Веберы. Достояние

Находиться дома среди недоумевающих домочадцев и прочего было невозможно. Вырвавшись на улицу с пустой сумкой, Владимир прошел по внешней дороге в сторону станции. Происходящее путало его, доводило до ажитации, с чем не оставалось возможности справиться. Несмотря на утреннее происшествие, его всё ещё волновал Николай, его странное поведение. Выхватив из записной книжки указанный Хорошевым ещё два года назад номер по адресу дома, Владимир не мог звонить со стационарного, проведенного в кабинет брата телефона, а решил дойти до станции и звонить оттуда. Солнце не пекло так сильно, как вчера. Так как выбранная дорога пролегала прямо вдоль железнодорожных путей и связывало две основные станции Красного Села, мимо Владимира толпами продвигались люди, преимущественно крестьяне, волочащие на себе огромные мешки. Владимир мог отличиться от них по сословию только, может быть, подтяжками и золотыми пряжками на них.

Анализируя поведение друга, Вебер осознавал, что что-то в то время, пока они были лишены встреч, в жизни Николая поменялось. Владимир считал, что хорошо знает Хорошева, но благодаря вчерашнему вечеру убеждался в обратном. Склонность к нервозности и прочим особенностям характера, резкие перемены и хаос, состоящий даже из самых мелких и для многих людей незаметных вещей, ввергал Владимира в жуткую панику, а от этого вела раздражительность и нелогичность действий. Стоило признать, что Владимир почти всегда был неуправляемым и даже эгоистичным, а в детстве — до жути капризным ребенком. Родителям это было в новинку после Марка, который не изменял себе и с первых дней был тихим, скромным, легко обучаемым и усваивающим всё с первого раза. Марку не нужно было повторять тысячу раз, чтобы тот, например, не бросал ничего в камин. Марк и не бросал, а молча сидел на диване рядом с мамой и занимал себя сам. Владимир же подобным навыком не обладал и во взрослом возрасте. Разве что, по мере взросления, ему становилось стыдно требовать к себе внимания, и он угомонился, тая в себе непонятные ему невысказанные эмоции. Бестолковым сорванцом он не был, но прибавлял окружающим хлопот.

Добравшись до станции вскорости, Владимир отдал полрубля за звонок и набрал интересующий его номер. Ожидание заняло порядка получаса, что в такое время значилось невообразимой роскошью. Вебер испытывал волнение, которое можно было назвать беспричинным. Вот, наконец закончились гудки. Что-то звякнуло по ту сторону провода. Владимир лишь успел окликнуть друга по имени, как услышал в рогатке порыв ветра. Обернувшись на оператора коммутатора, Вебер увидел лишь, как он качает плечами и показывает на трубку — абонент завершил звонок. Владимир, совершенно растерянный, повесил рогатку на место и, поклонившись головой, пожелал как можно скорее удалиться.

Нечто странное происходило, долго и совершенно не плодотворно. «Сбросил сам Николай или перебои на центре? Может, сломался телефон? Но звонок же прошел. Кто-то положил трубку» — Крутилось в голове Владимира по дороге домой. Он шел наобум, пытаясь сложить выданный ему пазл, но все снова перемешивалось и все не давало покоя. Неразбериха в голове действовала на нервы не меньше внешних раздражителей.

Спустившись с пригорка вдоль озера, Владимир поднял голову, заметив, что количество проходящих мимо людей увеличилось. Юноша заметил паломничество — иначе он слова не находил. Впереди возвышалась церковь. Не желая приближаться, Владимир почти бегом забежал на мостовую возле, заполненную стойками телег, вывесками лавок на темно-серой каменной стене дома и людьми, живущими, торгующими и покупающими здесь. От вскруживающего голову негодования, Владимиру казалось, словно каждый взгляд направлен на него. Он не ошибся — своими резкими перемещениями, он действительно привлек внимание. Оглянувшись, Вебер дерзко поправил шляпу, как можно сильнее натягивая её на лоб и, прихватив с земли камень, затормозил. Толпа продолжала двигаться по дорожке к церкви, люди вокруг отходили, возвращались к покупкам и затягивали разговоры с продавцами. От церкви раздалось три четких и громких удара. Закатное солнце переливалось в золотом куполе, из тени выкатывался колокол и провозглашал новый звон. Ревностно шикнув, Владимир понимал, что его нервирует всё, поэтому предпочел ретироваться в отдаленное от людей место, но перед этим, пару раз подкинув в руках камень, без прицела бросил его в висящую впереди медную вывеску и, под глухой звон и скрип, удалился, отряхивая от пыли руки.

***

Присутствие Марка на задании для опергруппы Четвертого отделения становилось своеобразным талисманом — за пять лет работы в полиции он не получил ни одного ранения, разве что кроме вспоротой руки, но Вебер не считался тогда при исполнении. Прибыв к зданию управления Красносельского района, офицеры остались по окружению в засаде. Марк проверил магазин револьвера, переглянувшись с Зайцевым, кивнул и осмотрел здание. Знакомое ему не понаслышке, учреждение грозно возвышалось над дорогой бульвара, окруженное высокими дубами и неряшливо покрашенное бежевой краской. Вебер испытывал даже отвращение к этому месту, считал его филиалом ада на земле и старался после увольнения сюда не наведываться. Теперь, поздним вечером, это место выглядело ещё более удручающе и мрачно, но, не распинаясь на эмоции в обмен профессиональному долгу, Марк агитировал друга идти за ним, а опергруппе ожидать его команды.

В вестибюле пахло почти так же, как на улице — сыростью, травой и немного дымом. Горело много ламп, и люди в месте ожидания, абсолютно не привлекая внимания, расселись по обе стороны прохода. Как только полицейские явились на порог, дежурный секретарь заметно напрягся. Не вступая со следователями в спор, он молча по предъявлению удостоверений и ордера, предоставил в свою очередь послужные списки и первостепенные ведомости, нервно приглаживая свою странную прическу. Не успев продолжить протокольные действия, Марк заметил и указал на ведомость кадрового отдела — вверху страницы значилось его имя, как строка об увольнении.

— Не успели за пять лет нанять много сотрудников, поэтому разворот ещё не закончился. — Невинно проговорил секретарь с натянутой улыбкой. Вебер же заметил, что человек, что пришел ему на замену, уволился неделю назад, но его фамилии он никак не мог разобрать. Подняв взгляд на милого дежурного, Марк посмотрел словно сквозь него и, как в замедленном действии, обернул голову вбок. Глухим хлопком раздался выстрел, и следователи, смахнув ведомости, успели лишь заметить, как секретарь прячется за стойкой и пятится, а сами, вынув пистолеты, увидели, как непримечательные гражданские поднимают из-под столов руки с пистолетами Браунинга и направляют их во все стороны.

Посыпался град из пуль, тряслись стекла в окнах. Марк, обогнув стойку с правой стороны, убедился, что секретарь безоружен, и указал ему скрыться в стороне лестницы, а сам, зажав пистолет в руках, произвел три аккуратных выстрела, помня об установках не стрелять на поражение. Заняв удобную, если её можно таковой назвать, позицию, Марк пригнулся, но не впадая в панику, стал анализировать происходящее. Стрелков вышло шестеро, и их явно наигранное, мотивированное желанием произвести отвлекающий маневр движение, вызывало миллион подозрений. Вебер через окна и двери видел, как офицеры в оперативном порядке стягиваются к стенам, оглушая перестрелку, но в данный момент следователи были одни в соперничестве с саботажем.

Через минуту стало ясно, что стрелки действуют по заготовленному плану и стратегии — их выстрелы были ритмичными и ответными друг другу. Лишь одна пуля из шести раз в двадцать секунд летела в стойку информации, где скрывались полицейские. Под свистом прочего, Марк прижался спиной к стойке и окликнул Александра.

— Они стреляют только на уровне пояса, поскольку сами не вылазят из-под столов. — Быстро постановил Вебер, выдохнул со злостью проверил магазин. — Это провокация.

Поднявшись одновременно, желая дать хоть какой-то отпор, их целью стали выстрелы, нацеленные на то, чтобы загнать стрелков как можно дальше под стол. Одному из таких Марк прострелил шляпу, и стрелок мигом скрылся.

— Марк, остановись. — Бросил Зайцев обеспокоенно, прижимая к себе револьвер, — Оставь все на опергруппу, у тебя осталось три патрона. — Но Марк не действовал бездумно, ведомый лишь желанием что-то кому-то доказать — он абсолютно осознанно дал напарнику возможность остаться в безопасности, а сам, чувствуя, что перестрелка сходит на нет, отошел к стене.

Дав огонь по противоположной от себя колонне, Марк дал возможность офицерам проникнуть в здание. Ещё несколько пуль пролетело через вестибюль, каждая угодила куда ей пришлось, а Марк, развернувшись, видел лишь как опергруппа с присущей ей непритязательностью производила купирование перестрелки. Основа группы вступила под прикрытием, начиная задержание стрелков. Стены тряслись, некоторые из ламп были выведены из строя, а громкие голоса полицейских создавали эхо в пустых стенах. Вебер меж тем старался отогнать от себя мысль, что он делает что-то не так.

Вдруг, вернувшись в пространство меж двух колонн, Марк увидел возле себя стрелка со простреленной шляпой. Преступник выглядел ошарашенно, а руки его были пусты. Вебер, сунув опустевший пистолет в кобуру, понимал, что ничего, кроме рукопашного боя, ему не грозит и, видя боковым зрением, как офицеры с Зайцевым крутят стрелкам руки, спровоцировал стычку. Собрав себя заново, Марк с помутневшим от динамики разумом, двинул стрелка по плечу и мертвым хватом вцепился в его руки, прижимая к стене. Полиция производила задержание далеко отсюда, но только через несколько секунд до практически безоружного Марка дошло, что тыл прикрыть некем. И в этот момент, ожидая рядового задержания, он услышал залп и свист, а вслед им неконтролируемое движение тела вперед. Вебер замер, чувствуя, как его руки, которыми он всё ещё держит боевика, слабеют. В мозг прилила кровь, взгляд прояснился, и щемящая, горячая боль охватила поясницу. Всё ещё стараясь держаться, Марк отвел руку к правой стороне поясницы и, тяжело дыша, увидел на пальцах кровь.

Он не видел, как подоспели офицеры и перехватили стрелка, в голове всё стало ватным, а ноги сами подкосились. Испытывая ненавистную слабость, Вебер, не найдя опоры, свалился на пол. Голову его поймал Зайцев, что издалека заметил перемену в поведении друга. Боль сверлила его поясницу изнутри — Марк понял, что он ранен. Изнывая внутри от невыносимого чувства, Вебер слышал голоса коллег, крики медиков, но никак не мог отреагировать. Он потерял сознание в секунду, потерявшись среди оглушительного звона полицейского сигнала.

***

Сквозь гул, сохраняющийся в голове, и слабость Марк открыл глаза. Размытому взгляду встретился потолок с одной одиноко покачивающейся лампой. Повернув голову на бок, Марк услышал скрежет пера по бумаге, шум деревьев с улицы и, наконец, голос врача.

— Очнулись, Марк Константинович, — заговорил врач и отложил заполнение документов, — Как себя чувствуете?

Прогнав застоявшийся ком в горле, Вебер попытался сообразить ответ: — Терпимо. — Ухватившись за опорные перила возле кушетки, Марк медленно поднялся, сгибаясь по мере возможности. В голове всё плыло и требовало восстановления хронологии событий. Доктор уловил это.

— Вы были ранены в поясницу, пуля прошла не глубоко, органы не задела, повредила только ткани, помогло расстояние и кожаный корсет, — его врач и вытащил, демонстрируя пробоину от пули, — Сознание потеряли от болевого шока. Не было раньше подобных ранений? — Марк отрицательно помотал головой, — Болевой синдром пройдет, я выпишу рецепт.

Вебер осторожно осматривал себя. Торс был обмотан плотным слоем бинта, а в районе ранения пульсировало, но почему-то крепко отдавало в правую ногу. Попытавшись её поднять, Марк бросил попытки из-за невыносимой боли.

— Пройдет недели через две, — хмыкнул врач сочувственно, — а вот хромать Вы будете ещё минимум месяц, если не два. Советую приобрести трость.

Сказанное вогнало Марка в перманентную печаль. Удрученно прикрыв лицо рукой, он глянул в сторону прикрытого шторкой окна, выходящего на коридор больницы. Видя там друзей — Зайцева и Юровского, слыша их голоса, Вебер разочарованно вздохнул и потянулся к стулу, желая одеться. Перевязка с красным, бледным пятном, ограничивала движения, поэтому, прикрыв её рубашкой, Марк чувствовал себя хуже, чем в кандалах. Любое, даже малейшее скручивание, вызывало боль, врач просил быть осторожнее и не совершать резких движений, чтобы не разошлись швы. Вебер весьма удивился этому, но доктор просто показал траекторию вхождения пули жестом — сверху вниз, потому мягкие ткани были повреждены сильнее, чем могло быть.

В кабинет Александр и Ян вошли через несколько минут. Зайцев, прислонившись к двери, с сочувствием смотрел на лучшего друга. На исчерпывающий вопрос Яна: «— Как ты?» — Марк тоже ответил крайне исчерпывающе. Подняться было самой сложной задачей. Опершись на все те же перила, Вебер плавно выпрямлялся, изгибаясь от эпицентра боли. Друзья подхватили его, создавая дополнительную опору и уменьшая вес на больную ногу. С их помощью Марк вышел на улицу. Ветер тормошил его взъерошенные волосы и приносил от реки насыщенный ночной бриз.

— Мы отвезем тебя домой. — Решительно заявили Александр и Ян в один голос. Марк перечить им не стал. Чувствуя крайнюю беспомощность и слабость, что было одним из самых жутких для Марка ощущений в жизни, он повиновался всему, но внутри боролся с сильнейшим чувством вины. Неосмысленный ещё поступок и затуманенный разум не давали покоя, а только сильнее вторгались в душу, принимаясь расщеплять её на куски. Стать обузой — вот что было для Марка страшнее смерти.

Поднявшись на крыльцо и войдя в дом, полицейские были встречены встревоженными домоправителем и его дочерью — они были наслышаны о произошедшем в управлении от сельских жителей. Усадив Марка на скамью возле двери, Зайцев, видя состояние друга, приправленное в сознании Александра его личным переживанием, спрашивал о необходимости ещё чем-нибудь помочь. Вебер не мог быть холоден с ним, хотя самочувствие всеми силами к этому склоняло. Ухватив лучшего друга за руку, Марк убедил его поехать домой. Александр смирился, выдохнув. Обещая позвонить завтра, они с Яном ушли. Домочадцы подошли к Марку ближе.

— Всё хорошо, — не врал, скорее, сглаживал углы Вебер, — производственная травма.

— Вы были у врача? Это серьёзно? — Волновалась Полина. Марк просто мотал головой на каждый её вопрос, пока Егор Феликсович не прервал их поток, приобняв дочь за плечи.

— Вове не говорите пока, завтра. — На выдохе сказал Марк, ясно чувствуя, что его силы на исходе.

— А его нет дома сейчас. — Ответил Егор Феликсович и поправил очки, — В три дня ушел и так и не вернулся.

— То есть, он был дома? — Уточнил Марк для своего спокойствия и, уже не имея сил в этом разбираться, медленно поднялся сам. Некрасовы всё же помогли ему, и, добравшись до своего кабинета, Вебер наконец остался один.

Противное чувство вины и тревога съедали его, погружая мозг в постоянное прокручивание одной и той же мысли, точно пластинку — «ты совершил ошибку» — по сто раз снова и снова, пока это не слилось в сплошной белый шум, от которого лопалась голова и всё плыло перед глазами. Марк лег на диван, утыкаясь лицом в подушку — он ничего не хотел видеть и знать, по крайней мере, сейчас. Убежденность в своем профессионализме и везучести разбилась в миг, и в одиночку он не сможет выправиться от этого осознания.

***

В центре Красного Села поздним вечером практически нечего было делать, кроме одного ресторана на центральной магистрали, напротив театра. Там всегда играла живая музыка, тихо из-за угла разгуливали три официанта, и водрузили там барную стойку, что теперь для села в новинку. Этот ресторан был своеобразным уголком изобилия Красного Села — напоминал о близости к столице и принадлежал поселившейся тут дворянке, жене генерала, вышедшего на пенсию. Сюда путь и привел Владимира поздним вечером, когда его нервы сошли на нет. Несмотря на всю пафосность заведения, оно все равно не дотягивало уровнем до «Палкинъ» или «Метрополь» количеством французской мебели и петербургской богемы, поэтому к внешнему виду посетителей претензий не было. Владимир не наведывался в это место, поэтому впечатление оно произвело, хоть и слабое. Кивнув улыбчивому хостесу, Владимир прошел прямо, к барной стойке, и по мере продвижения узнавал по спине сидящего за ней человека, своего давнего товарища. Подойдя, Вебер не усомнился в своих догадках — встретился ему адъюнкт-второгодка кафедры теоретической химии Естественной Академии, с которым Владимир сошелся на встречах биологического общества, Анатолий Киреев. Поправив большие очки, молодой человек радушно протянул Владимиру руку.

Анатолию было двадцать пять лет, но выглядел он чуть старше. Происходил он из семьи знаменитого военного врача Александра Киреева и дочери заносчивых дворян Лапиных Ольги. Отец скончался четыре года назад от болезни, потому овдовевшая Ольга Матвеевна вкладывалась в детей. Их у четы было двое — у Анатолия была младшая сестра. Сам он представлялся человеком идейным, стремящимся в науке, но неуклюжим и трусливым. Владимир нашел в нем хорошего собеседника и коллегу, не более. Потому их отношения сложно было назвать дружескими.

— Привет, — с интонацией совсем не приветливой отозвался Владимир и сел на стул рядом, — говорят, ты тут курьером заделался? — Анатолий недоуменно хмыкнул, — Какого чёрта все мои знакомые были так оперативно осведомлены о том, что меня исключили из общества?

Киреев, отставив стакан, резко выдохнул: — Не обижайся, это личная просьба Кудина. Сильно его задело… — Владимир возмущенно встряхнул головой, скрипя зубами, Анатолий только защищался: — Я не хочу, как ты! Приходится исполнять.

— Что тебе будет? — Отстраненно парировал Вебер и сложил руки на столешнице, — Погонят из общества, да и чёрт с ним.

— Я этого и не хочу. — Повысил голос Анатолий, — Не хочу, чтобы было проблем ещё и в Академии, и тебя предупреждаю, что с поступлением могут быть проблемы... Кудина хотят туда ректором поставить.

Вопиющая новость о нетерпимом председателе вызвала у Владимира крайнее замешательство вперемешку с негодованием. Киреев только вздохнул, а Вебер сменил гнев на пытливость.

— А ты откуда знаешь, что я собираюсь вернуться в Академию? — Спросил Владимир загадочно. На лице Анатолия проскочила неловкая усмешка. Он быстро спрятал её под стаканом с ликером и пояснил, что это было бы ожидаемо. Владимир, разозленный сложившимся положением, протестующе заговорил: — Поступлю в другое учреждение. На этой Академии свет клином сошелся, что ли?

Кашлянув, Киреев вкрадчиво вторгся: — Спешу тебя разочаровать, но другие заведения могут испугаться, увидев, что тебя откуда-то уже отчислили, и тоже не взять.

Вебер возмутился снова: — Я сам забрал документы. А в Академии считался одним из лучших учеников. — Владимир смотрел на приятеля растерянно, но Анатолий лишь качал плечами, потягивая напиток. Сокрушенный Вебер отвернулся, отказываясь от алкоголя, который предлагал ему официант. Вдруг он вспомнил: — А почему вчера Измайловский перекрыли?

— Позавчера? — Дотошно уточнил Киреев, показав на часы, — Поступило сообщение о минировании в Академии, весь район на уши подняли.

Реакция на сказанное у Владимира оказалась не совсем ему свойственной. Он, покосившись на друга пару секунд, отвел взгляд и, задумчиво пронеся информацию в голове, резко встревожился. Он знал это состояние, и от этого рука машинально потянулась к карману, и только когда таблетница была наполовину вынута, Владимир опомнился и сунул её обратно. Смятенно наклонив голову, Вебер испытал ощущение, схожее с тем, когда разум посещает внезапное осознание. Киреев заметил перемену в поведении приятеля, но реагировать никак не стал. Вновь погруженный в свои раздумья и рассредоточенный Владимир кротко попрощался с ним и направился к выходу из этого праздного заведения.

Полночный скрежет воды о песчаные берега Дудергофского озера в окружении высоких стеблей рогоза, стрекотание сверчков и приятная тишина делали пребывание здесь чем-то вроде медитации. Владимир, сидя на берегу, глядел вдаль рябой водной глади, переливающейся перламутровым светом полной луны. Она возвышалась на бледно-синем небе, обрамленная еле заметным ореолом. Молча созерцая, уперев голову в руку, Владимир чувствовал себя спокойнее. Слабый прибой и свежий, чистый воздух давали возможность отдохнуть, перевести дух.

Ворочая в руках потертую от времени таблетницу, Владимир нехотя думал обо всем сразу. О своей отверженности, о болезни, и о своих желаниях, тайных и явных. Казавшись со стороны холодным до прочих нежностей, Владимир хранил в душе одну примечательную мечту, что разбивалась о тысячу обстоятельств — найти любовь. Встретить девушку, которая станет для него главной и единственной. Среди всех желаний он мечтал отойти от страданий, вечной тревоги и просто влюбиться. За такие мысли его могли признать слишком нежным, но он и сам с этим прекрасно справлялся. Характер вынуждал забываться. Ещё недавно он считал себя влюбленным в науку, но трепетные фантазии стали ему ближе. Сокрушаясь, Владимир не считал себя недостойным любви, но из-за болезни казался невыносимым, а от этого ненужным. На брак по договоренности и необходимости, как принято в светских кругах, Владимир никогда бы не согласился, только искренняя любовь, о которой юноша в тайне мечтает.