Веберы. Достояние

До начала вакханалии с поджогами, Четвертое отделение занималось ими редко. При передаче документов, другие отделения сообщали печальную статистику — многие дела не удалось раскрыть именно по причине смерти всех подозреваемых. Расследование их смертей приводило следствие в тупик, потому что все факты зачастую указывали на самоубийство. Так было проведено свыше шестидесяти дел за последние полгода в одной только Санкт-Петербургской губернии, и ещё сорок дел в Москве. Зайцеву своей оперативностью и умению четко задавать темп процессу удалось за два дня собрать все дела, связанные с пожарами, и предоставить их Марку. Сортируя материал, следователи откладывали в другую стопку дела с мелкими пожарами личных зданий, заброшенных помещений, а концентрировались на крупных возгораниях в общественных местах и государственных учреждениях. Учитывались также и дела о попытке поджога, таких в арсенале петербургской полиции было под сотню.

Такими темпами, на столе перед следователями лежало двадцать пять дел петербургских и восемнадцать московских. Марк, дождавшись немого одобрения Александра, в угоду патриотизма отложил московскую стопку в сторону на время, придвинув ближе дела по Петербургу и губернии. В этих двадцати пяти делах ситуация обстояла следующим образом: семнадцать дел закрыты из-за смерти предполагаемого виновника, в том числе и дело о поджоге бельэтажа на Кронверкском острове, разразившееся в январе крупным скандалом, пятерых удалось поймать и посадить, остальные же два дела были с пометкой «приостановлено». К изучению материала присоединился и Ян, да и в шесть рук работать было бы быстрее.

— Двоих из осужденных заключили у нас в Шпалерке, остальные трое — в сибирских лагерях. — Озвучил Зайцев, осматривая внимательно коллег по обе стороны от себя, — С теми, кто здесь, наверное, можно пересечься и поговорить. Им наверняка тоже нечего терять, расскажут, если есть что.

— Тем более, их дела вполне похожи на наше. — Подметил Марк, кивнув, — Подожгли общественное место, вечером, словно хотели навредить зданию, а не людям внутри. Если и у них обнаружится эта татуировка, можно считать, дело за малым.

— И жертв немного, оно и вот. — Сказал Ян, — Вот, один, Плавин, поджег фасад Гостиного двора восьмого декабря, в результате чего погибло два человека. Дали пять лет, так как доказали, что люди погибли не из-за пожара, а насильственно, но это другое дело. Сидит с февраля.

Обсуждение прервал настойчивый стук в дверь. Так как она была закрыта на ключ, секретарь с особым рвением старался нажимать на ручку, пока Зайцев не открыл её через десять секунд, огорошив подчиненного своим появлением. Курьер предоставил письмо, отправленное с засекреченной пометкой, и просил передать Марку. Извещение, оказавшись на столе Вебера, быстро привлекло его внимание знакомой фамилией в графе адресанта.

— Это от того английского инспектора? — Догадался Александр, наклонившись вперед, — Что ему на этот раз надо?

В письме было указано постановление по расследованию дела. Коллинз обещание сдержал и проявил профессиональное уважение. Он сообщил, что пассажирку дополнительно допросить не удалось, так как в Англии её найти не могут, но главной целью было то, что поврежденный поезд №304 перевозил не только арестантов, но и изъятое контрабандное оружие, то есть у следствия недоумение — поджогом пытались избавиться от Конова, улик контрабандистов или чего-то ещё? На извещении стояла дата за двадцать второе апреля, но к нему было приложено ещё одно, где было указано через телеграф, что, исходя из рапорта, который Марк сделал после допроса Луи де-Калгари в Варшаве, последний задержан в Лондоне и находится под стражей — предположения Марка оказались верны, и он, нарушив указания следствия, покинул страну. Однако, в конце сообщения Геворг выразил опасения, что Луи может быть освобожден из-под стражи под залог.

Ян и Александр, изучив телеграмму, пока Вебер отходил к стеллажу и доставал необходимые материалы, в замешательстве переглядывались и, если Зайцев вполне понимал характер невозмутимого товарища в этом вопросе, то Юровский не постеснялся выразить искреннее сомнение:

— Ты фактически заявил на него полиции, не имея даже четких обоснований, без надежд, что подозрения подтвердятся? Ты Нострадамусом заделался? — Марк молчал, сосредоточившись на работе и никак не реагируя на саркастические выпады Яна, — Тебе больше всех надо?

Вебер всё так же молча, совершенно спокойно кивнул, закрыл связку дел титульным листом и посмотрел на часы. Ян сконфуженно объяснился началом совещания в отделе, прерывая работу на весьма нелогичной ноте, и ушел. Александр взволнованно взглянул на Марка, ожидая от него хоть какой-то реакции. В конце концов, сам будучи не привыкшим к подобным разговорам, заговорил успокаивающе.

— Я не думаю, что он со зла, просто привык работать иначе. Всё же подтвердилось, и этот француз в итоге сбежал. Может, что про паренька расскажет, вдруг, тот сам поджег и управление, и дом, наглотался снотворного и решил «скрыться от подозрений»? — Но Зайцев видел, что Марк думает совершенно о другом, а на слова про расследование практически не реагирует, — Что случилось?

Переведя взгляд на друга, Вебер, как обычно, переменился в заинтересованность, смешанную с занятой важностью. Хмыкнув, он сказал: — Двое по делам о поджогах сидят в Шпалерке. Можете вы вдвоем с Яном съездить, спросить, может, расскажут чего?

Александр согласился, но недоумевающе спросил: — А ты?

— Сегодня Вове прием у психотерапевта поставили, не могу же я одного его туда отправить. — Неловко пояснил Марк, бегая глазами по всему, что попадется, только бы не сталкиваться с гнетущими мыслями.

— Психотерапевт? — уточнил Зайцев изумленно и сочувственно одновременно, — Там все настолько серьёзно? — Марк не знал, что ответить, поэтому просто опустил голову, не желая, чтобы даже лучший друг не видел его растерянности и страха в попытке помочь брату справиться. Александр, не задавая более вопросов, приблизился, укладывая руку на плечо, молча передавая моральную поддержку.

***

Здание Шпалерной тюрьмы больше напоминало ухоженный, обласканный всеми благами цивилизации и социального обеспечения санаторий, но лишь снаружи. Во внутреннем шестиугольном дворе, среди стражи и оградительных сооружений бродили заключенные, вооруженные на работу с грядками. Маленькие окна, как пятна, расположились на высоких, словно согнувшихся внутрь стенах, прогулочные «утюги» издавали призрачный гул бетонного основания. Следователи не были особенно впечатлены исходя из структуры своей профессии, но, окажись здесь простому, гражданскому человеку, его бы с большой вероятностью накрыла гнетущая паника. На контрольно-пропускном пункте служащий встретил сотрудников полиции воинским приветствием. Офицер на входе в так называемый офис не сразу признал в них полицейских, так как строгость места работы отвела сотрудников тюрьмы от того, что гражданская полиция, а особенно следователи ходят в штатском, чтобы сливаться с толпой. Так, представившись, Александр и Ян оказались в кабинете.

— По делам, связанными с пожарами, у нас вся информация есть. — Объяснял Зайцев смотрителю тюрьмы, — Нам необходимо получить свидетельские показания тех, кто проходил по этим двум делам, — Александр вытащил их сумки два указанных им дела.

Начальник с внимательным видом осмотрел их, переговорил со своим помощником и ответил: — Я вас понимаю. Один из них сейчас в карантине, а вот второй… Плавин, вы можете с ним побеседовать.

Обрадовавшись такой сговорчивости офицера, полицейские поблагодарили его синхронно и, получив на руки личное дело заключенного, прошли в комнату для переговоров — маленький бокс с деревянной перегородкой и небольшим, приподнимающимся окошком.

Ожидая заключенного, Ян, борясь кое-как со своими мыслями, всё-таки задал вопрос: — Зачем Марку нужна эта возня с английской полицией? Здесь дел мало?

Зайцев, которому претило подобное любопытство коллеги, негромко шикнул: — Это самое подходящее место для подобных разговоров? — Юровский отпрянул осторожно, — Если бы не Марк, они бы даже не зашевелились, вот клянусь. Прекрати уже искать в его поведении и решениях какой-то подвох. Это он съездил в Варшаву и со всеми делами расправился меньше, чем за сутки. В чём претензия?

— А кто-то в его профессионализме сомневается? — Огрызнулся неумело Ян, резко подвинувшись к Александру, но тут же отвернулся, — Нет, ну, возможно, возраст, максимализм юношеский, это понятно.

— Да что за манера? — Возмутился Зайцев, не на шутку разозлившись, — Я тоже старше Марка, мне что, теперь удавить его? Вы так любите обсуждать его возраст, как будто сами в таком не были. Ян, у вас с ним разница меньше девяти лет, потому что он родился в марте, а ты в июле. Вы рассуждаете так, что как будто нам по пятнадцать. Нам тридцать лет на горизонте светит уже, а вам по сорок, только рассуждения всё такие же детские. Может, надо не возрастом характер измерять, а поступками? Чем мешают его рассуждения, если всё равно в итоге всё сходится? Колесов уволился, ты его место по взрослому страданию занимаешь? — Характер Яна не позволил продолжить спор. Чувствуя себя, точно облитым холодной водой, он с дискомфортом, но признавал, что в этой ситуации он ведет себя глупо. Как раз в это время в комнату с противоположной стороны завели заключенного Плавина, и Зайцев сверился с его анкетой. Мужчину тридцати пяти лет пристегнули к специальным наручникам и усадили на стул. Он поприветствовал полицейских кивком, осознанным взглядом глядя на них. Надзиратель остался в углу комнаты и молча наблюдал за процессом.

— Мы представляем, исходя из показаний дела, что совершенное деяние — посредничество организованной преступности, — рассуждал Зайцев задумчиво, поднимая то и дело взор на поникшего заключенного, — и не собираемся долго томить Вас расспросами, просто скажите или укажите — Ваши действия были скоординированы кем-то?

Плавин, чью шею плотно облегала тюремная роба, молча ухватился за рукав своей кофты в наручниках и оттянул голову, чтобы ворот отогнулся от шеи. Офицер почти успел одернуть его, прежде чем следователи заметили на его шее знакомый символ — три вертикально расположенные точки, что стали уже неотъемлемым знаком поджигателей. Переглянувшись, Александр и Ян вздохнули взбудораженно, готовясь к интересному рассказу.

— Вы же их ищете? — хриплым, тихим голосом спросил заключенный, — Им путиловские контрабандисты помогают в России, это я знаю точно.

Стараясь прервать ненормированный поток информации, Александр стал задавать вопросы: — Когда Вы начали с ними сотрудничать, Вы знаете этих людей?

— Завербовали меня в ноябре прошлого года. На самом процессе присутствовал человек, он в маске был, я не видел его лица, он же и отдал указание для поджога, указал место и время. — Рассказывал Плавин.

— Как же им удалось Вас завербовать? — спросил Ян, — На что давили?

Плавин резко потупил взгляд в стол, и через силу отвечал на вопрос: — Они со всеми так поступают, со всеми, кто работает на них, как исполнитель. Давили физически и попрекали «падением в бездну» … — Он резко замолчал, точно ему нечего было больше сказать. Следователей разговор загадками совершенно не устраивал. После небольшой паузы Плавин, подняв глаза, спросил: — Вы же знаете, кто такие люмпены? — Полицейские, не скрывая недоумения, просили рассказывать всё, что известно.

***

На смену вчерашней солнечной погоде пришла привычная пасмурность. Небо затянули светло-серые облака, кочующие вдоль еле заметных полос проглядывающего голубого. В таких же серых водах Невы отражались дома, купола соборов и стены Зимнего дворца. Золотые ворота давно были скрыты от глаз горожан на реставрацию, но на них, кроме туристов, никто особенно и не смотрел. Адмиралтейство гордо возвышалось дальше, по пути к Николаевскому мосту, утыкаясь тонким шпилем в затянутое небо. Памятник Петру Первому на одноименной площади, неофициально называемой Сенатской, на фоне серых стен Исаакиевского собора направился к тому самому проблеску на стыке облаков, где белым пятном давало о себе знать солнце. На Английской набережной в такой час почти не было людей. Абстрагировавшись от всего мира, Марк и Владимир направлялись на Васильевский остров по данному психотерапевтом адресу.

Владимир выглядел не лучше, чем в пути домой ночью двенадцатого числа. Всё такой же опустошенный, замученный самим собой. Марку оставалось только смотреть на это с ощущением, как его сердце сжимается, но при этом не смея сказать ни слова. Такое состояние казалось самым мирным и самым лучшим. Владимир с виду не показывал признаков своей болезненности, но Марку это было понятно чисто интуитивно. Сидя друг напротив друга, Веберы не прерывали однообразный стук колес по мостовой долгое время.

Вдруг, совершенно неожиданно, Владимир, подняв голову, отвлеченно заговорил: — Знаешь, у меня нет ощущения, что Павел как-то предал меня. Я искренен в сочувствии по поводу его смерти. Он был слишком юн для такой несправедливости по отношению к себе. Ему просто не хватило поддержки, его раньше нашли эти уроды, раньше нормальных людей.

Марк не видел ничего удивительного в том, что, даже дойдя до такого состояния, он не смеет обвинять виноватым в этом близкого друга, он верил в его «невезучесть», пока хватало сил. Вздохнув, Марк понимающе, с долей ностальгии посетовал: — Ты всегда отличался добрым сердцем, даже в такой момент не злишься и стараешься показать сочувствие. Наверное, поэтому, родители оберегали тебя сильнее.

Отвлекшись, Владимир насторожился, уловив в словах брата неуютный ему тон, но не собирался делать поспешных выводов, потому спросил: — А ты не ревновал родителей ко мне в детстве? Как многие старшие дети.

На лице Марка проскочила усмешка, похожая на реакцию к странной шутке, и он ответил: — Не думал, что тебя это могло волновать. Мне было десять лет, когда ты родился, так что меня успели залюбить, даже напротив — начинался возраст, когда ребенку родители нужны меньше в плане внимания. Я был в осознанном возрасте, и наоборот мне хотелось помочь родителям окружить тебя заботой. — Владимир глянул на брата удивленно, как ребенок, — Да потом началась учёба, много времени я не находился дома, приезжал домой поспать и целиком на выходные и каникулы, кроме тех двух лет, когда я работал в управлении и мы жили все вместе. Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как ты растешь, что в тебе меняется и проявляется. Потом я уехал во Францию, и это было пыткой не видеть семью. — Вобрав воздуха, Марк долго выдохнул: — Ну, а потом, с марта восьмого года, ты остался единственным близким мне человеком, и без родителей я стараюсь быть для тебя взрослым, на которого ты можешь положиться, вырастить тебя нормальным человеком и, думаю, у меня получается.

Владимир впервые за долгое время показал на своем лице радость, скрывшую пропитанные страхом глаза. Он с большой уверенностью и лаской смотрел на старшего брата, невольно понимая, что ему повезло иметь такого и не знать на личном опыте ничего, о чем вещают несчастные дети из многодетных семей. Марк думал также, имея подле себя человека, чей опыт далек от идеала.

Проезжая в сторону Николаевского моста, с отдаленной точки кареты прошлась резкая вибрация, и повозка остановилась. Глянув в окно, Марк увидел лишь пустую дорогу. Пронеслась минутная тишина, сводящая с ума. Вдруг дрогнуло стекло, и снаружи кареты послышался отчетливый выстрел. Владимир рефлекторно закрыл уши руками, в чем поступил правильно. Марк дернулся, осматриваясь опасливо и, отводя плащ, ухватился рукой за пистолет. Повозка качнулась неестественно, Марк посмотрел в окно связи с кучером — на облучке, прислонившись спиной к каркасу кареты, сидел раненый извозчик. Указав жестами брату спуститься и лечь между сидений, Марк выхватил револьвер и, углядев возле извозчика незнакомого мужчину, выстрелил ему в плечо. Раздался приглушенный вопль нападавшего, крючок-блокатор двери опустился. Марк прошипел от негодования, прижимаясь спиной к стенке кареты и упираясь ногами в пол. Оценив ситуацию, он понимал, что выстрел пришелся издалека, возможно, со стороны домов. Сделав резкое движение с целью осмотра местности, Марк успел лишь заметить ограждения, натасканные на тротуаре в пятистах метрах от них, прежде чем окно пассажирской двери не разбилось с жутким звоном от пролетевшей насквозь пули — Вебер успел отвернуться, она пролетела в нескольких сантиметрах от его лица. Вернувшись в исходное положение, пока пули снова не посыпались в каркас кареты, Марк предполагал с огромной долей вероятности — ждали именно их, а стреляют далеко не любители. Прижавшись к двери, Марк подбодрил напуганного брата вполне расслабленным на первый взгляд видом, поднялся, как на стрельбище, и с опорой выстрелил в сторону одной из защитных баррикад, ранив вовремя появившегося стрелка.

Перестрелка на мгновение затихла, потому Марк, не смея более провоцировать нападающих, заблокировал дверь дополнительно, завесил пробитое окно и спустился к Владимиру, укрывая его своим плащом. Со стороны реки можно было потерять бдительность, но не в этом случае. Как только во втором окне, у самой оградки набережной, появился налётчик, Марк мгновенно выстрелил, ранив оглушающим, чтобы тот не погиб, но свалился с ног — нападавший оперся на ограду и перевалился за неё. Вебер, которому было искренне плевать на судьбу того, кто покусился на его жизнь, завесил и второе окно.

Среди выстрелов раздался полицейский свисток. Марк выдохнул, поддерживая дрожащего Владимира и, откинув на сиденье револьвер, отвел шторку, высматривая процесс работы полиции. Сотрудники зачищали первостепенно место происшествия, для слежки за снайперами нужно было привлекать гвардию. Послышались шаги возле кареты, Марк знал, как нужно себя вести, поэтому попросил брата не высовываться, пока полицейский не явится самостоятельно. Как только дверь отворилась, Марк показал свой револьвер. Сотрудник не успел среагировать, как за его плечом показался Зайцев, узнал Марка и облегченно выдохнул. Офицер отдал честь и отправился на помощь коллегам, пока Александр, всё ещё обеспокоенно, подавал Марку руку.

— Мы только из Шпалерки с Яном успели выйти, как поступила тревога. — Рассказал Зайцев, оглядываясь, — Как вы? — Заметив Владимира, снимающего с головы плащ, Александр по-доброму улыбнулся и поздоровался — юноша был напуган и поэтому, уцепившись за брата, не совершал никаких движений.

— Кто ж знал, что карета такая крепкая? — Усмехнулся Марк, выйдя наружу и положив руку на поврежденный корпус повозки, — Из винтовок стреляли, калибр слишком большой для пистолета. Что с кучером?

— Живой, попали не самым лучшим образом, но, благо, не смертельно. — Ответил подходящий со стороны Ян и тоже заглянул в карету, — Ты тоже, двоих поцарапал, метко.

— Троих, один в Неву свалился. — Поправил невозмутимо Марк, указывая в сторону реки. Ян, встрепенувшись, окликнул одного офицера и направился к ограждению набережной. Владимир вышел из кареты и прижался к плечу Марка, обернутый в его плащ. Марк спросил у него: — Поедем сегодня или уже...? — не успев договорить, он увидел, как брат кивает, говоря негромко:

— Сегодня, врач знает, как тремор унять, а я не знаю. — Даже в такой ситуации вдруг Владимир пробудил в себе старое умение шутить.

Александр улыбнулся, глядя на Владимира и понимая, что, пусть причина не самая позитивная, но они наконец-то познакомились, и протянул Владимиру руку, представляясь. Младший Вебер из вежливости улыбнулся, отвечая на рукопожатие, но спустя пару секунд понял, что не может это делать неискренне.

Несмотря на случившееся, визит к психотерапевту отменять никто не собирался. Место его приема находилось в высотке на Среднем проспекте Васильевского острова. Кабинет сразу встретил широкими панорамными окнами с великолепными резными рамами, запахом деревянной мебели и травяным ароматом домашних растений. Это была квартира, в которой жил психотерапевт, с оборудованным для приема пациентов помещением.

Братьев встретил молодой врач, Дмитрий Андреевич Глебов, ровесник Марка, почти одного с ним роста, худой и приятный на внешность. Поприветствовав обоих, Дмитрий пригласил Владимира к своему столу, пока Марк, на которого Владимир постоянно оглядывался, остался недалеко возле колонны. Глебов долго осматривал пациента, без особого угнетения, просто готовился к тому, с чем ему предстоит работать, потому в самом начале сказал: — Постарайтесь расслабиться в моральном плане, так будет легче понять, что с Вами происходит. — Его бархатный голос распространялся по комнате волнами, путаясь с шумом проспекта из открытого окна.

Владимир старался, однако, привязанная ему воспитанность не позволяла при незнакомом человеке показывать эмоций. Дмитрий видел это и на парня давить не планировал. Марк, наблюдая за этим, подметил, что их профессии схожи — следователь, принимающий допрос и психотерапевт, проводящий прием, оба должны быть максимально аккуратны в каждом своем слове, только лишь психотерапевт не должен усугублять процесс своим упорством.

— Простите. — Отозвался Владимир, — Просто непривычно. — Он опустил голову, а Глебов терпеливо ждал, пока юноша разговорится, и способствовал этому всеми силами.

— Я понимаю, что сюда никого не приводит что-то заурядное и то, что можно пережить своими силами, я работаю с людьми, прошедшими войну, смерть близких и другие страшные события, но не думайте ни в коем случае, что Ваша ситуация не такая удручающая и не требующая внимания. Не обесценивайте проблему, с этим часто сталкиваются люди.

— То есть, Вы специализируетесь на травматичных эпизодах и терапии с ними? — Спросил Марк, и Дмитрий кивнул.

— С этим нужно работать, чтобы население не погружалось в неконтролируемый хаос из тревоги и желания победить несуществующую опасность. Психика — очень непредсказуемая вещь, как и наш мозг, к которому она непосредственно привязана. Чем чётче пациент понимает то, что с ним произошло, тем легче ему оправиться.

Владимир задумчиво уточнил: — Я могу не понимать, что произошло со мной?

— К сожалению, мозг всё равно будет пытаться, как бы, успокоить Вас, и даже если Вас преследуют негативные последствия случившегося, Вы все равно не сможете полноценно и отстраненно оценить ситуацию, со стороны. Всё будет окрашиваться под впечатлением. — Пояснил Дмитрий, — Расскажите, что произошло, и всё, как именно Вы это помните и понимаете.

Кашлянув в руку, Владимир вопросительно посмотрел на Марка и, дождавшись его кивка, выдохнул, собираясь с мыслями. В процессе рассказа с самых первых мгновений его голос начинал дрожать, а глаза замирали, для предотвращения погружения в воспоминания, Дмитрий отвлекал Владимира разными жестами, перемещением предметов по столу, но не смел его прервать. Владимир говорил долго, подбирая слова, и подбирал их так, что у самого психотерапевта проходил холод по спине. Дмитрий не раз смотрел на Марка, вербально выражая своё сочувствие. Он же молча смотрел на брата, не отводя взгляд и обрабатывая в голове всё, что слышит с безумной тоской.

— И после всего этого начали мучать кошмары и звуковые галлюцинации? — Уточнял Глебов, внося симптомы в лист приема, — Неудивительно, такой молодой юноша и столько свалилось. У меня нет причин сомневаться в диагнозе — травматический невроз. Особая форма тревожности, при которой пациент переживает события эмоционально вновь и вновь, невольно, естественно, и это мешает нормальной жизнедеятельности. Может перерастать в психоз или депрессию, поэтому с этим надо работать на осознание, чтобы ужиться со страшным опытом и никогда к нему не возвращаться.

— Но это же повторившаяся ситуация из детства, он жил с этим. — Напомнил Марк.

— Именно, что повторившееся. — Рассуждал Дмитрий, — Сколько лет Вам было во время первого случая? Десять? Мозг ещё не имел сравнительного образа, и теперь, когда ситуация повторилась, это стало продолжительным травмирующим опытом, а все эти шесть лет невроз просто копился. Были ещё какие-то прецеденты, задевшие психические стороны?

Владимир задумался и, когда пришла мысль, сжался, прижимая руки к лицу, словно стараясь снова заткнуть уши. Марк, понимая, что брат не сможет сказать сам, с невыносимым трепетом на душе пояснил: — У нас погиб отец, когда ему было двенадцать лет, а потом и мать в психбольнице с параноидальным психозом.

Более Дмитрию пояснений не требовалось. Он, сложив руки перед собой на столе, сочувствующе заговорил: — Потеря родителей для ребёнка — это самое страшное, что может быть. Я вам искренне сочувствую, обоим, и я вас понимаю, сам потерял мать.

Утерев набежавшие слёзы, Владимир шмыгнул носом и вдруг вспомнил про шляпу на голове, понимая, что главного симптома он так и не раскрыл. Извинившись за бестактность в паузе разговора, он медленно стащил шляпу со своей головы и, дернувшись, расправил волосы. Седая прядь показалась отчетливо среди остальных. Марк, закрыв рот рукой, резко повернул голову, чувствуя снова неприятный осадок. Глебов, чьё лицо моментально изменилось, плавно откинулся на спинку кресла и снял очки. По нему было видно, что на его веку подростков с сединой он никогда не встречал.

— Это сказалось безумное истощение нервной системы. — Пояснил через время Дмитрий, — Сильный стресс на протяжении многих лет в итоге вылился в такое. Как не странно, Вы просто привыкли к своему перманентному состоянию, только теперь оно усилилось в разы моментально, одно к одному. Терапия необходима.

— Сколько времени уйдет? — Спросил Владимир.

— Не могу уверять Вас, что тут хватит года. Пару лет, чтобы выправиться со всем, что в Вас накопилось. — Неловко ответил Дмитрий и вернулся к записям. — Помимо очной работы, необходима поддержка медикаментозно в виде седативных препаратов.

Марк опомнился: — От таблеток может стать ещё хуже.

— Я не знаю, что ещё может помочь, — сказал Владимир отстраненно, смотря в пол, — но если это то, что сможет хоть немного облегчить состояние, то я готов.

— Не переживайте, это успокоительное самого слабого калибра, если так можно выразиться. — Объяснял Глебов, вытащив из ящика небольшую колбу, закупоренную пробкой с бледной этикеткой, — Это веронал. Справляется с бессонницей, тревогой, в производстве десять лет, я работаю с ним постоянно, пациентам становится легче. Принимать лучше перед сном, так как работает ещё и как снотворное.

Получив в руки флакон, Владимир разглядел небольшие сероватые таблетки, ворочающиеся по стеклу. Дмитрий выписал его с рецептом, по которому его можно брать в аптеках. Юноша поблагодарил врача и более не ориентировался ни на что, думая лишь про две вещи: что его жизнь больше не будет напоминать ему повторяющийся, вечный кошмар, и, возможно, его жизнь изменится на совсем.