Веберы. Достояние

Вечером перед тем, как отправиться ночным поездом в Варшаву, Марк оставлял Владимира с некоторой тревогой, но более-менее спокойный вид брата убеждал его, что ему получше. Владимир даже улыбался, что не могло не радовать и вызывало трепет в ноющем сердце. Собрав вещи, Марк обнаружил, что Владимир стоит в проёме двери и внимательно наблюдает за каждым действием брата. Веберы переглянулись многозначительно, и в этот самый момент Владимир, одернув рукава рубашки, подбежал к брату и обнял его за талию, прижимаясь к груди. Это оставалось их любимое положение с детства, только рост младшего уже не соответствовал подобным объятиям, и, как бы он не старался, макушка уже все равно задевала лицо. Но это не мешало Марку вытягиваться чуть сильнее и приглаживать волосы, вторую руку положив на плечо Владимира.

— Возвращайся быстрее, без тебя скучно. — Пробормотал младший уже почти до конца сломавшимся голосом, с некоторым скрипом и прорывающимся писком, прислушиваясь к сердцебиению Марка.

Марк, улыбнувшись, кивнул и, рассмотрев голову брата, с заботой спросил: — Когда оно появилось? Не могла же прядь моментально поседеть. — Владимир ответил, что не замечал её до того злополучного дня, но, судя по тому, что он замечал в зеркале, списывая на падение света или просто истончение волоса, прошло около месяца.

— С биологической точки зрения, седина — следствие отсутствия пигмента. Это не может быть генетика, у отца к его почти пятидесяти годам ни одного седого волоса не было, нет вредных привычек, заболеваний сердца, только если нехватка витаминов или стресс. Он у меня хронический. — С дискомфортом сказал Владимир и понурил голову. Марк сострадательно приобнял младшего.

Проводы продлились недолго. Марк передал ключи домоправителю и, обговорив какие-то мелкие хозяйственные вопросы, Вебер уехал в сторону Варшавского вокзала. Владимир, выйдя на первый этаж, сразу был найден Егором Феликсовичем, предлагающим ему поужинать, с величайшей заботой и искренним переживанием. Владимир поблагодарил его и вежливо отказался, показав тетрадки в руках, он указал в сторону веранды и сказал, что хочет немного посидеть там перед сном. Некрасов согласился и ушел в свой кабинет заниматься веданием запасов. Владимир, осмотрев пустую, освещенную бледным светом свечей комнату, направился на веранду, вход в которую располагался прямо под лестницей.

Это было просторное помещение на задней стороне дома, выходящее в сад стеклянной дверью и всей стеной окон в пол. Там обычно, особенно вечером, было темно, поэтому Владимир постарался расположиться поближе к высокому окошку из кухни, откуда лился яркий свет, залез на большое плетеное кресло с босыми ногами и, опершись на столик впереди, развернул свои тетрадки. Волей-неволей, внимание все равно цеплялось к маняще красивому и одновременно устрашающему виду сада в глубоко вечерний час. Из-за забора выглядывал одинокий, пыльный фонарь, смытый на пейзаже с ветками высокой сирени, качающейся на ветру неподалеку. Сад на участке был небольшой, примерно в три сотки, но на них умещалось три яблони, ежегодно дарящие хозяевам крупные, сладкие краснобокие яблоки, две груши и даже слива, несколько кустов пионов — это были любимые цветы Анастасии Сергеевны, потому, когда они въехали в этот дом, Константин Иванович с надеждой порадовать жену, посадил эти цветы, и теперь каждое лето они пышными бордовыми цветами напоминают детям о родителях, о существовании искренней, бескорыстной любви к чему-то или кому-то. Центральная часть сада была пустой, раньше там стояли большие качели, но в одно лето была сильная буря, буквально выдравшая качели из земли и сломавшая их. Теперь на месте, где они стояли, все заросло травой, которую стараются летом регулярно подрезать. Сейчас же на её месте трава пожухлая, серо-коричневая, но среди неё можно было разглядеть проклюнувшиеся яркие пучки свежей зелени. На плодовых деревьях понемногу завязывались бутоны цветов, совсем скоро сад должен превратиться в безумно красивый уголок, где все засыпано белыми и розовыми лепестками, перемежающимися меж собой, как гирлянда. По утрам на этих бархатных цветах оседала роса, и это выглядело ещё более завораживающе — как будто на румяной коже рассыпались бриллианты, отражающие все вокруг, как маленькие зеркала. С приходом мая все должно засиять, заискриться и налиться животворящим цветом.

На веранде было тихо, разве что с кухни доносились свойственные ей звуки. Стекла не особо хорошо пропускали звук, разве что можно было бы открыть небольшое окно на боковой стене, тогда можно услышать всё, что происходит в кустах. Поглазев на двор ещё какое-то время, Владимир всё же вернулся к своим записям, желая наконец отвлечься и погрузиться в любимое дело.

Наука, как он говорил давно, на том самом экзамене, это то, что его вдохновляет и направляет, позволяет убедиться в своей индивидуальности и способности к обучению. Получение новых знаний и усовершенствование старых задавало мотивации работать дальше. Учёба в специализированном заведении высшего класса, где тебе не предлагают «соперничать» с одноклассниками по гимназии, что в спирте различают только водку, а проявить себя в компании с такими же горящими наукой ребятами, которым интересен процесс и логика, с которыми есть о чем поговорить, вкупе с преподавателями, всю жизнь посвятившими любимой науке. Занимаясь своим делом, Владимир почти не замечал минусов, он поистине наслаждался своей студенческой жизнью и, вспоминая год в гимназии, дергался от неприятного чувства. Гимназия пугала его исключительной религиозностью подходов, именно поэтому уроки естествознания и истории проходили с оговоркой воли Божьей, а Владимир не понимал этого и стремился всячески отстраниться от религии. Спокойствие пришло со студенчеством, когда про религию, наконец-то, можно было забыть.

Впечатленный Владимир, взойдя на порог Академии впервые, как студент, не почувствовал себя белой вороной, а наоборот, встретившись с людьми, ему знакомыми, что были на экзамене, был рад. Они, зная о его первом месте, не стали считать Владимира зазнайкой или позёром, они увидели в нем коллегу, а речь на экзамене многим понравилась. Первое время преподаватели во время переклички узнавали Вебера именно с этими словами: — «А, это же Вы устроили фурор на вступительном экзамене своей речью?» — И Владимир смущенно склонял голову, пока одногруппники поддакивали преподавателю. Он был одним из самых младших в группе из двадцати человек, остальным на момент поступления в основном было по шестнадцать. Владимир прошел начальное образование экстерном — из-за своей большой любви к учению, он был зачислен в средний класс гимназии, длящийся пять лет, в девять, а не в одиннадцать, как положено. Это не мешало Владимиру ловко осваивать программу и продолжать любить учёбу.

На втором курсе из четырёх, Владимир понимал, что ему может быть интересно для дальнейшего изучения и научной деятельности, и показывал пристрастие к кафедре практической и экспериментальной химии. Преподаватель одобрял рвение студента и не противился попыткам Вебера получить как можно больше знаний в данной сфере. В спиртах он уже ворочался, как заведенный, мог по памяти рисовать структурные формулы органических соединений любых видов, какие только известны химикам. Владимир получал от этого удовольствие.

Друзья, которыми он обзавелся в академии, были немного старше его, примерно на год, но это не мешало их общему увлечению. Однако, умником никто их них не прикидывался, они жили свою жизнь, один даже оставался по уши влюблен в девушку из семьи священника неназванного собора. Они вели обычную жизнь подростков, какая уместна в тех условиях, в каких они живут. Обучение спасало их от армии, поэтому парни могли быть спокойны. Но жизнь всё равно находит чем проверить и удивить, одним из таких событий стал недавний пожар, кажется, изменивший множество жизней. Владимир пока что старался от этого абстрагироваться, срабатывала реакция «замри». Он с неуютом признавался, что вряд ли сможет жить иначе, но впечатление потихоньку отпускало его, заглушая в памяти все воспоминания.

Панорамные окна можно было завесить плотной шторой и слуги каждый день делали это, надеясь, что потенциальные воры решат, что это стена, а не стекло. И сегодня, на веранду вышла Полина, машинально спустила завязки с полотен, и только спустя полминуты заметила в углу Владимира. Обеспокоившись его нахождением здесь, девушка всё-таки закрыла шторы и ушла. Владимир выдохнул неспокойно и постарался снова заняться материалом к своей курсовой. На веранде действительно стало немного уютнее.

Вдруг, раздался скрежет по тонкой фанерной стене, словно кто-то раздвинул плотно прилегающие кусты. Владимир рефлекторно отпрянул от стены, с опаской заглядывая в верхнее окошко, ничем не закрытое, залитое черной, немного переливающейся от стоящего сбоку фонаря, краской неба. Шорох не прекращался. На мышь это не было похоже — уж слишком очаг движения крупный для неё. Разве что большая собака или даже человек. Владимир на свой страх и риск поднялся на ноги прям на кресле, что позволило удобно заглянуть в окно. Уже издалека он увидел веревку, зацепленную за прут забора. Набравшись смелости, Владимир подошел ближе, не слезая с кресла, схватил раму за ручку фрамуги и, среди голых веток кустов шиповника разглядел невероятно знакомую ему фигуру. Открыв окно, Вебер прильнул к нему и окликнул человека.

— Паш! — Шепотом шикнул Владимир, на что человек отозвался. На Вебера снизу вверх посмотрел Павел Адышев. В его глазах виднелся испуг и нечеловеческая тревога. Он был весь взъерошенный, точно спал в этих кустах неделю, с неимоверной отдышкой и подгибающимися коленями. Владимир был в полнейшем смятении, поэтому даже не знал, какие вопросы задавать, только в моменте надумывал себе страшные варианты развития событий или содержания его слов. Напуганный Адышев сделал все за него.

Он был встревожен до ужаса, трясся и захлебывался. Вдохнув поглубже, Павел заговорил: — Я боюсь, не знаю, что происходит, но это я. — Он громко всхлипнул, оглянувшись, подтянулся к окну и повторил: — Это всё я!

— Паш, чёрт ты этакий, говори яснее, я тебя не понимаю! — Воскликнул в ответ напряженный Владимир с отсылкой на известное произведение Сервантеса и совсем высунулся из окна, — Что случилось?

— Твой брат дома? — Спросил Адышев, утирая нос рукавом.

— Нет, в Варшаву по делам уехал, дня через два будет дома. — Пояснил Вебер, и юноша внизу запричитал себе под нос, — Скажи мне, ты всё равно зачем-то сюда лез.

Павел одернул себя за рукава и выпалил, сдерживая слёзы: — Это я поджёг Академию.

Владимир не верил своим ушам, а потому счёл, что у друга жар и он бредит. Но Павел выглядел абсолютно серьёзным. Вздернув замок кофты, он обнажил свою крепкую шею и показал татуировку из трех точек на её боковой части, ниже уха. Даже в темноте их было хорошо видно на светлой коже. Вебер продолжал сомневаться и теряться в том, что его окружило в последние две минуты. Павел вновь заговорил в истерике:

— Они завербовали меня, потому что мы бедные, предлагали помочь с работой взамен на небольшие услуги, я честно делал это против своей воли, если бы не это, они грозились убить меня и всю мою семью, а теперь угрожают убить, если я кому-то расскажу.

На шорох и голос откликнулись слуги, в том числе домоправитель Егор Феликсович. Он, как человек с большим армейским опытом, сразу определил источник переполоха и натурально выдернул Павла из боковой части в сторону сада, удерживая за «шкирку», называя его малолетним преступником, что добивало и так рассыпающегося Адышева. Владимир, не взирая на босые ноги, выскочил в сад, отодвинув штору и открыв дверь, и окликнул домоправителя: — Это мой одногруппник, всё хорошо! — Вебер приблизился к другу и, заглядывая в его виноватые, полные боли и отчаяния глаза, спросил ещё раз: — Ты болен, или что? — Павел завертел головой, трясясь от страха. Владимир, видя это, предложил зайти в дом.

На темной веранде стало прохладно. Усадив друга на кресло, Вебер постарался осознать, что происходит, но из всей полученной информации складывалась лишь паника. Это невозможно было принять, но Павел действительно рассказал план своих действий в тот вечер, и Владимир уже не мог не поверить. Он с ужасом смотрел на друга, чувствуя скверный привкус горечи на языке и учащенное биение сердца. Свалившись с этим признанием, как снег на голову, Павел сидел, цепляя ногтями нижнюю губу, тем самым принося себе боль.

— Ты же был на допросе в полиции. Почему ты там во всем не сознался? — Спросил Владимир, стараясь не давить обвинением.

— Тогда меня не мучала совесть так сильно, а теперь я спать не могу, я чувствую себя отвратительным человеком, а ещё постоянную угрозу. — Пояснил юноша, пускаясь в объяснение, — Мне проще сказать это кому-то близкому, хотя я прекрасно знаю, насколько это опасно.

Вебер интересовался: — Кто эти люди, что указывали тебе?

Павел замотал головой вновь, говоря, что он виделся с главарём единожды, но никогда не видел его лица. В день, когда нанесли татуировку, он дал ему указание и дальше только его пособники пугали Адышева, угрожая всячески, склоняя бедного студента к страшному деянию.

— Напиши повинную в полицию. Так будет проще. Да, придется выступать на суде, хотя, я не знаю, как все эти процедуры проводятся. — Предложил Владимир, не зная, куда себя деть.

— Дожить бы до этого суда. — С болезненной, истерической усмешкой ответил Павел, его глаза дрожали, а руки давили друг друга до белых пятен. Он понимал, что его ждёт теперь, и жалел, — Они знали буквально всё про меня и мою семью, даже когда умер мой отец и из-за чего. А полиция? Мать накрутила себя настолько, что даже ходила к Марку Константиновичу, просила меня не сажать, я еле её успокоил. Именно с тех пор меня и мучает. Теперь-то уже что? Они убьют меня.

Владимир с отстранением наблюдал за угасающим другом, боясь совершить лишнее действие или обронить не то слово. Он разочаровано и бегло выпалил: — Фаталист, почему же ты рассказал именно мне?

— Ты — брат следователя, да и я доверяю тебе больше. — С безнадежностью прошептал Павел и попросил, высунув из кармана свернутый в три раза листок: — Передай моё признание брату. Это записка, по которой я полностью подтверждаю всё, что ты скажешь.

Адышев встал с кресла и обратился в сторону дома. Дыхание его было удивительно ровным, а движения плавными. Владимир осмотрел его фигуру, подведенную светом из коридора, и печально вздохнул, не представляя, что сейчас ощущает друг. Промотав в голове события вечера одиннадцатого апреля, Вебер к своему разочарованию в итоге сложил весь пазл и был в глубоком отчаянии, пограничном с апатией. Он тоже поднялся, зажав листок в руке, и молча предложил Павлу проводить его до двери. Адышев сам собрался уходить. Его больше ничего здесь не держало.

Пройдя по коридору, Павел без лишних эмоций пожал Владимиру руку и, молча вышел в открытую Вебером дверь, на широкое крыльцо. Владимир в смутной тревоге ждал, пока юноша спустится. Павел, сделав шаг вперед, оказался в луче света наружной лампы и, внезапно среди этого потока раздался секундный свист, а вслед ему оглушительно громкий хлопок. Владимир понял — это выстрел, от которого Павел с окровавленным виском тут же свалился замертво.

Вебер отпрянул от двери. Рядом оказался домоправитель, закрывший юношу своим телом. Выстрел эхом раздавался в голове, как звон, а тело словно онемело, покрылось льдом. Егор Феликсович заметил стрелка возле забора, как и то, что револьвер того направлен в сторону двери. Некрасов крикнул в его адрес уместное оскорбление и, немедля, выставил в его сторону пистолет. Фигура стрелка пропала у забора мгновенно. Владимир успел лишь глянуть на бездыханное тело друга на крыльце, прежде чем Егор Феликсович захлопнул дверь и закрыл её на засов. Вебер не мог нормально дышать. В его сознании снова что-то поломалось, и даже на вопросы домоправителя он просто не мог открыть рот. Выскочила Полина и другие слуги, и так обеспокоенные визитом незваного гостя. Полина приобняла Владимира за плечи и отвела от двери, стараясь привести его в сознание.

— Боже, он весь бледный. — Воскликнула одна из служанок и отправилась за чем-то в подсобку. Полина по-матерински прижала голову Владимира к себе и оглянулась на отца. Егор Феликсович, отбросив от себя пистолет, словно он ему никогда не принадлежал, не в буквальном смысле схватился за голову и припал спиной к двери.

Полина попыталась окликнуть отца, но он не отзывался. В доме стало тихо, только через несколько минут послышались шаги в сторону дома и стук в дверь. Уездная полиция интересовалась произошедшим. Поняв, что хозяина нет дома, они заговорили с домоправителем. Офицер заметил на полу брошенный револьвер, и Некрасов попытался объясниться обороной, он не стрелял, а лишь пригрозил, защищая ребёнка. Владимир сидел в столовой, снова глядя в одну точку. Всё вернулось на круги своя, хотя прогресс восстановления так недолго, на радовал успехами. Только, закрывая глаза, Владимир теперь видел и прокручивал ненарочно в голове роковой момент выстрела. Звук вновь всплывал и проходился по коже, словно Вебер сам пережил этот удар. Вспоминая, Владимир вздрагивал, вместе с ним от беспокойства вздрагивали слуги, ведь им тоже было невозможно справиться с тем, что только что произошло.

Полиция ушла, унося с бригадой тело. Было обещано о заведении уголовного дела, от чего Егор Феликсович волнительно закрывал рот рукой и глубоко дышал. Полина встретила его на входе в людскую и, заведя в более спокойный уголок, обняла со всей лаской и теплотой, стараясь утешить.

— Пап, ты все сделал правильно. — Убеждала его дочь, — Это страшно, и ты повел себя, как настоящий мужчина. — Некрасов обнял её, с пониманием и страхом глядя на сидящего за столом Владимира — он выглядел опустошенным, и именно тут Егор Феликсович, а следом и Полина, разглядели на его голове седую прядь волос. Переглянувшись между собой, отец и дочь увидели в этом кошмарную картину. Полина, прижав к лицу платок, в сердцах прошептала: — Господи, бедный ребёнок. Без родителей остался в таком раннем возрасте, и столько на его век страшных событий пришлось. Марк ведь тоже не может его от всего огородить… — Она ушла в сторону кухни, оставив отца. Егор Феликсович смотрел на полуживого Владимира и думал о том же, что и дочь. Если жизнь состоит из испытаний и награждений, то перед этим юным мальчиком ей придется расплачиваться на протяжении многих лет.