Веберы. Достояние

Исчерпав заведенные темы, молодые люди пару минут сидели в тишине. Лампа возле кухонной столешницы стала неравномерно моргать, чем раздражала обоих. Зайцев, поднявшись, выключил светильник из сети и, сняв защитную пластину внизу, стал рассматривать конструкцию.

— Ты разбираешься в электронике? — Удивился Владимир и отодвинул штору, чтобы запустить хоть немного естественного света.

Александр, усмехнувшись, согласился: — Я слишком экономный для того, чтобы по пустякам технику в ремонт носить. — Загорелся фонарь на улице, в совокупности можно было обойтись уличным светом, если бы через секунду лампа не загорелась снова. Зайцев подошел к окну, намереваясь его закрыть, но услышал, что на тротуаре что-то происходит. Выглянув следом, он увидел ожесточенную потасовку, которой виновниками были трое людей. Цокнув, Александр указал пальцем в окно, резюмируя недовольно: — Пойду шугану. Что за люди? В пятистах метрах от императорского дворца.

Через секунду Владимир в замешательстве приподнялся, высматривая драку в окно. Двое окружили одного, это было похоже на избиение, третий почти не сопротивлялся. Высота второго этажа даже с ухудшившимся зрением Владимира позволяла разглядеть дебоширов, один из которых Веберу показался очень знакомым. Уцепившись за эту мысль, Владимир сорвался следом, бросив чашку посередине стола.

— Расцепились, быстро! — громко крикнул Зайцев, выйдя из парадной. Мигом подняв обескураженный взгляд на Александра, двое, явно юных парня, в черных масках, открывающих вид лишь глазам, отбросили третьего, рефлекторно отряхиваясь, и сорвались с места, по направлению к Троицкому мосту. Увидев, что следом вышел Владимир, Зайцев указал на третьего.

Вебер, мигом оказавшись возле юноши, усомниться уже не мог — это был Николай Хорошев, с подбитой скулой и кровью на губе. Переглянувшись с Александром, Владимир дал понять, что останется здесь. Не упуская беглецов из виду, Зайцев погнался за ними. Владимир, поддерживая друга под спину, окликал его, стараясь сконцентрировать его взгляд и добиться понимания обстановки. Николай небыстро пришел в себя, качаясь то и дело, словно желая перевернуться. Владимир удержал его, заправляя волосы и, вытащив из кармана чистый платок, дал приложить ко лбу. Хорошев тяжело дышал, трогая своё лицо, и, когда дыхание прервал болезненный всхлип, отозвался кроткой благодарностью.

Тем временем Александр нагнал малолетних нарушителей порядка, меж ними оставалось ничтожное расстояние. Присматриваясь и слыша их ещё не окрепшие голоса сквозь свистящий в ушах ветер, Зайцев старался запомнить их. Дорога вышла на набережную. Перемахнув через возведенные ограждения Троицкого моста, парни мигом взобрались на поднимающуюся платформу. Александр затормозил, наблюдая за их быстрым перемещением, прикидывая в голове сколько ему не хватило метров, чтобы схватить обоих за волосы. Но оба беглеца ловко, с завидным энтузиазмом, перепрыгнули на вторую часть ещё не разведенного до конца моста и скрылись за его сводами. Зайцев, нервно выругавшись, выловил явившихся служащих патруля охранной полиции — объяснив ситуацию, он удалился. По пути к дому, он старался не отводить себя от мысли, сравнивая произошедшее со случаем три дня назад. Скоро вернувшись назад, Александр наблюдал картину из трясущегося окровавленного юноши и друга, согнувшегося над ним.

— Давайте в квартиру поднимемся. — На выдохе предложил Зайцев и, смахнув с лица усталость, направился в сторону парадной. Владимир помог Николаю подняться.

Усадив Хорошева на стул, Александр спрашивал подробности — кто это был и по какой причине, но, не получая ответа, а только испуганный взгляд, обратился к Веберу. Николаю мероприятие явно начинало напоминать допрос, потому Владимир счел правильным представить их друг другу. После слов о том, что Зайцев полицейский, Николай быстро закивал, явно вспомнив случай с допросом два года назад. Выглядел он встревоженным, кровь сочилась по его щеке, падая на салфетку и бинт со спиртом, принесенный Владимиром.

— Кто это был? — Спросил Зайцев, стараясь не пугать юношу пристальным взглядом и громким тоном.

Кашлянув, трясущейся рукой поймав салфетку и резко стерев кровь с лица, оставив полосу до уха, Николай, запинаясь, рассказал: — Деньги вымогали, просто с ничего пристали, я им сказал, что у меня ничего нет, а они не поверили. — Он опустил голову и всхлипнул.

Александр выхватил с полки свой блокнот и, не отводя от Хорошева настороженного взгляда, стал записывать показания, параллельно интересуясь: — Ты же недалеко от Варшавского живешь? — Николай кивнул, — Чего так далеко от дома в такое позднее время делал?

— Просто гулял. — Занервничал вновь Хорошев, приглаживая волосы на затылке.

Видя состояние друга, Владимир, у которого и без того на его счет были великие переживания, пододвинул табурет, садясь рядом, и спросил осторожно: — А я тебе звонил вчера, ты сбросил трубку почему?

Тут Николай плавно поднял голову и отчетливо ответил: — Я не помню, чтобы мне кто-то звонил. Во сколько это было? — Владимир указал пять часов вечера, — Меня даже дома не было в это время. — Вебер отрешенно качнул головой, странно глядя на друга. Николай колебался, ему было страшно некомфортно, потому каждая его фраза сопровождалась тем, что его кисть выворачивалась. Даже под столом это невозможно было не заметить — сустав хрустел слишком громко, а в устоявшейся тишине это было ещё привлекательнее слуху. Зайцев замечал это, смотрел под стол и видел, что с каждым мгновением рука Николая содрогается всё чаще, и от кистей тик переходил выше — начинало легонько дергаться плечо, а вслед ему к этому плечу жалась голова. Безжизненный взгляд юноши внушал тревогу. Вдруг Хорошев прикрыл лицо рукой, второй придерживая трясущуюся руку. Владимир опешил, но касаться друга боялся. Своей зоркостью Зайцев заметил, как в секунду дернулась правая часть лица, перед тем как Николай закрыл его.

Хорошев отказывался от любой помощи, но на стакан воды согласился. Отняв руку от лица, он резво прибрал к себе распадающиеся борты пиджака и переглянулся с Владимиром. Вебер смотрел на друга с сочувствием и непониманием, как бы вопрошая: «что с ним происходит и как ему можно помочь?». В его глазах читалось отчаяние, пока Николай отвечал ему почти с улыбкой, трагичной и тоже сочувственной.

Когда Владимир поднялся, чтобы убрать аптечку, их взгляды в секунду разорвались. Зазвенела подставка графина на столешнице, а вслед этому порыв ветра, от закрывающейся двери — Николая в квартире и след простыл. Александр оставил стакан, вырвался вперед, но обернулся к Владимиру и спросил: — Догнать? — Поджав губы, Владимир отрицательно помотал головой.

— Я вообще не понимаю, что с ним происходит! — Воскликнул Вебер, захлопывая крышку аптечки. — Мы не виделись полгода, и с виду же всё такой же, но что-то в нём поменялось. Успокоительные начал пить, в квартире чисто, как в нетронутых покоях, а он сам с этими тиками, а теперь…

— Ты к нему ездил сегодня? — Спросил Зайцев, в знак поддержки положив руку на плечо Владимира, тот кивнул, — Не рассказывал ничего?

— Я помню, что он усомнился в том, что станет адъюнктом. Экзамены, я знаю, он сдал хорошо. — Задумался Владимир, — И то, что его отец перестал содержать после выпуска. — Александр качнул плечами, все также не ставя слова друга под какое-либо сомнение. После недолгого разговора, молодые люди решили отходить ко сну. Из открытого окна доносился визг чаек и едва слышный звон церкви, венчающей своими колоколами каждый четный час.

***

Рано утром Владимир проснулся от красочного, совершенно неразборчивого сна и звука закрывающейся двери. Успев за последнее время ассоциировать подобное пробуждение с чем-то подозрительным, он подскочил, но увидел озадаченного внезапным подъемом Зайцева, показывающего сверток со свежим хлебом.

— На первом этаже потрясающая пекарня открылась не так давно, чёрт бы их побрал. — Сказал Александр, проходя к столу, — Каждое утро перед открытием пекут хлеб, так запах на весь район слишком манящий.

Пока Зайцев резал хлеб, восхищаясь, Владимир, понимая, что больше не заснет, выдохнул и натянул рубашку. Свернув плед и повесив его, как было, на спинку дивана, Вебер направился в ванную. Расчесавшись пальцами перед зеркалом неряшливо, Владимир вдруг заметил на полке ключи с декоративным брелком. Изнемогая от любопытства, Вебер заглянул в сторону кухни и спросил: — У тебя машина появилась?

Александр усмехнулся, складывая нарезанный хлеб под прозрачный купол, после чего согласился: — В наследство от отца досталась, что весьма удивительно. Машина восьмого года, не думаю, что он ей пользовался.

— Это от того отца, который тебя в армию хотел засунуть против твоей воли? — Парировал Владимир, опершись спиной к углу. — Что за машина?

— Руссо-Балт, из Латвии прямиком. Сейчас проводят какие-то работы, но сказали, что к концу месяца доставят. — Похвалился Зайцев, но тут же переменил тон на более удрученный, — Вот так, вчера впервые за тринадцать лет семью увидел, но сказать, что что-то поменялось, кроме их возраста? Ничего. Всё те же угрюмые лица, не способные ничего сказать дельного взамен.

Владимир подошел к столу, рассуждая: — По-хорошему, они тебя на произвол судьбы бросили. Остаться в семнадцать лет просто одному, без опыта, связей, денег. Этого им хотелось, когда они восьмерых нарожали? Девать некуда? — Понимая, что сарказм здесь не к месту, Вебер поник.

Наблюдая за юношей, Александр сердечно усмехнулся, отвел взгляд, заговорив: — Какой смысл в семье, если там любви нет? Я её в жизни не знал. Чтобы мама или отец подошли и просто обняли, поцеловали… ни в жизни. Только нравоучения и отцовские подзатыльники. Поэтому, оказавшись в одиночку, я не растерялся, сокрушаясь, что мне чего-то не дали. По сути, я вырвался на свободу, и не так, как мой старший брат — таблеток наглотался и повесился… Я им вчера и сказал, что не держу на них зла. Что было, то было, я счастлив. Семью, правда, строить не умею, да мне и не с кем. — Зайцев нескрытно и горько посмеялся своим мыслям и тут же их озвучил: — В понимании общества, то, что я могу построить, семьёй не считается, так, извращение для психопатов.

Сочувственно глядя на друга, попеременно моргая, как котенок, Владимир отмел его последнюю фразу, трогая за плечо в качестве поддержки. Тема отношений — именно она могла выбить Зайцева из колеи. Улыбка с его лица мигом пропала, а глаза наполнились отчаянием. Владимиру было тяжко видеть это.

Сглотнув неприятный осадок, Вебер заговорил смятенно: — Любовь можно желать, а отношения построить, если оба человека этого хотят. Мне ли тебе рассказывать, каково это — стремиться к любви, но при этом никак этого не добиваться? Это Марк у нас недотрога-скептик, для которого отношения — лишний бонус к и так занятой работой больной голове. Я не хочу, как он, нетронутый к тридцати годам. Я и другого отношения к этому совершенно. Понимаю, конечно, что любовь не выбирают, но хочется чего-то такого… настоящую любовь, чтоб на всю жизнь, чтобы захватывало дух и сердце, чтобы при взгляде на эту девушку мне хотелось горы сворачивать. Но из-за глубочайшего притеснения к науке, мне кажется, что я скоро совершенно потеряю в это веру…

— Наука мешает? — Резюмировал заинтересованно Зайцев, — Так и ищи такую девушку, чтобы тебе хотелось горы в этой самой науке сворачивать, чтобы ты в её честь какое-нибудь вещество назвал, а об этом по всему миру говорили. Сам сказал — это в твоих руках. — Посмотрев на Александра пару секунд с интригой и легким мандражом, Владимир улыбнулся.

— Пока что, единственная любовь, которую я получаю взамен — это от Марка. — Сказал Владимир отвлеченно, Александр кивнул, — Но это совсем другое… — Переведя взгляд на часы, юноша зафиксировал восемь часов утра, после чего, пожав Зайцеву руку, поблагодарил его за приём, дополняя по дороге к вешалке: — Бегу проверять нашего раненного. — Совсем скоро он ушел, а Александр стал собираться на работу.

***

Утром проснулся и Марк, на диване в своем кабинете, весь вчерашний день проведя, практически не вставая. Эта тенденция весьма его угнетала, но врач настоятельно просил первые дни поберечься. Заказав у мастера трость, Марк подозревал, что сейчас придется обойтись без неё. Аккуратно поднявшись, Вебер осмотрел свою перевязку и, повернувшись за расческой, не почувствовал такой же боли, какая сопровождала его последние два дня. Эта находка улучшила ему настроение. Поднявшись с опорой на стол, Марк выглянул в приоткрытую дверь и решительно рассудил — состояние волос оставляло желать лучшего, потому, так как мыться целиком ему запретили, Марк решил хотя бы помыть голову. Затея была весьма авантюристичной.

Сгибая только шею, было реальным произвести манипуляции над раковиной, только лишь длина волос усложняла процесс и мешала течь воде. Быстро уставали руки. С перерывами на отдых, с залитыми водой и мылом глазами, через сорок минут Марк выпрямился, точно проклиная себя за это решение. В этот момент приоткрытая дверь в ванную скрипнула, и, развернувшись, Вебер увидел несколько озадаченного Егора Феликсовича.

— Я уж думал, что-то случилось, а Вы как обычно… — Беззлобно, но встревоженно отозвался домоправитель и на интерес Марка ответил: — Ведомости по кварталу составил, надо в управление отвезти, да в налоговую, в город, зашел Вас предупредить. — Марк кивнул, распуская полотенце и начиная лениво сушить волосы, на что всё ещё пребывающий в недоумении Некрасов, уходя, заворчал: — Пулевое ранение, а Вы ещё голову моете… — Марк только улыбнулся.

Вернувшись в кабинет, продолжая нерасторопно сбивать влагу с волос, Марк параллельно их расчесывал и разглядывал состоявшийся бардак на столе. Осмотрев в принципе комнату с пристрастием, Вебер цокнул, всё ещё вытирая волосы и расхаживаясь. Боль тупо отдавала по всей правой ноге, из-за этого струилась импульсом выше, к плечу и голове. Перевязка смотрелась чуждо, на теле роскошном, крепком, насыщенным здоровым тоном кожи, ровном и практически идеальном. Сейчас Марк смущался, не имея привычки расхаживать дома с оголенным торсом, но одежда давила, стесняла движения ещё больше, да и совет давать ране воздуха тоже никто не отменял. Вебер радовался, что сейчас лето, иначе зимой с тем отоплением, что пока доступно в их доме, он бы замерз напрочь.

Прошло несколько минут. Не успев толком сесть, Марк услышал быстрые шаги за дверью и следом — её резкое открытие. В кабинет ворвался стремглав Владимир и, увидев даже не лежащего брата, с перевязкой на поясе, оперся руками в колени и выдохнул.

— Ты со станции бегом бежал? — Иронизировал Марк, расправляя волосы перед зеркалом, но тут же послышался его знакомый, грозный, почти армейский тон в таких ситуациях: — Ты где ночевал три дня?

Наладив дыхание, Владимир, не обращая по первости внимания на слова брата, осмотрел его, проверил, что повязка свежая, интересуясь: — Подкладку на ранение спиртом не смачивали? Тут лучше календула или перекись, на крайний случай, чтобы обеззараживать.

— Слышишь, Гиппократ, — сквозь смех смутился Марк, — ответь на вопрос.

Скрестив руки на груди, Владимир с привычной ему привередливой гримасой стал рассказывать о каждой ночи в обратном порядке: — Сейчас я от Зайцева, вчера вечером встретились, он мне про твоё ранение рассказал, а потом позвал чай выпить, там я уснул. Позавчера я в принципе не спал, так, бродил, а вечером, когда в Академию не попал, меня Хорошев нашел, или я его? Не знаю. В общем, не бродяжничал.

— Нет, ты бродяжничал, — парировал Марк, — у тебя свой дом есть, в чем была проблема взять извозчика? — Владимир показал жестами пустые карманы, а извозчики до пригорода всегда стоили дороже билета на поезд. В знак воспитания, холя, Марк дернул перед шляпы брата вперед, приговаривая шутливо: — Я даю тебе карманные, ты их на концентраты пускаешь, в лавках уже волнуются не запойник ли ты. — Выпрямившись, Марк почувствовал боль, как искру, воспалившуюся в пояснице — от долгого стояния без опоры. Владимир, ни коим образом не обижаясь на всё вышесказанное, в тревожно-приказном порядке отправил брата на диван.

Бережно опустившись спиной на подушку, запрокидывая голову назад и долго выдыхая, Марк осмотрелся, пока Владимир складывал оставленное на кресле полотенце и расправлял плед, и заговорил с тяжестью, вкладывая в эти слова накопившиеся эмоции: — Я сам виноват. Я — глава опергруппы, должен был просчитать все риски, а в итоге повел себя нерасторопно, и вот результат. Почти подставил всю группу, случись это раньше, а не вовремя задержаний.

Владимир, занимающийся наведением порядка, тут же переменился, медленно, от чего очень агрессивно выпрямляясь, и, посмотрев на брата весьма осуждающе, сказал: — Ты издеваешься, что ли? Марк, ты полицейский, а не Господь Бог, чтобы видеть всё наперед. — Разведя руками в гневной растерянности, Владимир воскликнул, даже не глядя на отрешенного Марка: — Нашлись два виноватых на мою голову! Саня тоже себя виноватым считает за твоё ранение, переживает до трясучки, я его никогда таким не видел.

— Он-то тут причем? — Удивился Марк, но Владимир только встряхнул плечами. Марк отвел взгляд, приставляя руку к лицу, чувствуя то ли ещё сильнее нахлынувшее чувство вины, то ли приятное ощущение доверия и заботы.

— Лежи, пожалуйста, если что-то надо, я всё сделаю. — Сбавив пыл, сказал Владимир, но, собираясь на выход, оговорился: — Я с Калининым тут встретился, зовет нас в гости. Сказал, как возможность появится, созвониться. — Не задавая лишних вопросов, Марк согласился и прибрал к себе подушку, выражая желание подремать. Владимир прикрыл дверь и ушел к себе.

Прокручивая в голове всё, что произошло за последние дни, он снова вернулся к сумке с зимними вещами и переданными деньгами. Никогда прежде не видя их воочию, Владимир очень удивился, когда из конверта показались ассигнации. С другой стороны, банк другими не выдавал, особенно накопительные счета. Банкноты были крупными, поэтому считать их было просто. Сложив полученное в голове, Владимир завис в шоке, выпуская из рук сумму в сто тысяч рублей ассигнациями, что на золотые рубли состояло в двадцать две с половиной тысячи — по рассказам Зайцева, его квартира стоит в половину меньше. В запредельном изумлении отползая от этого состояния, Владимир глубоко в душе понемногу осознавал, что на протяжении пяти лет лежало под его кроватью под свитерами. Приходя в себя, Владимир быстро убрал деньги обратно и, выдохнув, решил показать всё Марку. Заглянув в кабинет, юноша понял, что брат уже спит, и с трагичным видом отправился к себе.