птицеволк 18+
Среди оглушающей тишины в телестудии слышится единственный глухой стук — Олег ровным и резким движением добивает Хольта, отправляя его в бессознательный мир грез, и поднимается, выругавшись под нос от ноющего, тяжелого ощущения в нервных окончаниях ушной раковины. Кровь уже не идет, но дискомфорт простреливает, отчего Олег выругивается и хмуро скользит взглядом по разрухе вокруг. Точнее, не по ней, а в поисках рыжей мрази, не удосужевшейся сообщить о некоторых нюанса своего чертового плана.
— Птичка, вылетай из гнезда, поболтать надо, — Олег свистит, имитируя птичью трель, но слова пропитаны ядом, а тон — издевкой. Не потому что предательство, словно кинжал, больно скользнуло острым лезвие по органам чувств, а потому что Олег терпеть не может, когда его не ставят в известность о важных шагах, казалось бы, уже давно проработанного плана. — Или сам вытащу за шкирку, и этот разговор тебе не понравится.
Волков поворачивается к мониторам, откуда и сбежал из-под дула пистолета, направляемого Птицы, когда где-то сбоку слышится шорох, легкий свист, будто кто-то пронесся совсем рядом, щекоча ветром кусочек обнаженной кожи шеи. Олег едва успевает схватиться за кобуру, буквально мажет пальцами по стволу пистолета, когда габаритная и более быстрая фигура перехватывает руку, едва не заламывая, и припечатывает спиной к себе.
— Что, волчик, перепугался? — ехидный смешок на ухо сразу разоблачает своего обладателя, и Олег сжимает зубы, чтобы не сказать лишнего, но строптиво дергается, чтобы высвободиться из крепкой хтонической хватки. — Ну-ну, не торопись, хотел же, чтобы я вылетел, — Птица опаляет поврежденное ухо дыханием и едва мажет по нему губами, будто так безмолвно извиняется за причиненные неудобства.
Броня сковывает движения, не дает двинуться так, чтобы можно было заехать локтем Птице по груди, выскочить и уйти в сторону, но еще броня скрывает то, как по вспотевшей спине ползут мурашки, холодящие не только кожу, а клетки тела изнутри. Олег игнорирует ощущения, которые начинают прилипать изнутри, как пиявки в болоте, пока Птица довольно ухмыляется, словно тоже чувствует и наслаждается не только близостью, но и реакциями, которыми осознанно и неосознанно делится тело. Волков чуть поворачивает голову, цепляется взглядом за золотые радужки, в которых плещется не то высокомерие, не то самодовольство, не то внезапная, но прикрытая пленкой собственной важности нежность за все произошедшее здесь. Все-таки, как никак, Волков действительно легенда как по рассказам его отряда, так и других… замечательных помощников. Царствие им небесное, конечно.
— Отличный план, Птица, надёжный, как швейцарские часы, — Олег фыркает, еще пару раз брыкается, как конь, оседланный без предупреждения и необходимой амуниции, но уже больше принципиально, потому что знает, что даже ему не выбраться из крепкой хватки хтони. Птица посмеивается прямо над ухом, и смех его, точно тихий раскатистый гром, проливается ледяной водой на оголенные провода Волковских нервов. — Теперь-то мы закончили? Или все еще хочешь проявить чудеса злодейства?
Олегу абсолютно не нравится мысль задерживаться здесь хоть насколько-нибудь еще. И это без учета, что, скорее всего, в диапазоне 10 минут сюда явятся не копы, а служба безопасности Хольта, когда поймут, что их босс не выходит на связь.
— Формально, закончили… — Птица кладет подбородок на плечо Олегу и поворачивает голову так, что кончик носа совсем уж ласково тыкается в линию челюсти, но интонация, хитрый, хищный прищур и крепкое впивание когтей в броню рушат этот краткий миг, в который Волков даже и не думал поверить. Он закатывает глаза и свирепо смотрит на Птицу в момент, когда тот будто бы рвет часть ткани на костюме когтями, привлекая к себе еще ближе, так, чтобы каждая часть тела прикасалась друг к другу. В том числе, нижние.
Предупреждающий тон Олега на Птицу не имеет никакого эффекта, он будто и вовсе пропускает мимо ушей и обращение, и недовольный взгляд, и все то, что Олег в данный момент испытывает и что отражается на его лице практически буквально.
— Но у меня внезапно появилось еще одно дело, — Разумовский намеренно не отвечает, а ставит перед фактом Волкова, что его, их присутствие в телестудии еще необходимо, несмотря на весьма очевидный риск быть пойманными. Только Птица этого не допустит, пока не сделает того, что хочет, а Олег этому весьма кстати поспособствовал. — И, боюсь, что образовалось оно не без твоей помощи.
Олег даже не успевает съязвить, когда Птица резко, но осторожно прикусывает здоровую часть уха, и слишком быстро разворачивает Волкова к стеклу, не давая возможности выбраться. Двигаться, так уж и быть, пусть попробует.
— Что ты творишь?! — Олег почти по-волчьи рычит, стараясь особо не дергаться, чтобы не разбить хрупкое стекло и не наделать шуму. Кто знает, может их уже окружили и лишь ждут удобного момента, чтобы поймать.
— Хм… — Птица нагло притирается всем телом, дышит в шею и тихо смеется, вновь вынуждая мурашки пробежать следом за волной электрического импульса под кожей. — Хочу отблагодарить за то, как ты выполнил все мои приказы. Идеальный солдат. И, может, самую малость извиниться за ушко. Честно, не специально, рука дернулась.
Птица не дает Олегу сообразить и ответить, отводить когтями ткань костюма и размашисто ведет языком по коже, собирая соль пота и въевшуюся кровь. Рука крепче сжимает бедро Олега, и когти входят сначала в ткань костюма, а потом глубже, касаясь кожи. Олег выдыхает, словно пытаясь унять внутреннюю дрожь и раздражение, становящееся точно лава только-только проснувшегося вулкана. Он слышит, как шелестят крылья сзади, как они, будто ядовитый плющ, укрывают с двух сторон, скрывая от лишних глаз, которых нет. Разве что, наверное, от остекленевших мертвых глаз Грома, валяющегося где-то сзади. Мысль, что Игорек мог быть еще на какую частичку жив и сейчас наблюдать за разгорающимся кострищем, не раздражала, а распаляла, подбрасывала дров в кипящую кастрюлю возбуждения.
— Птица… — Олег шипит сквозь зубы, потому как все тело внезапно становится податливым и мягким, как подтаявшее масло или глина, которую вот-вот используют для создания идеальной, удобной вазы. Хтонь вжимается его в стекло, и слышится скрип от размазанной по поверхности крови, еще не успевшей засохнуть. — Вычищает меня так от грязи?
Птица не отвечает, лишь довольно хмыкает на ухо, прежде чем укусить, будто проголодавшийся кот, не нашедший ничего лучше, кроме человеческой плоти. Олег интуитивно выгибается, когда под броней по коже ползет холодок, щекочущий и будоражащий нервы, и даже немного провоцирует Птицу, будто бы невзначай уходя из-под касаний тела о тело, пусть и скрытой тканями и прочими деталями.
— Дразнишь? — горячий шепот на ухо продолжает лишь сильнее раззадоривать Волкова, который, однако, упорно держит оборону, выводя хтонь на эмоции. И у него это получается, ведь он прекрасно знает, как Птица одновременно любит и ненавидит отсутствие полного подчинения.
— Да нет, — Олег замолкает, дергается еще раз, уже просто “прикалываясь”, а потом слегка поворачивает голову, блеснув опасным взглядом: — Сопротивляюсь.
Ответ звучит действительно серьезно, и голубые глаза Волкова не выглядят так, словно там проскользнут смешинки и желание шутить. Птица щурится, словно размышляя, а потом растягивает губы в ухмылке. Гадкой, плотоядной, не предвещающей ничего хорошег — хотя тут как посмотреть и для кого.
— Что ж, как жаль, что мне все равно.
Птица не церемонится, не пытается разобраться с тем, как одет костюм, где у него застежки, он просто резко дергает за пояс, не вслушиваясь, рвутся ли швы, идет ли где-то треск ткани, хотя, по идее, не должно, это же Holt International, но сейчас Птицу в принципе заботит только одно. Точнее, один. Ведь знает прекрасно, что сопротивление наигранное, а раздражение и агрессию всегда можно приручить, приласкать, посадить на цепь, как хорошего щенка, знающего команды. Олег издает недовольное рычание, но вместе с тем не пытается ни пнуть, ни выбраться — его-то уже не зажимают у стекла, будучи занятым штанами, свободы стало больше, а вот желания освободиться и перестать рисковать собственными шутками нисколько не прибавилось. Но и играть по правилам Птицы Олег не будет, что не один раз уже показывал.
Когда Птица разбирается с нижней частью костюма и бельем, он буквально вжимается в олега, касаясь голыми бедрами, едва покрытыми перышками, вспотевшей кожи. По стеклу, кажется, даже бежит первая тонкая трещинка он крепкости удара тела о тело, но это маленькая деталь забывается быстро вместе с тем, как горячая и уже крепкая плоть упирается Олегу в бедро. Он крепко сжимает челюсти, пытается бросить взгляд на Птицу, но тот удерживает за загривок, не давая шелохнуться.
— Не дергайся. — и это очевидный приказ, только этот тот случай, когда не проснется в Волкове солдат, слепо подчиняющийся, что выполнить план ради чести, репутации и мести. А потому Олег намеренно дергает плечами и слышит позади тяжелое, раздраженное дыхание. — Нарываешься, Волков, а я ведь хотел даже понежнее в качестве благодарности. Что ж…
Через отражение в стекле видны горящие возбуждение и предвкушением янтарные глаза, а слух улавливает, как Птица нетерпеливо сплевывает себе на ладонью. Олег сглатывает и усмехается, как может, несмотря на то, что изнутри пробивает дрожь возбуждения и желания, а еще крепкого адреналина, бьющего в голову, ведь сюда и правда могут вломиться в любой момент. Оттого становится еще интереснее, ведь Птица не позволит никому увидеть такую картину, а значит все будут сожжены догола, и он будет методично втрахивать Олега под крики агонии и яркость огненных вспышек сбоку.
Птица быстро смазывает слюной пальцы и входит без церемоний, давая мышцам быстро настроиться и привыкнуть, прежде чем примут его член. Он и не думает доставлять удовольствие пальцами, но Олег все равно стонет, зажав губы, и упирается лбом в стекло. Хтонь самодовольно улыбается и прижимается всем телом, чтобы коснуться губами уха, пока растягивает мышцы и входит так глубоко, как может, даже не пытаясь еще нащупать простату. Так ведь не интересно. И Волков прекрасно знает, что пока у Птицы окончательно не порвутся нити терпения, то он будет заставлять своего солдата изнемогать до последнего.
Только сейчас удача снова на его стороне, ведь у Птицы нет никакого терпения ждать. У Птицы все ноет как внутри, так и снаружи, а жажда обладать и показать свои эмоции от того, как Олег для него постарался, сильнее всякой силы воли.
Птица вытаскивает пальцы со смачным звуком и на скорую смазывает член, а после входит одним слитым движением, так, что шлепок расходится эхом по телестудии, а стекло, на которое они наваливаются, дрожит, словно предупреждая, что вот-вот разобьется. Рука наконец полностью ложится на голое бедро, когти царапают, оставляют кровавые полосы, и Птица не медлит — начинает толкаться сразу, быстро и резко, не давая и Олегу даже вдохнуть.
— Разобьешь… стекло… — Олегу едва получается выдавить из себя даже пару слов не то из-за желания раздразнить окончательно своим молчанием, не то из-за того, что волна похоти накрывает с головой, уничтожая любую попытку думать и делать что-то под влиянием разума.
— Мне нет до него дела, Олеж, — Птица шепчет на ухо низко, возбужденно, и вторая рука ложится на шею ровно на кадык. Хтонь улыбается и сжимает, наблюдая, как тело и лицо реагируют моментально на то, что так знакомо и любимо. Другая рука проходится в опасной близости от крепко стоящего члена, покачивающегося от каждого мощного толчка, и в какой-то момент Олег перестает себя сдерживать, выдыхая хриплый стон за стоном. — Какой умничка, волчонок, так люблю тебя слышать, продолжай.
Шепот превращается в нечленораздельный поток грязных слов, а Олег не могут сконцентрироваться даже на темпе толчков. Птица имеет его грубо, каждый толчок отзывается мандражом в теле и дрожью стекла. Кажется, трещины становятся только сильнее. Руки Олега скользят по стеклу, но он упорно упирается, стоит на ногах и прогибается в пояснице, помогая Птице найти нужную точку, от которой колени готовы дрожать от скорости, от чувствительности, от силы и желания. Волков пытается повернут голову, но Птица крепче сжимает горло, и кадык дергается ровно по ладони, а Олег недовольно порыкивает, скашивая взгляд, и давится новыми стонами.
— Ох, волчонок, ты меня так порадовал своим исполнением, — Птица ласкает ухо словами, губами, языком, касается зубами хряща, играя на контрастах и будто бы сильнее увеличивая чувствительность. Птица шепчет приятности и в момент накрывает рукой член, улыбаясь и даже мурча, когда Олег запрокидывает голову, почти укладывая на его плечо, и стонет громко, когда по телу простреливает ток удовольствия. — Какой же ты чувствительный. Или так хотел, чтобы я тебя отымел, пока есть риск, что нас увидят, и одновременно подрочил, не давая кончить, пока я не кончу в тебя?
Грязь смещает ласку голоса. Олег даже не пытается подмахивать — слишком зажат между Птицей и стеклом, но, возможно, так даже лучше. Хтонь не пытается поймать ритм толчков, но рука начинает скользить по члену быстро, размашисто, едва-едва задевая головку, но давая достаточной стимуляции, что смазка сочилась и помогала в ласке.
— Мой хороший мальчик… — Птица целует в шею и втрахивает грубее, так, что ягодицы горят от шлепков, а Олег теряется от обилия ощущений и собственных звуков, которые уже даже невозможно разобрать. — Мой преданный Призрак… — позывной из уст Птицы отзывается крепким узлом и тяжестью в паху, когда оргазм тут же оказывается на пороге, только Птица быстрее, он ухмыляется и переживает член у основания. — И я хочу, чтобы мой замечательный Волчик потерпел немного, прежде чем кончать.
Сталь в голосе добивает, и Олег жмурится, но удерживает себя на грани. Птица благосклонно мажет кончиком носа по щеке, целует ласково в линию челюсти, скулу, куда дотянется, и резко замирает внутри, выскользнув наполовину.
— Птица… — Олег недовольно хрипит, и хтонь смеется ему на ухо, а потом начинает тихо-тих считать на ухо вместе с медленными, короткими толчками. — Что ты…
Вопрос остается неозвученным, потому что на “5” Птица входит во всю длину и до громкого, пошлого шлепка, кончая, и быстро-быстро дрочит, ощущая, как горячая сперма Олега выстреливает волнами в ладонь, а тело в его руках не падает, но обмякает от мощного оргазма. Птица улыбается, удерживая Олега на ногах, отпускает член, но не отпускает шею Волкова, разворачивает лицо за подбородок на себя и облизывает свою руку, глядя Олегу в глаза.
— Очень вкусный, Олеж. А теперь можем убираться отсюда.