Веберы. Достояние

Варшаву, столицу Царства Польского, иногда за глаза называли «Вторым Парижем». Город жил, словно каждый день последний, со вкусом и своим национальным колоритом. Везде был слышен родной государственный язык. Приписка к Российской империи и несправедливая история не мешали полякам не терять своей национальной самоидентификации. Они жили, гордились своим языком, великим Шопеном, Коперником, объяснившим положение небесных тел по отношению к Солнцу. Строили новые города, возводили школы и суды. Конечно, Россия влияла на Польшу — внедрялось всё, даже валюта, но поляки жили, работали и воспитывали детей.

Польша всегда казалась страной весьма активной и наполненной жизнью, молодостью. Благодаря схожим менталитетам с русскими, украинцами и другими славянскими народами, поляки не отторгали так, как многие иностранцы. Да и не могли русские считать поляков иностранцами, как и казахов, и финнов, и прибалтов. Огромная страна — огромная широта национального разнообразия. Но, возвращаясь конкретно к Польше, эта часть как раз из-за славянской схожести не описывалась как колония в мозгах политически просветленных людей. О своём суверенитете поляки заговаривались, отсылаясь к средним векам, когда сформировалась их столица, позже по склонам берегов Вислы прошли веяния двухсотлетней Речи Посполитой, но разделы, проходящие по ее землям на протяжении уже двух веков, не дали полякам сдаться.

Марк прибыл в Варшаву в десятом часу утра на Петербургский вокзал, расположенном в северо-восточной части столицы и незамедлительно вышел на вокзальную площадь, желая отвергнуть себя от множества людей, желающих посетить Варшаву именно сегодня. На площади с небольшой часовней и парочкой зданий, выполненных в похожем стиле, что и на площади Рёмерберг во Франкфурте, на счастье, было тихо, лишь с вокзала доносились гудки паровозов и стук отходящих составов. Согласно плану, времяпрепровождение здесь должно занять не более дня, иначе Вебер сам сведет себя с ума. Марк решил остаться у стены. Солнце по-настоящему пригревало, в противовес мрачности и серости Петербурга, уже цвели яблони в ближайшем сквере, прохожие появлялись на улицах без пальто и жилетов, потому Марк, привыкший к холодным ветрам, смутился и снял с себя пальто. В костюме было совершенно не холодно, а даже наоборот.

Вдруг на горизонте, среди автомобилей и повозок, плавно передвигающимся по дороге, показался внимательно переходящий дорогу молодой человек в форме, с погонами сержанта польской исполнительной полиции. Он, взобравшись на площадь, осмотрелся чутко и, сконцентрировавшись на фигуре Марка неподалеку, заинтересовался. Вебер не обратил на сержанта особого внимания и поэтому, когда молодой человек показался рядом, сначала недоуменно дернул головой от неожиданности. Узнав Вебера, сотрудник отдал честь, будучи при головном уборе, и представился по уставу.

— Войцех Новак, сержант Центрального управления полиции Варшавы, помощник коменданта. Прошу прощение за опоздание. — Молодой человек склонил голову виновато, — Комендант направил меня быть вашим сопроводителем, Марк Константинович.

Вебер кивнул, так как отдать честь взаимно не мог, и наконец осмотрел сержанта. Войцех был ниже его, вероятно, младше. Но Марку понравилась его четкость, а особенно то, что молодой человек не стал оправдываться за своё опоздание. Говорил он по-русски четко, но был немного взволнован, от того произношение отчества получилось немного зажеванным. Поручик поблагодарил его и сказал:

— Как только нам пришло уведомление о пожаре, мы постарались отреагировать. Могу ли я ознакомиться с первичным расследованием и местом?

Войцех согласился и предложил пройти до здания управления пешком. Оно находилось прямо по проспекту и идти было не больше пяти минут. Марк согласился. По пути Новак рассказал, что произошло в пожаре позавчерашним вечером.

— Это был конец рабочего дня, уже многие ушли домой, и я собирался, шел отметиться на пост, пересекся с коллегой из другого отдела, мы поговорили в холле, а когда вышли примерно в пол-одиннадцатого вечера, очень сильно горелым запахло, смотрим — левое крыло горит на третьем этаже, и уже прилично. Мы за пожарными, в это время пожар перекинулся на стоящий рядом дом, там погиб парень, его только пожарные и нашли. Получил ожоги, несовместимые с жизнью. — Поведал Войцех и нецензурно выразился по-польски, сглаживая реакцию.

— Больше никто не пострадал? — спросил Марк, внимательно следя за рассказчиком и ловя себя на мысли о странных совпадениях — левое крыло, третий этаж, быстро разрастающийся пожар, сложный для тушения, в конце дня ближе к ночи. Всё это казалось делами одной цепи.

— Только те, кто пытался спасти из архивов какие-то документы, получили ожоги, но всё равно большая часть сгорела. — С грустью сказал Войцех, оглядываясь на Марка, и вдруг спросил: — А как дела в столице? Есть информация про крупный пожар.

Марк окинул сержанта строгим взглядом, говоря: — Да, в здании Естественной Академии. Одиннадцатого числа, и тоже лишь один человек числится погибшим, всех остальных удалось эвакуировать.

— Как думаете, эти два случая похожи? — намекнул проницательный Войцех, — Там тоже поджог?

— Такой вариант есть, и он главный, но есть одна разница. — Посетовал Вебер, склонив голову, — Управление полиции, где уставом запрещено стрелять и хранить взрывоопасные, возгораемые вещества, и Академия с десятком биохимических лабораторий. Возгорание началось именно от места лаборантских, где хранятся реактивы, одно неловкое движение, и что-то может взорваться просто от соприкосновения с воздухом. Но отметать неестественную природу пожара нельзя, всё-таки, и возгорание от реактивов тоже, может быть, с большой долей вероятности кем-то спровоцировано.

Вебер замедлил ход, поскольку увидел на другой стороне улицы сгоревшее управление. Остановившись, Марк оценил по опаленным частям двух зданий размер возгорания и просчитал некоторые риски. Указав рукой на погоревший и слегка обвалившийся дом, Вебер спросил: — Там нашли погибшего парня?

— Да, на втором этаже. Вероятно, он потерял сознание из-за задымления и уже не смог выбраться. Его опознали, как Арона Юшковица, студента инженерного железнодорожного училища. Я по протоколу поспрашивал в училище, где учился Арон, говорили, что он был очень молчаливым и замкнутым, часто приходил избитый. — Ответил Новак и, вздохнув, продолжил движение в сторону управления.

— А кто занимается этим делом? — Нагнав сержанта, спросил Вебер.

— Комендант Мишель Осовский занимается этим делом. — По-армейски заявил Войцех и мгновенно успокоился, — Он сейчас в управлении, ждет Вас.

Пройдя ещё недолго по практически пустому, но чистому и ухоженному проспекту с деревянными высокими клумбами и оградительными заборами, Марк заметил высокое второе здание управления, но перед этим его взгляд пал на тумбу, где всё ещё висел газетный номер за семнадцатое апреля, где на первой полосе была водружена фотография Титаника, и сообщение о его крушении. Войцех предвосхитил вопрос поручика и сказал: — Для нас это особенно трепетное событие — у губернатора в этом круизе погибла дочь. — Новак понурил голову, Марк понимающе склонил свою, выражая сочувствие. До управления они решили дойти в тишине.

Внутри, в трехэтажном здании с центральной башней с часами, их встретил комендант. Он пожал Марку руку и с доброжелательным видом провел в кабинет, где можно было бы спокойно заняться делами.

— Не беспокойтесь, если что, секретари со всем помогут, документацию ведем на русском языке, как указано, проблем не будет. — Сказал деловито Мишель, показывая просторный кабинет с бордовыми стенами и деревянными, лакированными буазери, широким столом и множеством стеллажей. — Можно сказать, что это служебная квартира, здесь останавливаются уполномоченные высших органов, из столицы тоже.

Выслушав коменданта до конца, Вебер выразил признательность улыбкой и предложил: — Мы можем с Вами поговорить насчёт произошедшего пожара?

— Я до самой ночи был с проверкой в одном из отделений в соседнем повяте, поэтому, когда вернулся, пожар уже был практически потушен, как раз тогда доложили о погибшем юноше. — Кротко пояснил Осовский, пока Марк начинал изучать представленные ему документы.

— А у этого парня нашлись родственники? Он, я так понимаю, находился в доме один. — Поинтересовался Марк и поднял глаза на коменданта.

Забрав у помощника рапорт, Мишель ответил: — Судя по спискам, он приписан к этой квартире один, ему девятнадцать лет, учится и работает разнорабочим. Родителей и родственников нет, но у него был опекун. Так как несколько лет назад Арон был привлечен за хулиганство, он сейчас признан недееспособным.

— Вы разговаривали с опекуном?

— Есть проблема. — Заговорил неловко комендант, бегая взглядом по столу и протягивая Марку рапорт, — Его опекун — француз с двойным гражданством, и по-русски он вообще не говорит, по-польски практически тоже.

— Француз? — Переспросил Вебер и, сопоставив всё, уточнил: — Он сейчас в городе?

В личном деле Арона Юшковица было указано, что его отец скончался во время службы в армии тринадцать лет назад, а мать — от болезни в тысяча девятьсот пятом. Арон три года находился в детском приюте, в возрасте шестнадцати лет он был эмансипирован и поступил в училище. Весной позапрошлого года он несанкционированно влез на стройку, поломав там несколько опор. Случайно или специально — никто не узнал, но Юшковиц получил статью за хулиганство — для более жестокого приговора не было нанесено большого ущерба, столкнутые им опоры предназначались для страховки и находились под основными, как запасные, и конструкция не обвалилась. Однако, из-за проблем в сотрудничестве с судом, Арон был признан недееспособным и два месяца провел в изоляторе. Оттуда ему удалось выйти только благодаря оформлению над ним опеки французским аристократом Луи де-Калгари, славящимся своей филантропией в отношении несовершеннолетних. Именно с ним Марк и вышел на допрос.

Луи был высоким, на вид и по документам тридцатипятилетним мужчиной, с большим лбом, выпирающими скулами и выраженной носогубной складкой, от чего его тонкие губы выглядели чуть более пухлыми. С первых секунд он обращал к Марку спокойный, непритязательный взгляд. Оценив готовность Калгари к допросу, Вебер начал с чего-то отвлеченного.

— Вы чем вообще занимаетесь, кем работаете? — Спросил Марк на французском и поправил выпадающую с пучка заколку.

— Я первый посол кадрового отдела европейской железнодорожной сети, работаю в Лондоне, являюсь меценатом в отношении местного железнодорожного училища. — Ответил Луи.

— Когда Вы виделись с Вашим опекаемым в последний раз? — Перешел к сути Вебер, сверив полученную информацию с тем, что указано в деле.

Луи, призадумавшись, поведал: — Я ездил в командировку, по дороге домой в Варшаве остановился у него. Я не помню, какое это было число.

Марк счёл этот ответ неполным, даже слишком, потому был вынужден задавать дополнительные — в каких числах была командировка и куда? Луи отвечал расплывчато, что действовало следователю на нервы, якобы та командировка длилась месяц и захватывала много мелких постов на протяжении всего маршрута в пределах Европы. Вебер, не желая мириться с подобным подходом, подошел к условиям.

— Мсье, если Вы не сможете четко ответить на мой вопрос, то мне придется подключить Ваших коллег из железнодорожного союза, они, я думаю, быстро предоставят записи со станций, на которых Вы отправлялись на поезд и прибывали. — Пригрозил хладнокровно Марк, и Луи не был в восторге от такого тона разговора.

Он заметно ощетинился, точно сильнее замыкаясь в себе, но, к счастью, проявил понятливость и объяснил всё без издержек: — Я был в России с миссией, нужно было изучить дело, касаемо крушения состава под Москвой, паровоз был экспериментальный, и его производством и поддержанием занималась Франция.

— Насколько мне известно, поезд потерпел крушение из-за провокации со стороны экипажа, в числе которого были иностранцы? — Уточнил Марк, Луи кивал. В результате катастрофы, произошедшей ещё в середине марта, погибло около пятнадцати человек и пострадало полсотни. Датами своей командировки Луи назвал всю первую половину апреля — с первого по пятнадцатое. Из России он выехал утром одиннадцатого числа. Он искренне клялся, что не помнит дату, когда остановился в Варшаве, но это было точно двенадцатого или тринадцатого апреля. Марк, стараясь понимать сложный высокопарный акцент Луи, к которому Вебер был совершенно не готовым, себе под нос выпалил: — Чёрт, разговор слепого с глухим. — Луи мгновенно обернулся в сторону следователя, но переменился. Марку показалось это странным, и свою дальнейшую речь он продолжал по-французски:

— Почему Вы взяли опеку над Ароном? Он, насколько я понимаю, Вам не родственник.

— Сирота, как же не помочь, когда с ним приключилось такое. Тем более ему надо было доучиться, парень он способный, а без попечительства его бы отчислили. — Ответил Луи обеспокоенным тоном, пытаясь что-то рассмотреть в бумагах под руками следователя.

Подобрав документы, Марк разумно парировал: — В мире много талантливых сирот, всем помогать будете? — Луи не соизволил ответить на этот вопрос, посчитав его, судя по взгляду, некорректным.

— Я помогаю людям для того, чтобы они выправились из долгов или смогли осуществить мечту. Не понимаю, какой тут может быть повод для насмешки. — Сказал Калгари.

— Похвально. В любом случае, пока следствие не будет завершено, Вам не стоит покидать город. — Сказал Вебер, и Луи показал своё крайнее возмущение этому, на что Марк огорошил его устрашающим тоном: — Ваш погибший опекаемый — главный подозреваемый, поэтому в случае завершения расследования не в его пользу ответственность может лечь на Вас. — Добившись от Луи подписи на документе отчета, Вебер откланялся весьма раздраженно и покинул комнату встречи.

В кабинете его встретили комендант и его помощник, интересуясь, как всё прошло. Марк предоставил наспех составленный рапорт, за что сотрудники его невероятно благодарили, и ответил, что с Луи лучше не спускать взгляд, открыл личное дело и показал в графу «Родственники» — там значилась его мать — Луиза Бонатье. Не дожидаясь встречных вопросов, Марк напомнил про происшествие с поездом в Великобритании.

Комендант понял его: — Да, полторы недели назад, Вы же были там. — Вебер, улыбнувшись, удивился такой осведомленности, — В газетах писали, что Вы сумасшедшего посла Конова задержали. А что Вы вспомнили?

— Эта женщина была в этом поезде, а следующий за ним, на котором везли Конова, загорелся, посол погиб. Луиза проходит свидетелем в английской полиции по этому делу. Инспектор не смог ответить мне на вопрос кто такой её сын, но теперь всё и так известно. И что-то не сходится…

На лице Марка появилась заинтригованная улыбка, которую он быстро прикрыл рукой. Комендант осмотрел рапорт под пояснение Вебера: — Калгари сказал, что Россию он покинул одиннадцатого числа утром, а на работе отметился в Лондоне пятнадцатого. Мать его поехала в Лондон встречать одиннадцатого и, судя по тому, что сказал мне следователь по этому делу, она его встретила… каким-то образом.

В комнату вошел Войцех, и Мишель сразу окликнул его: — Сержант! Что там по экспертизе тела Арона? — Новак незамедлительно предоставил коменданту отчёт судмедэксперта. Комендант пробежался глазами и передал рапорт Марку. В осмотре тела были замечены механические ушибы, но только на тех местах, которые не повредили ожоги, а таких было мало. Одно из таких — шея. Перелистнув страницу, Вебер увидел в отчете слова о некой татуировке, и по описанию она очень сильно напомнила то, что Марк видел на шее задержанного посла. Это вызвало большие подозрения, словно до этого их и не было вовсе, а теория, что всё, что происходит связанно друг с другом, подтверждалась.

Услышав об этом, комендант поинтересовался: — А у подозреваемых в Петербурге такие есть? — Марк проанализировал это у себя в голове и уловил воспоминанием один единственный момент — как Павел Адышев на допросе поправлял воротник кофты, в то время как у Николая шея была полностью открыта и никаким татуировкам там не было места.

— Кстати, про этого опекуна, француза. — Подал голос Войцех, — Он приезжал в город тринадцатого числа. Я проверил по учетным ведомостям на вокзале. И в тот день было очень неспокойно в городе.

— В плане? — спросил Марк.

Продолжил комендант, соглашаясь с подчиненным: — Да, прям аномалия какая-то: три драки в одном районе, два ограбления с разбоем, никогда такого не было. Не говорю, что в этом вина свидетеля, но очень странное совпадение, у нас обычно всё тихо, даже при том, что столица.

За этими рассуждениям, Марк замечал всё больше пробелов в деле, на которые до этого ему не довелось обратить внимания. Он был увлечен этим настолько, что не стал принижать себя, волноваться по поводу своей профпригодности, а просто работал и получал от этой работы удовольствие. Самое приятное чувство, затягивающее хлеще любой зависимости, для следователя было «поймать дело за руку» — найти неоспоримую зацепку, и это могло спокойно вскружить голову. С великим восторгом это порождало следовательский азарт, без которого Марку Веберу жизнь представлялась невозможной.

Время прошло незаметно, за работой, проводимой на местах. Наведавшись на разбор завалов в здании управления, Марк успел оформить прием, документы для министерства. Коменданту он объяснял, что это дело так или иначе окажется в самых высоких органах из-за фактического покушения на правоохранительные органы. Были назначены допросы сотрудников местного патрулирования по факту появления в данном районе посторонних людей, допрос непосредственно полицейских, работающих в управлении и конкретно в крыле возгорания. Работа была налажена четкими указаниями без волнения. Комендант выразил Марку благодарность за оперативную реакцию и помощь, на что Вебер, уважающий проявленный профессионализм и открытость без присущего некоторым людям пафоса, ответил взаимностью. К вечеру все формальности были учтены, а бумаги подписаны и оформлены по норме с печатями. Единственное, что попросил Марк, забирая отчетности для министерства, было сделать копию основного дела — вдруг действительно пройдет след. Полиция Варшавы обещала оформить всё в ближайшие два дня.

До вокзала Марка всё так же проводил сержант Новак. Он, как и утром, смотрел на Вебера с некоторой долей восхищения и, когда поручик замечал это, сразу поворачивал голову и прятался. Дойдя до площади, у самого входа, перекрытым временно на проверку, Войцех вдруг глянул в сторону палаток и растерянно вздохнул. Марк, сев на скамейку, проследил за его взглядом и увидел, что к сержанту быстрым шагом направляется маленькая девочка в однотонном платьице и накидке с капюшоном. Подбежав, она обхватила Войцеха за ногу. Он же, опустившись на одно колено, назвал её по имени — Майя — и спросил, что она здесь делает. Девочка молча показала в сторону ближайшей палатки, где стояла женщина и о чём-то беседовала с продавцом.

— Это моя младшая сестра, — представил Новак, обхватив её за худые плечи, — всегда, когда видит меня, подбегает, ей не важно, на службе я или нет. Теперь, видно, мать в лавке остановилась, а она тут.

Марк с доброй улыбкой осмотрел девочку, её светлые волосы, заплетенные в тонкие, растрепанные ветром косички, и большие голубые глаза, заметившие Вебера и застывшие, уцепившись за него. Майя смотрела на молодого человека неотрывно, с немного приоткрытым ртом, от чего Марк не мог сдержать усмешки.

— Сколько ей? — Спросил Вебер, с интересом рассматривая ребёнка.

— Четыре года. — Ответил Войцех, — Она пока не говорит, но очень смышленая.

Марк закивал понимающе, видя в глазах девочки то ли смущение, то ли недовольство, когда она обратила внимание к брату, и сказал, улыбаясь: — Это нормально, я тоже до четырёх лет не разговаривал, но зато умел читать с трёх. Потом, конечно, посыпалось, родители не знали, куда от меня спрятаться, я говорил без умолку.

Возле Новака показалась его мама. Она извинилась, отводя Майю к себе и что-то говоря ей. Марк, поднявшись, поклонился головой, она в ответ, и они ушли, оставив молодых людей дожидаться открытия вокзала. Войцех сел рядом с Марком на скамейку и, осматриваясь, завел непринужденный разговор.

— К Вам дети тянутся, у Вас, наверное, тоже есть младшие? — Посетовал Новак душевно.

— Один, младший брат, у нас с ним разница десять лет. — Поведал Марк, смотря на вечернее сине-черное небо, усыпанное звездами — эта чистота в центре города восхищала, не давала думать о чём-то другом.

— Ого, — восхитился смущенно сержант, — у нас пять детей в семье, я старший, и с первым младшим у нас разница всего два года. — Чтобы занять время, Войцех рассказывал о своей семье, Марк же молча слушал, разглядывая город, в котором ему не доводилось бывать полноценно ни разу в жизни, но насколько он оказался приятен — на контрасте с Петербургом Варшава действительно воспринималась, как Париж — что-то неизведанное, но манящее диковинной красотой после знакомых набережных и плещущихся в них сине-зеленых вод, соборов и куполов, отесанных гранитом столбов и каменных дорог. Это не была отдача предпочтения другому городу взамен родному, это было встречное объяснение самому себе насколько красив мир в самых разных углах и с разных ракурсов. Постоянная работа отвлекали от этой простой мысли, и сейчас оказалась именно та редкая возможность об этом вспомнить.

Открылись врата вокзала. Марк пожал сержанту руку и пожелал ему удачи. Войцех поклонился и вновь отдал честь перед тем, как пожелать хорошей дороги и отправиться в обратный путь. Марк взошел на ступени вокзальных пропускных пунктов и уже ни о чём не думал, дав волю усталости на своем лице. Пройдя контроль и выйдя на перрон, Вебер не успел опомниться, как к платформе подошел нужный ему поезд. В этот час на вокзале было много людей, и многих из них Марк видел утром. Теперь они спешили назад. Толпились провожающие, звучал гомон из голосов, криков и смеха наперебой со скрипом движков колёс. Пройдя ко входу в вагон, как только объявили начало посадки, Марк осмотрелся по сторонам. Всё множество собралось ближе к концу состава и там, среди сумок, загружаемых с помощью носильщиков и заходящих в поезд людей, Вебер заметил знакомое лицо. Короткая остановка не давала много времени подумать. Это точно был Луи. Калгари следователя не заметил. Он стоял возле поезда, с кем-то переговариваясь. В конце концов, когда поезд подал предупреждающий гудок, а на платформе стало совсем пусто, Луи отступил и направился к выходу, в самую глубь города. Марк посчитал эту встречу очень интересным прецендентом и, раздраженно цокнув, зашел в вагон. Над Варшавой сгущалась ночь и белые камни тротуаров сияли под восходящей луной, как свежий, отмытый мрамор, и это свечение освещало город лучше любых фонарей.