Картина 22 - шпажник
Саним жил в прибрежной части города, которая соединялась с центральной малым торговым домом. Леи не знала, сколько ему лет, но сам Саним считал себя слишком молодым, чтобы жить в достатке. Родителей он имел богатых, да они ничего не смыслили в искусстве, поэтому мальчик ушёл от них в театр. Для него актёрская и закулисная труппа были родной семьёй, и он никогда не жалел, что стал её частью. Пусть большинство были невероятно бедными, счастье их имелось не в деньгах, и жизнь их была куда ярче многих состоятельных людей. Они радовались всему на своём дне, потому что поутру у них не было ничего.
Долгое время он гастролировал с труппой, прежде чем его занесло в город с улицей Йем. Тут Саним и встретил постановщика, который взял его под своё крыло. Все звали Санима одарённым юношей, и только постановщик говорил, что его талант не превосходен. По его словам: "Талант — только отговорка безвольных людей для непременной неудачи и лени." Он учил, что актёру нужен не талант, а стремление отдаваться каждой роли как последнему моменту жизни.
Его слова открыли Саниму глаза на искусство совершенно по-новому. Он всем сердцем отдался театру. На сцене он оживал, а в мирские дни вёл заурядную жизнь ближе к тишине и земле. Денег у него как раз хватало на дом да пропитание. Когда Саниму казалось, что средств собиралось больно много, он помогал бедным артистам подниматься с коленей и обретать веру в свою идею. Такую жизнь он звал тихой и счастливой.
К нему-то Леи шла. Она проследовала через торговый дом и вышла к белокаменным прибрежным домам. Всё вокруг блистало белизной. Здания отделывал белый камень, и даже под ногами сверкал мрамор. Улицы словно были сложены из солнечных лучей. Эта часть города стояла на самом склоне, отчего улицы скопом с домами зигзагом спускались к берегу, откуда в воздух летел шум волн и насыщенный запах соли.
Дом Санима стоял у самого побережья. Много времени он проводил на гамаке и слушал море, чаек и как попало пробивавшийся треск ветряных мельниц на островках за склоном. Его большой страстью были редкие инструменты, и он говорил, что в доме отвёл под них целую комнату и где-то раз на неделе заходил туда и играл мелодии на всём попадавшемся под руку.
Под конец прогулки Лорелеи спустилась к самому морю, зашла на крыльцо приземистого домика и постучалась. Саним с пару минут отворил ей, усадил на небольшую софу перед окном, предложил вина с жареными каштанами и сыром. За их беседой девочка нашла его вполне знатоком вин и изысканных сортов сыра. Слова сливались со звуками за распахнутым окном: кричали чайки, волны накатывали на утёсы, разбивались и снова подымались. Это была музыка жизни.
— Так вот, — сказал он, — мне казалось, что актёры — это люди, у которых никогда не будет ответов на вечные вопросы, однако именно они будут побуждать других на мысли о них. Мы самый потерянный народ из всех, но всё-таки мы имеем уйму счастья в своих жизнях. Мы проживаем все до единого момента своей жизни и узнаём бесценные чувства на вес золота.
— Только представь себя на миг кухаркой. Лишь вернулась домой после долгого тяжёлого дня. Едва уложила детей. У тебя их много на руках, а ты одна. Твой муж сбежал со своей любовницей. Тебе тяжело и тебе больно, но раз в вечность ты одеваешься в единственное приличное платье, которое досталось тебе от мамы, и вполголоса запеваешь любимую песню. Ты достаёшь из потрёпанной сумы маленькие кусочки дорогих лакомств из дома богачей, на которых трудишься — их ты себе можешь позволить раз в год. В голове вдруг проносятся мысли о несправедливости жизни, и ты думаешь, "Отчего же я не на их месте?", а мигом позже ты всё это отпускаешь и понимаешь, что этим вечером можно забыть обо всех невзгодах, ведь он один, а забот много — они найдут себе другое время.
— Из твоих глаз текут слёзы: ты сама не знаешь, от счастья или печали, которая годами копится в груди и резко подступает к горлу. И в твоих руках все эти дорогие лакомства. Ты пробуешь их по чуть-чуть, и от каждого кусочка плакать хочется ещё больше, ведь, ах, как же вкусна бывает пища, а кто-то её каждый день видит и даже устаёт от этого вкуса на языке, а ты думаешь: как?
— Ты поёшь чуть ли не шёпотом, а чувствуешь себя как эти прекрасные певицы в операх, жуёшь маленькие кусочки деликатесов, и тебе кажется, что вся эта большая роскошная жизнь твоя. Мгновения коротки, ты не упускаешь ни один момент, ведь на целую жизнь у тебя есть всего один вечер. И ты так счастлива, в глубине души ты искренне счастлива и благодарна за всё то малое, но бесценное, что так трепетно имеешь.
— Как же это похоже на актёров, и кто как не актёр может передать это со всей искренностью и снова вдохнуть в слова жизнь? Я действительно восхищаюсь актёрством, в первую очередь как зритель, потому что это неописуемый дар. Иметь так много лиц и оставаться собой, как-то сохранять верность своей душе и притом держать в себе сотни других чувств, которые делают тебя собой. С детства эта страсть захватила меня, и я всё ещё думаю: разве можно когда-нибудь устать от всего этого, если всегда в актёрстве есть новизна, как и в мире, и пока будет мир и люди, непременно найдутся те, кто будут рассказывать об их жизни остальным?
У Лорелеи захватило дыхание от слов Санима. Все до единого картинками проносились в её голове, спускались оттуда в грудь и рождали массу неописуемых чувств. Всю эту силу, и восхищение, и удивление, и страсть она почувствовала в себе. Она была жива, и слушая Санима подумала, что не желает ничего больше.
Вечером Лорелеи с Санимом вышли на улицу, где зажглись фонари, и улицы заблистали по-новому удивительно и прекрасно. Из кафе крался тихий шёпот людей. В палисадниках то и дело встречались горшки с высокими душистыми шпажниками. Их тут особо жаловали. Все сумерки Лорелеи с Санимом рассказывали друг другу о себе. Девочка то и дело заливалась краской и роняла ненарочные слёзы от искренних слов. Вместе они встретили закат на побережье. Солнце переливалось на воде, а на тусклом оранжевом силуэте летали чайки. Тогда-то, сидя рядом с Санимом, Леи поняла, что обрела друга на всю жизнь.