Веберы. Достояние

В период особой сосредоточенности Марк мог зависнуть, глядя на что-нибудь, что он мог годами не замечать, и с большим интересом это разглядывать. Как и сейчас, сидя в кабинете за столом, откинувшись на спинку кресла, он смотрел в потолок с перекошенным от раздумий лицом. За этим наблюдали недоумевающий Ян и вполне привыкший Александр, параллельно листая документы. Помня о причине своей задумчивости, Вебер всё-таки отвлекся и, резко опустив голову, выдал: — Что за безвкусица у нас на потолке? — Коллеги синхронно глянули на белый потолок, украшенный старой, обсыпавшейся лепниной с рамкой для люстры в центре.

— То есть, Адышев пришел к твоему брату, во всём сознался, прекрасно зная, что его убьют за это, и… ушел через дверь, где его сразу же и подстрелили? — Рассуждал несколько ошарашенный Ян, сокращая пересказ Марка в сжатые пункты.

— Я думаю, парень был в отчаянии, он понимал, что и так, и так его жизнь сломана. Одно дело сесть на пожизненное за угрозу общественному порядку и порчу государственного имущества, а то и вообще виселица, либо ценой своей жизни навести полицию на след своих хозяев. — Уместно разъяснил Александр.

— Именно. — Воскликнул Марк и подал коллегам блокнот с признанием и подтверждающей запиской, — Павел хотел, что, если не успеют наказать его, наказали бы тех, кто давал им такие чудовищные указания. По его словам, это целое объединение, но главу этой организации он в лицо не видел.

Юровский, кивнув, вытащил из стопки скрепленные ниткой листы и подал их Марку: — Это допросы матери Павла и тех, кто с ними живет. Сказали, что последний раз Павел был дома вечером двадцатого числа, ушел под предлогом «на работу». Утром он не вернулся, тревогу забить не успели, и вот к чему это привело. На работе сказали, что видели его вечером двадцать первого, но на смену он не вышел.

— Нужно провести экспертизу показаний и чистосердечного, всё-таки, если парня мучали, и он решился на такой шаг, он должен был рассказать всё в подробностях, не упустив ничего и не скрывая. — Посетовал Зайцев, листая записную книжку, — Это Владимир писал? Какой… интересный почерк.

— Самое главное, что теперь у нас опять — виновный есть, а промежуточного звена между происшествием и исполнителем, то есть, тех, кто обозначил ему мотивы преступления, нет. — Резюмировал Марк, — Это дело об организованной преступности, а её нужно искоренять у самого основания, с головы, чего мы пока сделать не можем.

Опираясь на полученную информацию, можно было сделать вывод, что и подозреваемый проректор не славился чистотой репутации. Марк, рассмотрев документы, которые удалось нарыть коллегам в его отсутствие, был уверен, что либо это был чистейший шантаж с целью подорвать безопасность объекта, либо сотрудничество, но опять же — на каких условиях и в чью пользу? По дополнительному разъяснению криминалистов, пожарные сделали вывод о смерти именно Вальева, поскольку он единственный был замечен в стороне начала возгорания и его не досчитались, проводя первичный учет эвакуации. Этот механизм был нововведением, проводился криво, но с целью сохранить жизнь людям, вполне добросовестно.

— Его могли вывести тайно? Чтобы потом заставить убить Павла? — рассуждал вслух Марк, перекладывая на столе акты по пожарной безопасности, — Правда, что заставило его так переменить свою жизнь? Он же не бедный студент или уволенный солдат без содержания. Может, отчаяние или долг?..

Последнее предложение было очень разумным. Александр оторвался от попыток разобрать почерк Владимира, чтобы проявить свою солидарность и кое-что подметить: — Здесь написано, что вербовщики знали всё про его семью, в мельчайших подробностях, где и как умер его отец, значит ли это, что у них есть информаторы в каких-то органах?

— Так может Вальев и был тем информатором? — Предположил Ян, но тут же переменился, — Но откуда у проректора Академии с совершенно другого направления, отличного от того, на котором учился Павел, столько информации на него? Тут нужен кто-то осведомлённее.

— Если эти люди помогали в тяжелой жизненной ситуации взамен на подобные указания, то это должны быть какие-то богатые люди, меценаты, что-то вроде того. — Вебер нахмурился снова, приблизив руку к лицу.

Вдруг Ян опомнился и воскликнул: — Я перебирал документы, которые ты привёз. Что там за дела? Какого француза ты допрашивал? — Зайцев удивленно повторил вопрос: — Что за француз?

— Это опекун парня, который погиб в пожаре. Французский аристократ, работает в Европейском железнодорожном союзе в Лондоне. — Пояснил Марк и добавил нотку загадочности, обращаясь к Александру, — Помнишь, женщина, с которой мы в Ливерпуль и обратно ехали в одном вагоне? Это его мать.

На лице Зайцева отразилось смятение. Он опустил взгляд в блокнот и поднял его, обращая к Марку и указывая пальцем на конкретную строчку, со словами: — Владимир вряд ли во всё это посвящен и, если он ещё и татуировку заметил, значит точно не спроста. — Вебер, приглядевшись к странице, увидел острый, сильно наклоненный почерк, выводящий слова: «на шее у него была татуировка из трех вертикально расположенных точек» — и небрежный рисунок рядом. Переглянувшись, следователи синхронно понимали, что это не может быть совпадением.

— Железнодорожник этот француз? — Уточнил Юровский и вспомнил, как будто его мысль являлась решением проблемы: — Адышев же был приписан, как складской работник к вагонному цеху Путиловского завода.

— Как это связано? — Спросил логично Александр.

— Очень даже. — Подхватил Марк, скрестив руки на груди, — Незадолго до всего произошедшего этот Калгари ездил в командировку в Россию. Разве что сказал, что по делу о крушении поезда под Москвой. И меня очень зацепил факт — зачем ему в опекаемые студент из Варшавы? Он подданный Франции, работает в Лондоне, он даже никак в Варшаве не прописан. Да и показания матери и сына по его перемещениям не сходятся.

Благодаря этому замечанию, в голове появился бледный след у каждого из присутствующих. Раздумья прервал вошедший секретарь, передавший сообщение от судмедэкспертизы о завершении исследования. Загнав свою голову различными мыслями по поводу знаков отличия и клеймений, Марк решил наведаться к экспертам лично. Зайцева он ухватил с собой, хотя последний рвался удостовериться во всём пуще остальных.

Морг, место проведения патологоанатомами вскрытий и изучения причин смерти были как синонимы, в сознании людей. Мрачные белые стены, кое-как выкрашенные. На них всегда оставались темные пятна от воды и дезинфицирующего раствора, неровные полы, ни одного окна и застоялый земляной запах. Известный в полицейских и медицинских кругах судебный врач Мельников был знаком с Марком не понаслышке, и оба весьма уважали в друг друге рвение к подробному изучению вопроса, только в случае Мельникова это была не только ювелирная, но и донельзя грязная работа.

— У него не было найдено никаких пометок на теле? — спросил Марк, глядя то на врача, то на закрытое полотном тело.

— Имеешь ввиду татуировки? Раз спрашиваешь, то, наверное, знаешь. — Догадался моментально Мельников и, после кивка Вебера, отвел полотно до плеч и двумя пальцами медленно повернул голову на бок. Убедившись в присутствии троеточия на шее, Марк выдохнул и с растерянностью рассмотрел открывшееся ему: белые губы, почти сливающиеся с синеющей, тонкой кожей, с опавшими на щеки ресницами и вычищенным местом смертельного ранения. Кожа лица, шеи, плеч, всё, что можно было сейчас увидеть, всё было усыпано крупными синяками, почти сливающимися на фоне мертвой кожи. Окинув труп наученным опытом взглядом, Марк увидел, что, вопреки постановлению уездной полиции, ранение было нанесено гораздо ниже виска, почти в ухо, в свод челюсти.

— По всему телу были зафиксированы следы ударов и гематомы, некоторым, исходя из времени смерти, наверняка не было и суток. — Рассказал Мельников, поглядывая на Марка, — Организм молодой, но истощенный, вероятно, имело место голодание.

Зайцев, что не очень радел за вид мертвецов, спросил издалека от двери: — Он работал грузчиком на заводе, может, удары оттуда?

— Сомневаюсь, — покачал головой Мельников, — механические травмы выглядят иначе, а это похоже на прямое избиение. Одежда минимально смягчила удары, но реальную картину не скрыть.

Вебер попросил предоставить следствию отчёт, в ходе чего врач интересовался не собираются ли это дело закрыть досрочно, вроде как, преступник найден. Марк, выдыхая неуютно, говорил, что это расследование действительно можно считать завершенным с всеми признаниями и уликами, вот только у следователя всегда есть идея, чтобы хоть кто-то понес наказание, и, в этот раз этого можно было добиться.

Вернувшись в отделение, началась кутерьма с подбором документов и переправкой их в департамент. Между тем, ответа на вчерашнее письмо так и не поступило. На что это можно списать — не ясно. Тем не менее, это было просто напоминание, что работа ведется и заключается не в разбрасывании громкими обвинениями и развешивании ярлыков. С этими мыслями полицейские привлекали к себе внимание и отзывали всяческого рода неоспоримую правоту желтой прессы и экспрессивных чиновников. Марк, вернувшись к своим обязанностям, задумчиво рассматривал стеллаж в кабинете, перебирая полки в поисках чего-то. Когда вошел Зайцев, Вебер резко всунул папку обратно, она ударилась об внутреннюю стенку и задребезжала скрепляющими кольцами. Подойдя ближе, Александр убедился, что друг не слетел с катушек и просто работает, и спросил наконец, что случилось. Марк, обернувшись, интригующе заговорил:

— Саш, нужен твой профессионализм. — Зайцев напрягся от недоумения, — Мне нужны все дела, связанные с поджогами в Петербурге и Москве за последние полгода.

Похлопав глазами сквозь прозрачные очки, Александр спокойно посмотрел на Марка и, мотнув головой, ответил, заряжая лучшего друга стопроцентной уверенностью: — Я тебя понял. — И, оставив чашку на своем столе, покинул кабинет.

Вебер сел в кресло, стараясь сконцентрироваться, но сегодня фокус рассеивался моментально, что очень бесило Марка, славящегося своей обязательностью. Отвлекали разные мысли, в том числе касаемо брата. На столе остался лежать его черный блокнот со следами ногтей на мягкой обложке. Пристально глядя на него, Марк вспоминал вчерашний день и вечер. Делая всё возможное, чтобы не покидать Владимира в такой момент, в голове крутилась всё одна фраза, обязанность, просьба — найти врача, что сможет помочь с такой проблемой. Перебирая знакомых, Марк не мог найти в их числе человека с подобным опытом и родом деятельности, а доверять кому попало не хотелось совершенно. В сложившейся ситуации практически не оставалось выбора, а потому в мыслях пронеслось совершенно неожиданно — спросить у человека, у кого этих знакомств в тысячу раз больше.

***

На следующее утро была назначена встреча с Иваном Сергеевичем Калининым. Он, проницательно, по одному лишь тону в трубке, уловил, что разговор будет важный и очень серьезный, а потому с великим энтузиазмом согласился встретиться. Марк, не привыкший обращаться к кому-то за помощью, а уж тем более к крёстному, чувствовал себя неловко. Встретившись на веранде ресторана на берегу Невы, пожав руки, Вебер сразу обозначил своё смятение. Калинин, улыбнувшись, предложил сесть.

— Не пугай меня, Марк. — С усмешкой сказал Иван Сергеевич, но в этой эмоции сложно было понять интонацию, — Если что-то в моих силах, я никогда не оставлю вас с Вовой.

Кротко выдохнув, сопровождая этим свой дискомфорт, Марк пояснил: — Про Вову, как раз, и пойдет речь. — Калинин насторожился, отпил кофе из фарфорового демитаса, только что принесенного официантом, и обратил к крестнику все свое внимание.

Марк не изменял своей профессиональной привычке и начал по делу, не оставляя собеседнику ненужных предисловий, их, если нужно, он озвучит потом: — У Вовы большие проблемы с психическим здоровьем, и он попросил меня найти ему специалиста по психотерапии. У меня такой осведомленности в медицинской сфере нет, подумал, может Вы кого-то посоветуете?

С неожиданностью наклонив голову, ошарашенно высматривая лицо Вебера, Калинин, пригладив аккуратно остриженную бороду, поинтересовался искренне: — А что за проблемы? Что случилось?

— Произошел рецидив старой травмы — в детстве он стал свидетелем пожара в гимназии около нашего дома, а недавно сгорела Академия, в которой он учится, и он был в здании на момент пожара. Он все эти дни в ужасном состоянии, почти всегда молчит, может по часу в стену смотреть, — Марк набрал воздуха в легкие, чувствуя неприятное жжение в груди от того, как речь по мере произношения прокручивалась в его голове, — у него седая прядь волос появилась, я это только в день пожара заметил.

Иван Сергеевич медленно отклонился от стола в шоке, складывая руки перед собой и сочувственно кивая. Слышать это про шестнадцатилетнего ребёнка, всегда казавшимся в детстве таким жизнерадостным и озорным, было больно, что не сравнится ни с чем. Калинин проявлял особый трепет к Марку с Владимиром, относился к ним, как к родным детям, поэтому такое положение дел не могло оставить его равнодушным. Пока Иван Сергеевич молчал в замешательстве, Марк продолжил.

— Чуть позже ему вроде стало легче, даже улыбался и любимым делом занялся, но в вечер, когда я уехал в Варшаву по работе, к нашему дому пришел его товарищ по университету, который признался, что это он поджег Академию. Накрутил переживанием и попросил всё передать полиции с его слов. А когда он покидал наш дом, его убили выстрелом из пистолета, прям у Вовы на глазах. Всё началось сначала, только гораздо хуже. Он спать перестал, начал жаловаться на кошмары, галлюцинации пламени, свечей обычных бояться. — На нервах Марк мотнул головой в сторону подсвечника на столе остервенело и приложил руку к голове, — Я стараюсь быть рядом, но понимаю, что ему нужна квалифицированная помощь, которую я ему дать не могу.

Впечатленный рассказом Калинин долго смотрел на крестника, мучающегося от раздирающего его изнутри чувства волнения и практически беспомощности. У Марка при всей его сдержанности было довольно выразительное лицо — то, что он испытывает, можно было прочитать. Иван Сергеевич считал, что эта особенность досталась ему от матери. Помимо всего, Калинин был весьма расстроен, что Владимиру пришлось столкнуться с таким. Он проявил всю свою человечность. Между делом он, отхлебнув ещё кофе, чтобы просто перебить застывший ком в горле, осторожно предположил, ссылаясь на свой многолетний опыт: — Я, конечно, не специалист, но симптомы напоминают травматический невроз — его испытывают солдаты, прошедшие войну. — Марку от этого осознания стало ещё более не по себе. Кроме этого, выдержав паузу на раздумье, Иван Сергеевич сказал: — У меня есть один парень на примете, очень грамотный специалист, именно психотерапевт, молодой, но практикует уже почти десять лет. Давай я свяжусь с ним, спрошу в городе ли он сейчас, а завтра-послезавтра отправлю тебе его контакты.

Марк кивнул благодарно, не сомневаясь более в своих надеждах, и понемногу успокаивался. Скинув пелену печали со своего лица, Вебер постарался улыбнуться вслед устной благодарности, но вышло довольно косо и недолго. Калинин понимающе склонил голову и подбадривающе заглянул Марку в глаза.

— То есть, преступника вы нашли? Судя по заявлениям министерства, это всё проделки остатка радикального мусора. — Калинин решил отвести в другое русло тему, не менее трагичную, но в случае Марка и это было весьма болезненно.

— Это не совсем революционеры, по крайней мере, всё указывает на организованную преступность мародёрского характера. Мы сверяем дела по крупным пожарам за последнее время в Петербурге и в Москве, ищем совпадения, но пока по имеющимся фактам всё сходится, причем не только у нас, но и за границей, в Европе.

— Какое ж нам дело до Европы? — нелогично для дипломата парировал Иван Сергеевич.

— Дело в том, что наши и в Европе отличились. Я думаю, Вам известна фамилия бывшего посла по балканскому региону? Юрий Андреевич устроил дебош в поезде и погиб в следующем от пожара, у него была найдена татуировка, такая же, как у всех людей, кто был так или иначе связан с пожарами в Петербурге и в Варшаве.

Калинин выразил скептичное удивление и подытожил: — Значит, мы вовремя попёрли из министерства потенциального поджигателя? — озвучив это, Иван Сергеевич осознал масштаб проблемы в миг, представляя, что могло случиться. Марк, наблюдая за его реакцией, медленно кивал, дополнив, что он может быть не последним звеном в их расследовании.