Хозяин Охоты. Книга 1

В этот четверг должен был состояться большой праздник – день Святой Анноры. Конечно же, приют, который носил её имя, не мог забыть об этой дате. К приезду гостей затеяли ремонт, поэтому предстоящая неделя обещала быть тяжёлой.

Дитриху и ещё нескольким бедолагам поручили чинить крышу детского корпуса. Служитель оставил его за главного – Дитриху это, конечно же, льстило, но будучи реалистом, он понимал: выбирать было не из кого. Ларри – четырнадцатилетний мальчуган, который торговал сигаретами, картами и прочими запрещёнными вещами. В общем-то, кроме нелегальной торговли он ничего не умел. Однажды он пытался продать сигареты Дитриху, но был послан далеко и надолго: колдун терпеть не мог запах низкосортного табака. Бак – мужчина, давно забывший свой возраст, целыми днями только и делал, что грезил о бутылочке чего-нибудь крепкого. Только Герберт хотя бы изображал заинтересованность в том, чтобы помочь Дитриху.

Никто из этой компании не отважился ступить на скользкую крышу. Так что Дитриху пришлось взять всё в свои руки.

– Каждый год одно и то же, – брюзжал Бак, складывая старую черепицу в мешок.

– Да-да, – закивал Ларри. – И обязательно устроят детскую сценку о жизни Анноры. Как будто все не знают её наизусть.

– Для кого устраивают эти представления? – спросил Дитрих, спускаясь с лестницы.

– Для добреньких господ, которые жертвуют свои кровные нашему приюту.

– Если бы у меня были деньги, я бы их в жизни не отдал какому-то там приюту, – сказал Ларри. – Всё равно нам достаются только объедки.

– Таких болванов как ты тяжело содержать, – рассмеялся Бак.

– Кого ты болваном назвал?

– Если будете болтать попусту, сами полезете на крышу, – осадил их Дитрих.

Он опустился на пыльные доски чердака, с трудом переводя дыхание. Одежда, промокшая от колючего снега, холодила тело. Чинить прохудившуюся кровлю посреди зимы – затея не просто плохая, а откровенно безумная. Но служителей, торопящихся угодить гостям к празднику Святой Анноры, такие мелочи, как обморожение или сломанная шея, волновали мало. Главное – чтобы выглядело прилично.

– Начальник, – с издевательством протянул Бак. – У самого-то молоко на губах не обсохло.

– Не обсохло, – подтвердил Ларри.

– Говорят, ты у нас с графскими корнями. Это правда?

Дитрих одарил их безразличным взглядом. Смеются? Да пожалуйста. Он вырос в конюшне, воспитываемый тычками и криком конюха. Слушая про себя каждый день гадости, волей-неволей научишься не обращать внимание на идиотов.

– Не обижайся, – сказал Герберт. – Просто к таким, как ты, относятся с подозрением. Особенно в наших краях.

– Их сложно судить. Я сам не терплю таких, как я.

– О, как, – захихикал самый юный из компании.

– По тебе сразу видно, что ты высокого происхождения, – продолжил Герберт. – Даже удивительно, что ты разбираешься в хозяйских делах.

Дитрих усмехнулся. Из него аристократ, как из конюха семьи Вессеньеров трезвенник.

В особняке Дитрих многому научился. Он никогда никому не отказывал в помощи, а к двенадцати годам и вовсе начал выполнять часть работы конюха, который то и дело уходил в запой. Остин жалел нерадивого конюха, а потому не увольнял. Конечно же, он знал, кто на самом деле следит за порядком в конюшне, поэтому поощрял заслуги Дитриха. Самым любимым поощрением для мальчика всегда было внимание доброго господина. Однажды, когда Дитрих сопровождал Вессеньера на охоту, тот даже научил грума стрелять.

– Я всегда следил за домом.

– Почему не попросишься к родственникам? Всё лучше, чем тут сидеть.

– А мне тут нравится, – встрял в разговор Ларри. – Я живу в приюте очень давно. Мама пришла с нами четырьмя после того, как отца прибило на заводе.

Дитрих тяжело вздохнул и покачал головой.

– Хватит разговоров. Я пойду наверх. Герберт, подай, пожалуйста, новую черепицу.

Он встал и схватился за скользкие перекладины лестницы. Каждый шаг вверх требовал усилий – промёрзший металл жёг ладони даже сквозь рукавицы. Выбравшись на крышу, парень поёжился. Шёл крупный, липкий снег, а ветер задувал прямо в глаза. Н-да, в такую погоду даже собаку выгонять на улицу жалко. Дитрих осторожно сделал шаг, второй, третий. Под ногой что-то хрустнуло и съехало вниз.

– Держи! – донёсся сквозь свист ветра глухой голос Герберта.

Из люка показался мешок с черепицей. Стоило Дитриху забрать мешок, как Герберт тут же скрылся на чердаке. «Ничего, бывало и хуже», – выдохнул колдун. Теперь оставалось только класть черепицу, одну за другой, забивая гвозди в сырую, промёрзшую древесину.

Работа убаюкивала, отвлекая от тяжёлых мыслей. Конечно, Дитрих бы с радостью променял всё это на прежнее место грума, но теперь вряд ли он когда-нибудь вернётся в конюшню. Путь назад отрезан. К сожалению, навсегда.

Снегопад усиливался. Закончив, Дитрих осторожно направился к лестнице. Нога так и норовила соскользнуть. В голову закрадывались странные мысли. Если он сейчас поскользнётся и упадёт? Смерть давно уже не пугала парня. После смерти матери в голове всё перевернулось вверх ногами, а вместе с тем исчез и страх однажды исчезнуть. В конце концов, все мы смертны. Кто-то уйдёт раньше, кто-то позже. Исход всегда один. Разве что Роуз будет жаль... она ведь его ждёт.

Добравшись до лестницы, Дитрих спешно спустился на чердак и, коснувшись лбом холодного металла, облегчённо выдохнул. Жив. Пока жив.

Дни, оставшиеся до четверга, слились в череду изматывающей, бессмысленной суеты: смазать петли у дверей и окон, убрать снег, перенести старую мебель на верхние этажи...

Несколько раз за неделю Дитрих отправлял Роуз птицу с посланием, но каждый раз его сообщения оставались без ответа. Девушка больше не приходила на встречи. Дитрих подумал, что обидел её своим развязным поведением. Молчание было ей не свойственно, но как иначе объяснить внезапную отстранённость?

Впрочем, Дитрих предполагал, что причина может скрываться в другом. Роуз просила его не прибегать к магии, но он не послушался. Чего ему стоило забыть о колдовстве и жить как обычный обитатель приюта? Дитрих много размышлял над тем, чего же. Он никогда не чувствовал себя колдуном. То было всё равно, что чувствовать себя как «человек с карими глазами» или «человек с одной головой». Он знал, какого цвета его глаза или сколько у него голов, но никогда не делал это своей отличительной особенностью. Дитрих считал себя просто человеком.

Как же тогда ему отречься от колдовства, если то всего лишь его часть тела? Нет, даже не так... Рука ведь тоже часть тела, но её можно отрезать. А как отрезать колдовство?

Для многих колдовство было тяжёлой ношей или, может, даже проклятием. Дитрих никогда не относился к этому столь серьёзно. Он не испытывал вины за своё происхождение, и даже если бы у него был выбор, то он не стал бы ничего менять.

Однако слово Роуз значило для него многое. Любое предложение, которое она произносила своими нежными розовыми губами, звучало как приказ. Она была его госпожой даже после побега. Прежде это не смущало Дитриха, но после поцелуя под луной всё изменилось. С одной стороны, он помнил, что Роуз – дочь герцога, а с другой... её доступность и преданность раззадорили воображение. Забавно, ведь слугой являлся он. Было в этом что-то волнующее, пусть смутные образы пока ещё не стали чёткой картинкой. Дитрих знал лишь чувство, но не его название.

Однажды колдун даже позволил себе непростительную дерзость: представил, как Роуз ведёт под венец её дядя. Как Дитрих целует её у всех на глазах. Он мог бы стать племянником Остина, и каждую субботу ездить с ним на охоту.

Или, быть может, если бы он был действительно сыном графа, то мог бы сражаться за сердце леди с Эстеном. Правда, сын графа всё ещё ниже сына герцога... Даже в мечтах ничего не складывалось.

В утро четверга жителей приюта ждала служба в церкви, после – обед и приём гостей. Дитрих не придал значения тому, кто приедет в приют в качестве гостей, ведь единственная мысль, что его занимала – мысль о долгожданном отдыхе.

После обеда все расселись на скамейки в главном зале: и мужчины, и женщины. Дитрих пытался найти среди десятков лиц Роуз, и у него это даже удалось. Она сидела, погружённая в мысли, и смотрела невидящим взглядом перед собой. Она была безумно очаровательной. Дитрих никогда не видел такого изысканного профиля: тонкий, чуть островатый нос, круглый подбородок и надменные губы. К сожалению, Роуз так и не взглянула в его сторону.

Зал наполнялся гостями. Сюда приехали высокопоставленные лица: графы, лорды и даже герцог и герцогиня Эстены, которые активно жертвовали золото для поддержания приюта. Дитрих видел, как изменилось лицо Роуз, когда она заметила родителей жениха.

Дверь в очередной раз открылась, и в зал вошли люди, облачённые в белоснежную форму, расшитую золотыми нитями. На плечах у них Дитрих узнал герб Верховной Инквизиции – жуткое существо синего цвета, которого пронзает своим клинком юноша. Отвращение парня сменилось ужасом, когда инквизиторы прошли мимо его лавки. Один из мужчин бросил на него мимолётный взгляд. Каштановые волосы, зачёсанные назад, острые черты лица, суровый взгляд, строгая осанка. Дитрих узнал бы его среди тысяч людей.

Голову повело – парень почувствовал, как становится тяжело дышать.

– Осторожно, Чарли, там инквизиторы! – прошептал со страхом Дитрих.

– Не бойся. Веди себя естественно. Они не знают, кто мы такие.

Дитрих крепче перехватил ладонь мужчины. Они подошли к палатке, где продавали свежий хлеб и сладкие булочки. Чарли попросил четыре булочки и протянул стоящему за прилавком парню несколько монет.

Инквизиторы шли в их сторону. Дитрих спрятался за ногу заклинателя, подсматривая за людьми в белой форме одним глазом. Они несли винтовки на плече и увлечённо друг с другом переговаривались. В шуме рынка Дитрих не мог понять, о чём они говорят.

– Всё нормально, Дио? – обеспокоенно спросил Герберт.

Ответом ему послужил совершенно безумный взгляд. Продолжать разговор Герберт не решился.

Владелец приюта поприветствовал гостей, произнеся вступительную речь, и пригласил помощника Верховного Инквизитора на сцену. Кловерд вышел под громкие аплодисменты.

– Рад приветствовать всех, кто сегодня собрался в этом зале в поистине прекрасный праздник – день Святой Анноры. Верховная Инквизиция, как и любой приют для обездоленных, преследует общую цель – помочь людям жить лучше.

Дитрих не мог отвести взгляда от Кловерда. Инквизитор не был красив, но он был невероятно харизматичен. Каждый его жест, каждое слово пленили людей. Он блуждал взглядом по толпе, стараясь уделить своё внимание каждому, пусть всего на несколько секунд.

– Я уверен, что приют дал надежду многим несчастным. Надежду на тепло, благополучие и безоблачное будущее.

Дитрих скользнул взглядом по стройной фигуре Чарли и остановился на мече, который был спрятан в ножны на поясе. Быть может, именно этим мечом он... Парень почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Он оттянул воротник рубашки, понимая, что мир перед глазами плывёт. Откуда-то раздался страшный продолжительный вой.

– Слышишь? – спросил Дитрих у Герберта. – Собаки воют.

– О чём ты?

Вой усиливался. Вдруг он прекратился, и послышались взмахи крыльев сотни птиц. Парень схватился за голову, не в силах унять шум. Кловерд всё говорил и говорил.

– Ты болен?

Дитрих видел окровавленную Анжу. В её животе зияла огромная дыра, в которой можно было разглядеть внутренние органы. И кровь, кровь, кровь повсюду.

– ...хотел, – вновь зазвучал голос Кловерда. – Поэтому, чтобы исправить этот досадный факт, я принял решение остаться в приюте на несколько дней.

Я бы убил его... кого его? Дио? Нет, при чём здесь Дио? Этот подлец носил другое имя. Чужое имя. Он не был Кловердом от рождения. Он был никем, как и я. Тогда зачем его убивать? Зачем? Зачем? ЗАЧЕМ?

Карниз скрипнул, переламываясь в нескольких места, и упал на голову инквизитора. Сначала все ахнули, но когда кровь растеклась по сцене, какая-то женщина закричала. Кловерда насквозь проткнул карниз. А потом...

Потом на сцену вышли детишки, чтобы разыграть сценку из жизни Анноры. Дитрих искал среди тех, кто сидел впереди, его затылок. Кловерд как ни в чём не бывало смотрел за сценкой, а карниз висел на прежнем месте.

Дитриха бросило в холодный пот. Он наклонился, прижимая грудь к коленям, и попытался отдышаться. То была первая встреча с Кловердом спустя долгие двенадцать лет.

Выступление наконец-то кончилось. Когда их выводили из зала, Дитрих решил задержаться в дверях. Ему нужно было срочно встретиться с Роуз. Он легко нашёл её среди женщин и, взяв за локоть, притянул к себе, не обращая внимания на других людей.

– Нам нужно срочно уходить, – негромко сказал он. – Или я совершу страшную глупость.

Роуз смотрела на него такими глазами, будто видела впервые. Она попыталась высвободиться, но безуспешно.

– Нас ведь видят.

Девушка почувствовала, как волнами накатывает паника.

– Мы в опасности. Они остались в приюте не просто так. Мы умрём, если немедленно не уйдём. Я чувствую.

– Отпусти.

– Пожалуйста, выслушай меня.

– Не сейчас.

– Потом будет слишком поздно.

Роуз отчаянно закачала головой. Увидев высокого мужчину, который приближался к ним, она взмолила:

– Помогите мне.

Герберт грубо убрал руку парня с девичьего локтя, смотря на того как на умалишённого. Леди постаралась уйти оттуда как можно быстрее. Она знала, что виновата, но никогда не смогла бы признаться Дитриху в этом.

После торжественной речи и представления служительница собрала всех женщин в спальне, чтобы выдать зарплату. Роуз ждала этого дня весь долгий месяц. Бесконечные швы при тусклом свете свечи, окоченевшие руки, ночи на жёсткой соломе – всё ради одного момента. Она прекрасно помнила, как блестит золото и как тяжёлые монеты тянут вниз кошель. Честная плата за труд, её крохотная надежда на будущее рядом с Дитрихом. Пока до неё дошла очередь, Роуз успела подумать о тысяче вещей, на которые можно было бы потратить эти деньги.

Однако в долгожданный час в ладошке оказалось почти пусто. Роуз растерянно разжала кулак. На огрубевшей за месяц коже лежало несколько потускневших серебряных гроша. Сердце будто провалилось в живот.

– Но... но ведь обещали... семь золотых?

– А еда, вода и тёплая постель, по-твоему, даром достаются? А нитки? А ткани, из которых ты шьёшь? Они с неба упали? – служительница недовольно цокнула. – Ишь ты, девка! Совсем уже совесть потеряла. Если хотела жить задаром, следовало мужика побогаче искать и выходить за него замуж, а не путаться со всякими... Кому же ты, порченная, нужна теперь?

Девушка побоялась перечить. Она прижала к груди монетки, как самые драгоценные сокровища. Справедливости ради, они действительно были единственным её пожитком. Наградой за месяц тяжёлого труда, за украденные часы сна, за стыд и позор, за надежды, которые теперь рассыпались в прах. Цена её измученного тела и почти убитой души. Всё, что она пережила, было ради этих жалких монеток.

Горячие слезы навернулись на глаза. Она резко, с силой ткнула кулаком в угол глаза, смахивая их прежде, чем они успели скатиться. Плакать здесь было нельзя. Плакать – значило показать слабость, дать им ещё больше власти над собой. Она принялась размышлять, куда бы спрятать монеты. Не придумав ничего лучше, девушка пришила к платью кармашек, чтобы те были ближе к сердцу.

Неужели её труд стоит так мало? Неужели она не заслуживает чего-то большего? Роуз осмотрела комнату, заполненную женщинами. Все они, от юных до пожилых, заслуживали большего. Но все они умрут в нищете, оставшись безымянной кучкой костей.

Мы умрём, если немедленно не уйдем.

– Привет, – поздоровалась Люси, усаживаясь на кровать рядом с Роуз. – Я видела, как к тебе приставал какой-то парень. Его счастье, что этого не видела служительница Даниэль.

– Да, – холодно ответила она. – Счастье.

– Или это и есть твой... ухажёр?

– Понравилось доносить?

– Я не со зла так поступила. Даниэль легко вывести из себя непослушанием. Она бы наказала всех. А после и тебя ждало наказание страшнее в разы, если выяснение правды затянулось бы.

– И вы позволяете им?

Женщина слабо улыбнулась.

– О чём ты?

– О несправедливости. Почему сегодня все только и говорили о надежде, если ни о какой надежде и речи быть не может? Мне постоянно твердили, что бедняки ленивы и глупы. Теперь я понимаю, что вся моя прошлая жизнь была ложью. А из этой жизни выхода нет!

Неожиданно для себя Роуз поняла, что от грусти и стыда не осталось и следа. Иное чувство, взращённое постоянными унижениями, усталостью и страхом, потревожило сердце девушки. Жгучая ненависть. Дитрих был прав. Она понятия не имела о том, что такое жизнь. Запертая в особняке, Роуз видела во всех людях, кому не повезло родиться на улице, всего лишь жалкий мусор.

– Я хочу уйти, – решила она. – С меня достаточно.

– Сегодня точно не получится. Праздник ведь.

– Нет, я должна уйти сегодня. Если хочешь, можешь рассказать об этом служительнице. Мне плевать.

– Подожди, – Люси поймала её за руку. – За попытку побега тебя посадят в камеру на несколько месяцев.

– Если тебе действительно не плевать, то помоги мне. Служительница уважает тебя.

– Нет, – женщина отстранилась с бледным лицом. – Тогда и меня ждёт наказание.

– Я тебе помогу, – послышался голос Карины позади. – Человечность – единственное, что у нас никогда не отнимут.