил, когда подали заявление на поиск и приняли ли его. Глебов ответил, что тревогу забили на следующий же день, проверили места, где мог находится Борис, но всё было зря. Князь заявил, что его личные помощники готовы денно и нощно оказывать помощь полиции при поисках, но Марк спешил сбавить обороты.

— А в чём могла быть причина того, что он не вернулся домой? Может, он Вам прежде что-то рассказывал? Или он поссорился с кем-то дома? — Вебер раскрыл перед собой блокнот.

Призадумавшись, Андрей Алексеевич ответил отказом. Потирая висок, как при головной боли, Глебов пустился в свою привычную сентиментальность: — Я не знаю, как ещё бороться с ним. Двадцать лет, он стал таким неуправляемым! На самом деле же, ему и слова не скажи, причиной побега могло стать всё, что угодно… Но как он умён в науке. Вы не виделись столько лет, а он в этом году Естественную Академию окончил, лучшим учеником из неё вышел. Так много учится, и от этого, наверное, такой характер. Умный!.. Что ж поделать.

Марк смутился трепетно, нахмурившись, и, быстро переменившись, спросил между делом: — Естественная Академия? А Борис случайно не был знаком с Николаем Хорошевым? — Вебер прекрасно понимал, что, раз у полиции есть сведения и заявление, то большим, в стенах имения он помочь не сможет, поэтому ему показалось удобным заодно получить другую интересующую его информацию.

Лицо Глебова изменилось на восхищенную эмоцию, когда прозвучало имя Хорошева. Князь с упоением заговорил: — Николай, они с Борисом были очень дружны, я тоже его хорошо знаю… Золотой мальчишка, скромный, умный. Из такой дали приехал и отучился, справился сам, я даже ставил его Боре в пример, а он всё время обижался, — Глебов расходился в речах, и Марку это было только на руку, не глядя, он всё подмечал в блокнот, — Хороший человек, даже при всём его здоровье, это не мешало ему встать вторым в списке выпускников после Бориса. Его же исключить хотели из-за его болезни.

— Что за болезнь? — Марк хмыкнул. И Глебов назвал редкую иностранную болезнь нервов — синдром Туретта. Вебер запомнил это и в тетради обвел несколько раз.

— Понимаешь, я хотел бы, чтобы поиски моего сына курировал именно ты, как следователь. — Глебов приставил руку к лицу, театрально сокрушаясь, — Потому что ты — сын Кости, и я доверяю тебе так же, как я доверял твоему отцу. Даже когда пошли слухи по министерствам об уголовном деле весной восьмого, я продолжал быть в нём уверен. А когда стало известно о его самоубийстве, я поверить не мог.

Марк слушал его, поначалу отворачиваясь мысленно от упоминаний данной темы, но, чуть погодя, решил позволить Глебову говорить. Будучи в городе, он знал больше, чем Марк, а после присутствовал с ним на похоронах. Веберу всё это было интересно с точки зрения сведущего человека. Для Марка те события прошли стремительно, в абсолютном непонимании произошедшего, и теперь его мучало незнание, что происходило с его близкими в те ужасные дни.

— Ведь и потом Настя. Иван говорил, что ей просто не легчало, ей требовалась квалифицированная помощь, сказал, что доверил её здоровье знакомому специалисту… Я Настю в те дни не видел, поэтому не могу ничего сказать от себя. — Говорил Глебов, — Ты знаешь, что с ней сейчас?

— Она умерла четыре года назад в одной из больниц. — Ответил Марк, сдерживая образовавшийся ком, перебивающий ровную, уверенную речь. — Я тоже ничего не знаю про её состояние, Вову к ней не пускали. Я приехал как раз после того, как её забрали. — И Марк в голове невольно прокручивал картину, больше напоминающую кошмар — как в коридоре он увидел Калинина, а рядом младшего брата. Слезы текли ручьём, как Владимир вырвался из рук крестного и вцепился в Марка, выкрикнув его имя в отчаянии. Марк помнил лицо Калинина, в момент сильного переживания, оно не вызвало ничего сверхъестественного — это был привычный ему флегматизм с призрачным шлейфом сочувствия.

Через короткую паузу, Глебов, совсем углубившийся в воспоминания о тех временах, снова сказал: — Новости одна за другой пытались разделять общество, но никак нельзя было подумать, что Костя действительно был на это способен… — Андрей Алексеевич осекся, — Калинин ещё год бегал, пытался как-то разобраться с документами, с накопительной кассой, ты же был в Париже.

— Да, я обращался в эту кассу ещё давно, когда вернулся, но мне сначала сказали, что нельзя, так как не прошло двух лет с момента смерти, в десятом году они сказали, что деньги были сняты в августе девятого. — Поделился Марк слегка раздражённо.

— Так Калинину удалось их снять. Он же министерский работник, с юридической распиской на случай смерти выдали. Ну, и допустим, я помог. — Отозвался Глебов, стуча по рукоятке трости пальцами, — Он сказал, что всё передал Владимиру. — По выражению лица Марка князь понял, что Вебер слышит про это впервые, поэтому, чтобы сдержать выверенность диалога, немым жестом оставил все семейные разборки на душу братьев.

Кашлянув, Марк решил напомнить об начальной теме, и сказал мрачно: — Я спросил про Хорошева, потому что мы расследуем дело об его убийстве… Вы же в курсе?

— Да, к большому сожалению, это случилось с ним. — Андрей Алексеевич вздохнул. — Всё-таки, он не был чужим человеком в нашей семье.

— Вова тоже был его другом с Академии и сегодня был на его похоронах. — Марк отложил карандаш в сторону, — Не подскажете, когда Вы виделись с ним последний раз?

Глебов хмыкнул задумчиво и выпалил: — После выпускного экзамена, я встречал Бориса и пересекся с Николаем. — Дату вспомнить князь не мог, упомянул, что это было в этом месяце, и снова отошел к рассуждениям с пристрастием, — Парню просто не повезло в жизни, но мы старались ему помогать, Борис, знаешь ли, очень преданный человек, когда ему отвечают тем же… — Марк смотрел на Глебова в ответ, читая в его глазах явную недосказанность, но противопоставить этому мог разве что серьёзность и профессионализм.

Поднимаясь с кресла, Андрей Алексеевич недолго помолчал, оперся на трость и, точно оду, произнёс: — Я располагаю к тебе доверием, какое было у меня к твоему отцу. Верю в твой профессиональный навык и в то, что с моим сыном всё будет хорошо.

Понурив голову, князь покинул кабинет, оставив Вебера в замешательстве и странном «послевкусии» от прошедшей встречи. Словно что-то должно пойти не так. Опустив глаза в блокнот, Марк зачитал вслух: — Синдром Туретта, что это? — Взглянув на часы и опустив руку к диску набора номера на телефоне, он надеялся, что ему удастся застать лучшего друга на работе. Пребывая в крайнем недоумении, Вебер дождался окончания гудков и услышал голос Зайцева, запыхавшийся, что уже не внушало успокоения.

— Саш, это я. — Произнёс Марк, — «Я только собирался тебе звонить» — ответил Александр, на что Вебер сходу спросил: — Почему в дело не внесена медкарта Хорошева?

— Она как раз лежит передо мной. — Сообщил Зайцев и на закономерный вопрос друга начал зачитывать довольно тревожные строчки: — Постановление у врача-психиатра, периоды острого маниакального психоза, нервные тики и панические атаки за последние два месяца. — Зайцев почти прокричал в трубку: — Он состоит на учете в психиатрической больнице! Написано, что в начале прошлого месяца он поступил в стационар психиатрического диспансера на Мойке, дом 10, с попыткой самоубийства путем потребления едкого химиката. — В голове Марк перебирал сказанное ему только что. По голосу Александра было слышно, что эта информация тоже была для него удивительна. Оба сошлись на том, что в истории Николая есть много подводных камней, и нужно было решать — как их вытаскивать?