Одержимый сестрой
Персонажи: Дазай, Акутагава, Чуя
Дазай
Вокруг постоянно железные коробки, внутри навечно деревянные гробы: тело твое, в отличие от души брата, сохраняло некоторое живое тепло, которым обладали все здоровые дети вашего возраста, не познавшие сиротства и скитальчества по закоулкам грязных, переполненных отбросами улиц, самых неприглядных во всем городе, в каких никогда не обитали люди интеллигентные или имевшие хотя бы среднее образование; Осаму, отличаясь от тебя состоянием всего своего организма с телесным и духовным, всегда волновал маленькое, еще не окрепшее от жестокости сердце, заставляя птицей виться над ним и сожалеть, потому как на большое, как на добычу провианта или минимальных условий проживания, ты была не способна за имением разницы в целых три года с двенадцатилетним мальчиком. Ты, чувствуя к Осаму все сестринское сострадание, постоянно ходила за ним львиным худощавым хвостом, пытаясь оказать минимальную помощь, способную на малый миг возродить его из состояния критического истощения, переходящего в риск скорой смерти; он, понимая и осознавая все вокруг происходившее и из-за своего немалого, не по годам развитого ума, и из-за склонности к постоянному анализированию всех внешних угроз, пытался тебя оттолкнуть, оставляя на попечение самой себе, чтобы в случае его ухода ты смогла самостоятельно обеспечить себе продолжение жизнедеятельности на некоторое время до того, как кто-нибудь неравнодушный пристроит тебя в сиротский дом. Сам Дазай никогда не набирался смелости обратиться в людской приют, испытывая отвращение к ним и страх перед ними; знал, что вас могут разделить, понимал, что там будет больше опасностей со стороны свертсников, не хотел, чтобы смотрели на тебя чужие глаза тех мальчишек, которые начинали осознавать свою тягу к женскому и необъятному, возмущался внутренне каждый раз, когда только проскальзывала мысль о том, чтобы делить койки с другими, но не с тобой. При этом он в небольшой степени восхищался твоей наивностью, заключавшейся в вере в лучшее: на все твои дифирамбы о том, что совсем скоро все наладится, что сможете вы вскоре зажить полноценной жизнью, он не верил - но предугадывала ты все наяву с ошибкой лишь на тяжелый холодный год.
Комнатка, сделанная подручными средствами в одном из неиспользуемых ящиков с приморского склада, в которых свозились обычно товары на пристань, ни разу за практически пять лет проживания не восхищала уютом или теплотой, даже с учетом того, что являлась единственным жилым местом и постоянно улучшалась руками брата, который никогда не был брезглив, но не желал для тебя сырости, грязи и холода; стояла одна неширокая кровать, воссозданная из дивана, который Дазай слабыми руками с трудом протащил через несколько кварталов с импровизированной свалки, какая никогда не вывозилась надлежащим образом за город, и небольшие подушки, на ней лежавшие, часто выпускали из себя без предупреждения несколько перин, которые оседали на твой нос, щекоча его и вызывая редкие смешки, недозволенные вашему положению, но какие вы так старались заполучить в любой момент существования; под ногами привычно скрипел проржавевший металл, свидетельствовавший о необходимости в скором времени перебраться в другой ненужный контейнер, в котором по стенам не расползутся дырки, пропускавшие осеннюю изморозь; в уголке стояла намазанная свечка, зажигавшаяся Осаму по вечерам с особой тщательностью, дабы ни одно дуновение бриза не сдуло единственный в помещении источник света; в небольшом ящике располагались долго не портящиечя продукты, которые ты всегда желала подъесть, потому что живот взывал беспребойно, чему Осаму не противился, всегда отказываясь от неожиданного перекуса в угоду слабости к твоей персоне.
Ты присела на упругие пружины: прыгать было не только неприлично, но и физически опасно с учетом возможных последствий в виде пробитой голени; Дазай, только недавно вернувшийся с «охоты», связанной с общением с какими-то неизвестными тебе «дядями» с достатком, от которых Осаму желал получить финансирование дипломатическим путем, потирал распухшие ноги, занесенные засохшей кровью и прилипшей пылью: обувь со свалок была недолговечной, а на большее возможностей не было, потому что в доме изредка водились пару сотен йен, выхваченных братом из задних карманов чьих-нибудь не плотно облегающих округлости джинсов. Осаму с трудом перебирал костями, двигаясь по направлению к спасительному диванчику после того, как крепко-накрепко возвратил доски на законное место, отрезая пути к проникновению или побегу; изнеможденное, лицо его сохраняло лицедейскую мальчишескую улыбку, которая появлялась у представителей данного пола обыкновенного в моменты игры или шалости, какие обыкновенно приводили к родительским выговорам: шалости Осаму заключались в краже и причинениеи небольших телесных повреждений, ведущих к разбитой от биты головой. Ты всегда подмечала, что после особо хорошей наживы в улыбке его проскальзывает выплывающий язык, задевающий неба и переходящий на зубы, а после на иссохшие губы, делая их на вид притягательными и похожими на слегка постаревшую вишню с тех постеров, которые попадались тебе на глаза при редких вылазках в городах: Осаму всегда молчаливо отказывал твоим просьбам увидеть чуть больше света или вдохнуть побольше воздуха, и когда из уст его не доносилось хотя бы мычания, ты уже видела свою участь на обречение в четырех стенах, в каких детский мозг придумывал себе сценарии, рисованные воображением, и друзей, на каких ты никогда не смогла бы понадеяться, потому что ни один человек, кроме брата, не осмелел бы связать свою жизнь с нищей сиротой - по крайней мере, так заявлял Осаму, когда из уголков твоих обрамленных глаз катилась новая слеза, стекавшая на его бедра и достигавшая прохудившегося одеяла, а юношеский палец стремился подобрать их и возвратить на кончик темных ресниц.
- Кажется, твои слова были правдой, - меланхолично заметил Дазай, раскладываясь звездой, раздвинув напруженные ноги, пересчитывая полученные не самым честным путем купюры, которые сквозили через его фаланги и утекали обратно к владельцам, пока юноша хватал их бледными зубами, в клочья разрывая шанс к спасению. Ты не могла упомнить, какие твои речи могли стать правдивы: говорила ты всегда много, желая заполнить пустоту между вами и в бедном пространстве, звуком одним в котором были бьющие в ненастную погоду волны о ближайший пирс. Тебе вспомнились фразы про котов, про солнце, про рыб, про карандаши, о которых ты мечтала: - Я про наше будущее, - заметил он тоном таким, каким разговаривал бы с несмышленной собакой; с твоими нахмуренными бровями упомянул твой разум и про это, и ты кивнула.
- Я же всегда оказываюсь права, брат! - воскликнула ты достаточно громко, гусеницей перекатываясь по поверхности из-за обилия детской энергии, которой Осаму был лишен с первых лет сиротства. - Когда мы разбогатеем, я обживусь в Йокогаме, а ты уедешь покорять столицу. И тогда...и тогда...и тогда ты точно станешь тем, кем мечтаешь быть!
- И что, мы не будем жить вместе? - вопросил Осаму, укладывая пересчитанные суммы в карман протертых чужих штанов, подкладывая по-юношески свободно обе руки под едва кудрявую голову; задумавшись и приложив палец к нижней влажной губе, ты задрала глаза к черепу, размышляя о необходимости вашего совместного будущего, когда вы и так насытились обществом друг друга за последние года, проведенные в отчуждении от мира.
- Ну, у нас же будут друзья, семьи... - и продолжила ты перечислять все преимущества раздельной с братом жизни, выговаривая свои фантазии; Дазай, поджавши челюсть, вперился в потолок, шумом пропуская все мимо.
Семью он представлял только с тобой: странную, дефектную, но неразлучную семью, союз, одобренный не небесами, а низинами, порожденный глубоким чувством не привязанности, а отвращения к тому человеку, который заявит возможные права на твою шаткую психику, сложенную под влияниями обстоятельством. Испытывая стыд перед собою, Осаму вспоминал, как хотел в первый год тебя убить: но почему-то найденный топор затупился и плашмя упал на землю без стука и грома, когда твоя девичья голова затряслась от умиления перед побитым бродячим котом, хотевшим поживиться подачками людскими; потом заимел желание отдать тебя в бордель, где были минимальный комфорт и небольшая сумма на некоторое время, остававшаяся после того, как управители забирали свой процент: но после пристальных присматриваний к твоему худому, совсем детскому телу, которое восхитило бы только тех, кто заплывал жиром и плотскими грехами, Осаму нарочито быстро помотал головою, отгоняя от себя непростительный поступок; потом смирился, коротая ночи рядом со слабым теплом человеческого тела и под наблюдением зорких глаз, желавших ему самого наилучшего - как не прискорбен был бы факт, зверю нужен был человек.
- А еще я заведу сотни собак, - восхищенно поднимала ты ноты, растирая руки к потолку и выстраивая планы будущего дома, наполненного живностью и бесноватыми детьми; Дазай по-детски надул губы и выдохнул тяжело, почти тягостно:
- Ненавижу собак.
Ты возмущенно вздохнула в непонимании, как можно к существу живому, все понимающему испытывать ненависть.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Вы никогда не дрались за пространство, уживаясь со странными привычками, присущими разнополым детям; по мере твоего взросления и вхождения в подростковую сепаративную фазу, Осаму осознавал нудную необходимость предоставить тебе больше свободы действий и следование «женскому» пути, который он бы даже при предоставлении шанса не желал подавить в тебе. Во время ночных розысков по Йокогаме и ее окрестностям в поисках подходящего материала для «обработки», под которой подразумевалось всегда манипулятивное поведение и попытки подчинить своей воле с целью вымогательства жизненно важных средств, Дазай не раз натыкался и даже зазывался женщинами не самыми добропорядочными, в которых разглядывал твое возможное будущее при двух вариантах развития событий: в первом он полностью подавлял твою личность своим желаниям и диктовал каждый шаг, что приводило к максималистическому бунту и мечте вырваться из-под контроля задушившего тебя подобия родителя; во второй развилке он дозволял тебе развиваться, как ты того желаешь, давая дозволение пробовать все разрешенное и запрещенное, что воплощалось в тревожных картинах того, как лежишь ты в руках недальновидного мужчины в состоянии, близком к полному лишению рассудка. По итогу Осаму приходилось балансировать между двумя пороками, максимально вежливо отказывая желающим вынуть его несформированное нутро.
Это приводило к внутреннему конфликту; не мог он, подросток и человек, вынужденно склонный к разному роду криминала, мириться с существованием в его наиболее близком пространстве человеческой особи с формирующимися женскими характеристиками. Не способен был, но при том мирился, переживая с тобой заморозки, таяния и знои, изредка отвлекаясь на подглядывание за девушками в тех районах, где шторы за ненадобностью чаще всего не закрывались до самого рассвета, после на протяжении дня скрывая измотанных обитательниц: даже при таком условии Осаму не восхищался тем, что бесплатно, но за опасную плату жизнью открывалось перед его глазами, направляясь пробудить рычаги - он с безразличием следил за ногами и не мог выдавить из себя восхищенного юношеского вздоха. Осаму никогда не останавливался в попытке рассмотреть женщину поближе: но совсем скоро этот мальчишеский интерес перерастал в анатомическое исследование, которое всегда заканчивалось выводом о тишине воздыханий - что было то, что то не было, Осаму всегда возвращался в подобие дома, плотнее кутаясь в дырявый плащ и сворачиваясь, как в утробе, чтобы хотя бы обледеневшие ноги грели его вдавленный торс; ты, отвернувшись к другой стороне и обернутая в несколько тонких, но при том сохранявших свою суть одеял, ни разу не замечала, что по телу Осаму пробегает лихая дрожь тяжелого молчания.
Он резко выдвинул низкую заставу, служившую дверью, отчего та грозилась слететь со скоб от легкого прикосновения подушечкой пальца; ты, рассматривая принесенный Дазаем журнал, достанный из мусорного бака и продезенфицированный так, как это было возможно, немного подпрыгнула, с немым интересом рассматривая потрепанного, но вернувшегося живым брата. Перед тобой он положил какую-то бумажку с иероглифами, но ты не умела читать; образованный юноша, насмешливо вздохнув, пояснил значение бесхозной бумаги:
- Я смог договориться о покровительстве.
Ты моргнула, хлопая характерными для семейства Дазай длинными ресницами, и уткнулась обратно в журнал, не до конца понимая значение «покровительства»; Осаму, зная о том, что практически ничего не воспринимаешь ты всерьез из-за оставшейся детскости, упал на матрас, задирая руки за голову.
- Нам дадут жилье, еду, деньги...
- А условие? - внезапным взрослым тоном спросила ты, упершись в одно сиреневое вечернее платье, каких в вашем городе производилось мало; Осаму расплывчато поводил ладонью по воздуху, не желая конкретизировать новообретенную роль пожизненного слуги и сторожевого пса короля. Ты повторила действие брата, откидываясь на спину и задевая кончик замотанной глазницы секущимся кончиком; волосы от медленных поворотов головы то опускались ниже, щекоча нос, то прижимались к его щеке, в которой ярко виднелись кожные впадины. Дазай нарочно задел кончиком языка локоны, вынуждая тебя в отвращении фыркнуть и показательно отвернуться: все ты ценила ниже личной гигиены, хоть и ограниченной в таких условиях. - А как ты договорился?
Осаму, закатив глаз от расспроса, ответил кратко:
- Меня нашел мужчина, но я сказал, что никуда без тебя не пойду.
И хотелось ему добавить, что лучше бы оставил он умирать тебя с голоду в железной коробке: хотелось, но он смиренно промолчал.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Дом, в который тебя доставили полусонной, практически в бессознательном состоянии на руках взрослого широкоплечего мужчины, пытавшегося разговорить дикого Осаму, не отличался вычурной роскошью или ажурными узорами: но любое помещение казалось лучше железа в душе, и потому мириться приходилось с тем небольшим, что давала судьба. Ты подавала знаки, что активно хочешь вступить в беседу, желаешь поговорить, имеешь волю издать звук из уст, закрытых большую часть жизни: но Осаму, как всегда все контролировавший и присевший на страже волком, настойчиво пихал тебя в исхудалую руку, с трудом отвечая мужчине на базовые вопросы, не то испытывая трудности с общением, не то страшась каждого вдоха. Мужчина по имени Ода проявлял явное гостеприимство, которое ты воспринимала прямо, как знак доброй воли и доказательство человеческого гуманизма, пока Осаму все время оглядывался по сторонам, никогда не оставаясь с Сакуноске один на один и не разрешая тебе сделать тоже самое; осведомленный об инцидентах с сиротами, брат не спешил выказывать почтение или доверие в кругу того, кого знал только по личным рассказам и тем редким моментам, когда покровитель находился дом. Сам благодетель не боялся оставить вас одних, в полное попечение комнатам, посещая пыльную и долгую работу, с которой нередко возвращался в полупулевым ранением или испорченным настроением, вымещаемым на случайно попавшуюся ему неразделанную грудку.
Дазай, как и в недавние времена, поселился с тобой в одной комнате, категорически отказываясь от сепарации; единственное, на что он с трудом согласился, это отдельная односпальная кровать, вплотную приставленная к твоей и не отодвигаемая даже при слезных умолениях. Дазай проявлял активную позицию в отношении вашей неразделимости, что казалось совершенно несуразным из-за его молчаливого и отстраненного характера; Осаму, нехарактерно для своего постоянства, диктовал тебе практически каждый шаг, начиная пробуждением и заканчивая погружением в поверхностный неспокойный сон; он обучался у Оды базовым житейским навыкам, противостоя тому, чтобы Сакуноске распространял на тебя свои прирожденные преподавательские навыки, с поднятой бровью наблюдая за неумелыми попытками Дазая в обучение совсем «безруких»; на улицу тебе дозволялось выйти только в сопровождении Осаму и только под покровительством вечерного времени, переходящего в раннюю ночь: болезненные шрамы и бинты, закрывающие его от мира, привлекали слишком много лишнего внимания. Яростно противостоял Осаму и любому предложению о том, чтобы завести на тебя базовые документы и отдать хотя бы на домашнее обучение; понимая необходимость базового образования, Осаму брал уроки у Оды, когда тот отвлекался от предсказаний и работы, в точности пересказывая тебе слова своего учителя. Ода с недоумением, но теплотой замечал некоторую парофилию ученика в отношении беззащитной сестры; улыбка его померкла единожды, когда Мори ненароком, совершенно случайно, полностью глупым образом догадался о нахождении в попечении ребенка с даром: бегающие глаза Сакуноске были его вечным врагом.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Условия у Мори были и не лучше, и не хуже, а тобою не воспринимались никак: Огай уделил большее внимание Осаму, прокручивая того вокруг оси и пытаясь выявить зарождение мужского начала; тебя он осмотрел мельком, догадываясь об отсутствии полезных способностей и замечая только возможность довести Осаму до предела через твою маленькую фигурку, повязанную грязными бинтами. Огай с удовольствием предоставлял Осаму все, чего тот только хотел, потакая каждому слову ученика: хотел тот только тебя. Властитель, помигивая нездоровым глазом, который в каждые минуты легкого раздражения заходился тиком, отслеживал поведение Дазая, закрученного в водоворот новой жизни, приносящей опасность и деньги; тому предоставлялись аппартаменты вдали от Сакуноске, имеющий власть, по строгому убеждению Огая, влиять на недоразвитые умы, и все необходимые средства, на которые Осаму мог позволить себе роскошную жизнь. Конечно, положение такое добивалось не одним неполным годом, но окончательно достиглось уже к полноценным пятнадцати годам, когда тот стал первоначальным свидетелем передачи власти; ты брала на себя роль посредника, молчаливого и скурпулезно выдававшего лицо самое доброжелательное на любой вопрос шестых в неосторожных беседах о внезапно ухудшевшемся состоянии бывшего Босса. С каждыми днями Осаму креп душой, а твоя поныне двенадцатилетная натура, закрепившаяся в одном отрезке времени, когда первая кровь потекла по щеке каплями, резко противостояла опеке брата, пытаясь выбраться из искуственно созданного гроба; пятнадцатилетие медленно переходило в буйное и грозное шестнадцатилетие, когда на пороге появился рыжий одногодка с маниакально-усталым блеском в зрачках и опущенными вниз горбатыми плечами.
Осаму потянулся к крану, включая напор сильнее; ты практически взгвизнула от бьющего по копчику холода, который никак не хотел трансформироваться в тепло, пока Осаму с напыщенным недовольством преподавал тебе урок терпения. Ты не понимала, почему каждый поход в душ, после самого счастливого или тяжелого дня в зависимости от обстоятельств, но при том всегда под надзором не дремлющего юноши, превращался в акт выносливости. Дазай вскрыл гель, которым никогда не пользовался, предпочитая сохранить тело с первозданным запахом кожи, нанося на площадь твоей открытой спины малую каплю превращая ту в пену; его пальцы бежали все ниже, переходя на живот, отчего кожа покрывалась мурашками, а мыщцы сокращались в порыве непринятия.
- Я могу утопить тебя, - заметил Дазай, активнее растирая средство в районе таза. Его подмечания всегда обходились без бурной реакции, отображавшейся только в твоих приподнятых бровях и сведенных губах, повиновавшимся импульсу подросткового возмущения.
- Лучше я сама. - Ты скрестила руки, прижимая ими открытую грудь, и встряхнула головой, сгоняя воду с намоченных случайно кончиков; Осаму перешел к этапу глубокого очищения, сгоняя с тебя последние комья невидимой грязи и в спасении для тебя, заключавшемся в окончании процедуры, потягиваясь за серым полотенцем, вливавшемся в унылый интерьер. Кости ныли от обрушившегося холода открытых настежь окон, зубы саднили от недавной жестокой чистки, в которой ты сама не могла принять участие, а колени изнывали от принудительного нахождения в стенах квартиры, на обоях которой ты знала уже каждую неосторожную выемку, нанесенную при поклейке; изредка выбираясь в круг «знакомых», с которыми обменивалась ты вежливыми приветствиями в редких случаях хорошего настроения брата, ты молила и богов, и дьяволов о возможности хотя бы пошевелить языком дольше, чем несколько минут во время допросов о прошедшем дне, схожем с другими: и такая возможность, скрытая и неразглашаемая под страхом избиений, выдалась совсем недавно, оставшаяся поныне на краях твоей памяти.
Осаму с особой тщательностью протер секущиеся завитый кончики и складки между исхудалых пальцев; на понуром лице мелькнула слабая улыбка, когда настало время затягивать ядовито-красные бретели; с вниманием осматривал он заветренные от босого хождения стопы, которые натирал теми кремами, названия которых даже не упомнил, но какие ты называла после просмотра реклам на канале для домохозяек: только те, и то с некоторыми исключениями, ты имела право одним взглядом посматривать, когда Осаму особо долго возился с документацией и провокацией. Окончательно одетая в приспущенный на плечах полупрозрачный халат, проведена ты была на кухню, где поставлено было блюдо, тобою же и приготовленное: правда, с усердием, потому как особо острых ножей в доме не водилось. Дазай никогда не читал культурно сложившейся молитвы и сразу приступал к еде, не говоря ни слова, а ты знала, что отвлекать того не стоит: с аппетитом у юноши были скрытые проблемы, и твоему сестринскому сердцу надо было радоваться тому, что алкоголю он предпочел на этот раз кусок мяса. Полуслепой от постоянной тьмы глаз Дазая всегда прослеживался через очертания бинтов и наводил особую жуть в отношении его персоны; даже спустя всю осознанную жизнь ты никак не могла свыкнуться с одним из множества отголосков его буйного детства и всегда сглатывала тяжелый камень горла, поджимая ноздри и являя морщины нижнего века. Здоровый глаз Осаму, прыгая с одного скудного предмета на другой, заострялся всегда на твоем лице, через которое читабельна была любая импульсивная эмоция, будь то благоприятная или роковая; но именно сегодня, именно тогда, когда эта его привычка стала особо опасной, в уголку его белка скопились тени ресниц, не щадящих отклонения от заведенной нормы - упоенного подчинения.
- Так, - начал он почти меланхолично, не задумываясь повторяя за манерой Огая растягивать слоги и манерничать в обращении слов, откладывая палочки на линии блюдца. - Каков Накахара?
Было глупостью подражать непоколебимым, чьи тайны уходили с ними в гробы. Дазай стремился выстраивать доверительные отношения настолько, насколько позволяла его израненная душа, но ты на подсознательном уровне чувствовала от него пока что не обоснованную угрозу и пыталась спрятаться за выдуманной стеной с обрушивающимися кирпичами и небрежной кладкой сыплющейся пыли. Препятствие не выдерживала слабого вздоха, но в представлении твоем становилось единственной защитой от порывов ветра: и в Осаму прослеживался целый ураган слепой ревности непонятно отчего и непонятно зачем, направленный в первую очередь на тех, кого он считал сопутствующими мешающими факторами на пути к достижению цели, какую мог воплотить мгновенно; цели мерзкой, беспощадной и богохульной, но той, которая зародилась в нем тогда, когда необдуманным движением руки ты разрезала девичью фалангу безымянного пальца правой руки.
- Он обычный, - ответила ты бесстыдно, почти с придыханием, пытаясь выдать из себя человека самого беспристрастного; и в определении твоем все было прозрачно, потому что обмолвиться с Чуей больше, чем парой слов, само по себе было достижение практически нереальное для каждого, кроме Мори, к которому он питал вынужденное уважения, и Дазая, который попросту постоянно выводил того на эмоции. Большой палец брата дернулся, похрустывая; в тебе прохрустели ребра от попытки задержать сбитое дыхание, запутанное внезапностью вызова.
- Я вижу тебя всю, Ω. Не пытайся скрыть от меня факт предательства.
«Предательством» Осаму называл все, что покидало рамки его приличий, начиная от взгляда, заканчивая случайно мыслью о другом человеке, читающейся в движении щечных ямок. С детства ты переносило все складывающееся как проявление защиты и покровительства со стороны того, кто располагал средствами оградить тебя от угрозы нападения, изнасилования или убийства; со временем механизм спасателя перерастал в инструмент беспрекословного подчинения буйным прихотям, тянущим за руки и за ноги в четвертовании, будто Дазай не воспринимал всерьез то положение, что ты становилась отдельной личностью и желала отделиться от опеки, ставшей удушающим надзором, перекрывающим дыхательные трубки.
- Мы поздоровались, и все. Ты водил меня с собой к Боссу, поэтому он меня запомнил.
Ты начинала вспыхивать неповиновением от подтекста, в котором ты освещалась с разных ракурсов как та, кого легко «увести» во всех смыслах; надеясь, что брат тебя такой не воспринимает, ты строго стояла на отстаивании своей чести и репутации, не связанной ни с одним мужским именем, кроме Осаму, какой никаким образом не воспринимал твои заявления о чистоте. Его панический, практически маниакальный интерес к тому, чтобы все отношения твои протекали только с его согласования, виделся уже нездоровой обсессией в отношении тех мест и аспектов, которые сохранены могли быть только для супруга в исключительных случаях душевной чистоты. Казалось, Дазай метил на место «супруга», нездорового, травмированного и неадекватно воспринимающего представшую реальность, какую собирался изменить кардинально под своим растущим влиянием; он уже перерезал все каналы связи с внешним миром, подавлял твою волю путем манипуляций и легких запугиваний, предоставлял продуманные им до мелочей события - но в тебе просыпалась душа наглеца и борца за незримую личную свободу.
- Считай, что я поверил тебе на слово. - И за ним было окончательное слово, заключившееся в ноте того, что мясо переложено было в твою миску с нарочитой медлительностью и нажимом на прожилки, из которых сочился наваристый сок, падая на запеченные грибы; пропавший давно аппетит не возбудился от вида сожженой плоти когда-то бегающего зверя, к которому брат не испытывал малейшей капли сочувствия, ведомый сущностью охотника.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Бесцельно перебирая непонятно написанные бумажки: кандзи ты до сих пор разбирала с трудом, по слогам читая хирагану: ты следила за движениями настенных часов, стрелки в которых сливались в большое черной пятно с проблесками белых полос, мучительно отбивавших тянушиеся секунды. Брату пришлось отлучиться в место, где тебя не хотели видеть: как говорил Дазай, приличные девушки не то что не ходили по барам, а даже не знали их местоположений и количеств. Ты никогда не знала, с какой целью несовершеннолетний юноша посещал подобные заведения, с кем он там виделся и какие цели преследовал; впрочем, это время было часами послаблений, которые заканчивались сразу же, как в запертой двери офиса проворачивался размеренно ключ и отворялась тяжелая металлическая дверь, которую, даже открытую, тебе тяжело было отодвинуть собственными силами; Осаму предпочитал надавливать на нее ногою, скрежеча ею по полу и обозначая свое присутствие достаточно громко для того, чтобы ты подскочила из полудремы на серых бумажках. Ты услышала тихий щелчок в том направлении, которое ограничивало твою свободу; мельком взглянула на часы, отсчитывая только небольшой час с момента братского исчезновения; помнила, что даже у Огая, видящего нервозность Дазая в отношении твоего местонахождения, ключа никогда не было - такова была одна из прихотей члена Комитета. По сути своей бесполезная и беспомощная, располагающая только информацией о сильном противнике в лице Осаму, ты полагаться могла только на Бога и смерть; но когда в широком проеме появился отблеск каштаново-рыжих волос, язык опустился к деснам, разглаживая напряженные скулы. При взгляде на установленную в углу камеру напряжение вернулось вновь, натрунивая мыщцы и прожилки.
Чуя вошел неглядя, заостряя внимание на переносной приставке с игрой про гоночные машины, протягивая по своему воздушному следу стопку новых бесполезных неяитабельных документов; он сказал «Принес» и уже отвернулся, чтобы удалиться, но не услышал в ответ очередной насмешки над своей беспомощностью - понимая необычность ситуации, юноша обернулся головой, позвякивая связкой ключей на поясе с тяжелой металлической бляшкой.
- Ты? - К счастью, в голосе не было привычной всем воаждебности: в отношении женщин Накахара впринципе не использовал ярости, если особа не посягала на его честь и не представляла опасности организации, его пленившей. К тебе, с поджатыми губами и скрытым отвращением изредка появляющейся в компании брата и занимавшей по обычаю место на его выпирающих коленях, он питал особую симпатию, не забывая о сохранившихся в нем человеческих моралиях; Чуе видились ваши отношения совсем незаконно, неприятно, неправильно, и нередко уличал он Дазая в жарком споре в действиях характера, схожего с сексуальным извращением и следующим за ним насилием: Осаму игриво поднимал руки в знаке «Сдаюсь» и никогда прямо ни отрицал, ни подтверждал обвинения, оставляя все на фантазию коллеги. - Он снова в баре?
Ты пожала плечами, бросая исподлобья взгляд на направленный на вас объектив; Накахара с легкостью тот отвернул, поддерживая вокруг давящее красное свечение. Дышать стало легче, но голос практически не вернулся, в страхе забившийся на дне желудка. Накахара не ожидал от тебя ничего конкретного, но смешанное с преданностью чувство справедливости и при том мелочное желание насолить Осаму побудили того присесть на раскинувшийся бордовый диван, складывая ногу на ногу и помахивая прикупленными недавно по наставлению Озаки туфлями: начищенные и блестящие, они выдавали в нем человека статусного, с которым ты не могла занимать рядом и одного квадратного метра, окончательно задушенная Дазаем. Не овладевший мастерством допросов, Накахара начал с вопроса самого банального, приводившего обычно к односложному ответу:
- Как живешь?
В каждом слоге чувствовалось стремление к вскрытию панциря, пробирательству под кожу и выведывание всех тайн; ты не понимала только причину.
- Хорошо...?
Легкая вопросительная информация наталкивала плохого полицейского на вынужденное для твоей персоны состояние закрытости, когда не могла ты сказать даже «Да» без указания; но в любом твоем движении прослеживалась сдерживаемая ярость от того, в какую сеть угодил птичий расшитый хвост, и потому останавливать поток звуков Чуя не намеревался.
- Что вам нужно? - От напруженной вежливости сжимались пальцы на ногах, по ступням проходила дрожь; Накахара постукивал по воздуху туфлей.
- Мне - ничего. Но тебе стоит задуматься о своем положении и о том, кто может оказаться рядом, когда становится невыносимо.
Глаза забегали по листам, пальцы захрустели под натиском чужого авторитета; принять скрытое предложение о сотрудничестве было равносильно смерти. Тот, кто по воле случая вел с Дазаем большинство своих дел и нередко сходился с ним на короткой ноге, прикрывая товарищество напущенной ненавистью, догадывался, что «невыносимо» было перманентным состоянием в энергетическом поле Осаму; но тебе, жившей с ним под одной крышой и следующей всем властным прихотям из одного лишь факта кровного родства, были более знакомы все странные и порою неприличные замашки брата. В обществе Осаму вел себя в высшей мере обходительно, что не соответствовало его методам «воспитания» предоставленных подчиненных, и действовал так, как того не требовала Мафия; в организации родственные и любовные отношения значили не больше найденной в грязи йены, и только ради чувства довольства Дазай создавал картину идеальной, непорочной, немоколебимой перед правилами криминального мира семьи, где твоя роль походила на бездетную мать, а его - на не родовитого отца. Накахара с научным интересом наблюдал за происходящим, выявляя самые частые паттерны юношеского поведения и проявления полумертвых гормонов; именно из-за этой любопытной стороны Накахары, брат относился к вашим отношениям знакомых с особой осторожностью и некоторым предубеждением, не позволяя сойтись ближе, чем обычное приветствие в редких случаях встречи. Ты заявляла, что никогда не обмолвилась с Чуей и парой общепринятых вежливостей: Дазай уверял, что ваши сношения были в высшей степени аморальны и расценены могли быть как предательство семьи и Босса.
Накахара видел твое недоверие так же, как видел моменты подчинения братской воли, когда сухие от стресса и холодного климата Йокогамы братские пальцы проходили по мягкой щеке; так же, как наблюдал твой скрытый рвотный позыв, когда, выполняя функцию украшения, ты располагалась на братских коленях среди снующих по приказам шестерок, с надеждой вглядываясь в каждое проходящее лицо, не способное высказать Осаму отвратительность его действий. Чуя, чувствуя себя карикатурным борцом за справедливость, собирался докопаться до «истины» и сделать единственно хорошее, что ему оставалось - спасти человеческую жизнь. Проблема состояла в том, что он не знал, кому сделает лучше: ты прямо не говорила о том, что тебя что-то не устраивает; Чуя никогда не заставал момента недоказанных приставаний; ты самолично избегала любого контакта с внешним миром, разговаривая по большей части только с Дазаем; Накахара, возложивший на себя груз ответственности и долга, боялся сделать только хуже и выставить себя тем дураком, которого Осаму будет швырять за шкирку.
- Ты должна понимать, что я не оставлю ситуацию такой, какая она есть.
- Ваша цель?
Накахара неопределенно махнул пожившей перчаткой, разгоняя наэлектризованный воздух: Дазай редко дозволял открыть окна в его отстутсвие, потомк что появлялась у тебя замечательная возможность вырваться на свободу с семнадцатого этажа высотного здания. Выход казался заманчивым; после нескольких неудачных попыток встретиться с праотцами, у которых вены зажили, а живот не повредился опрометчивым кривым ударом кухонного ножа, выдавившего из желудка только рвоту, Осаму окончательно перекрыл все возможности самоповреждения, оставив тебе в довольство только мелкий канцелярский нож, еле справляющийся с бумагой.
- В своем отношении можешь быть спокойна. Что до Дазая - личные счеты.
Ты еще раз недоверчиво, быстро взглянула из-под коричневатых ресниц, сжала фаланги на краешке серой бумаги и принялась вновь перебирать нечитабельные документы; малоподвижным Накахара оставался еще долго, пока неизвестного происхождения гаджет не завибрировал в кармане брюк, красным миганием обозначая появление третьего лица в зоне ближайших сорока метров.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Ты самозабвенно наглаживала уличную собаку, подминая под руку ее округлые уши и странной формы вытянутую морду с массивной человеческой горбинкой; существо в ответ потявкивало, обтираясь о тебя боками и тряся тазом с крутящимся хвостом. Плавно выходя из алкогольного магазина с пузырящейся бутылкой, запрятанной в матовое пальто Огая, брат скривился от увиденного и одним приказным «пошли» оторвал тебя от прилиплей собаки, которая потерянно заскулила, закручиваясь в калач от потери человеческого тепла; зная о полученных увечиях от своры дворовых кабелей, брата ты не винила, но все равно расстроилась достаточно, чтобы он холодно обхватил тебя за плечо, подстраивая под свои шаги нога в ногу. Ты с точностью повторяла малейший выбивающийся из общего марша нажим его ступни, переминалась на носок, подкладывалась под его широкую ладонь; понемногу, с течением лет, сезонов и месяцев ты поглощалась Осаму самым каннибалистическим смыслом, и руки, и ноги твои им съедались понемногу, растягиваемые в удовольствии на тяжкие минуты.
Вы прошли мимо неприлично любовавшейся парочки, нарушавшей все нормы законопослушия японского общества; Осаму хмыкнул, притягивая тебя еще ближе и вдавливая в обмотанные плечи, на что ты поджала подбородок и молилась, чтобы не случилось ничего настолько привычного, насколько это вошло в твое ежедневное расписание: холодные объятия, порывистые поцелуи, исполнение несуществующего супружеского долга. Твоя легкая юбочка поднималась порывами ветрами, сливаясь с черными обтягивающими брюками брата: с годами его ноги понемногу набирали массу, отдаляясь от дистрофии, и твои полуобглоданные бедра казались на этим фоне слишком подходящими под широкие мужские ладони. Юбочка подбиралась Дазаем лично, как и весь твой небогатый гардероб: небогатый потому, что юноша не видел нужды в постоянных сменах нарядов и присматривал все в точности под твой типаж, отдавая предпочтение истинно женским вещам, которые носились обычно традиционными матерями. От слова «мать» в твоем представлении в Дазае зажигался извращенный огонь, сердце зажималось, губы поднимались; у тебя, наоборот, все уходило в направлении желудка.
Его ледяная хватка никогда не предвещала чего-то оранжево-светлого; как в тот раз, когда Накахара надавил на твое сознание, обозначая свою готовность помочь. Даже отвернутая камера, якобы сломанная для всей отслеживающей техники, не умолила его расстройства: он чувствовал запах, он видел скрытые следы, он чувствовал чужую энергию, и потому отплатил тебе так же, как ты ранила его глубоко, в середину костлявой груди. Осаму не распинался в речах, считая те простым отвлечением внимания, давя на тебя только ожиданием неизбежного, начавшегося тогда, когда ты впервые ослушалась его приказа полностью игнорировать Накахару; когда ты, зареванная и оборванная, лежала на краю королевской ложи, укрытая слабым отстветом настольной французской лампы, Дазай вливал в твою голову чувство вины - ты была виновата в том, что случилось, ты довела его, ты ослушалась, ты выразила дух свободы, и за все то ты расплачивалась собою, а слезы были инструментом женской бессмысленной манипуляции, какие Дазай терпеть не мог и с трудом сдерживался, чтобы не нарекнуть тебе вырвать себе глаза. Так и сейчас Осаму выказывал характерную сдержанность, раздраженный неизвестным инцидентом: то ли не угодила ему найденная тобою собака, род которых он так боялся после искусанных за воровство рук, то ли разозлила сделка, в ходе которой пришлось применять силу и угрозы Огаем, то ли раздосадовала неудачно появившаяся туча, предвещающая дождь внесезонья. Все эти и остальные неизвестные факторы могли довести Дазая, а злоба его вымещалась на тебе, даже не на недавно появившемся ученике; ты готова была общественно эгоистично, но внутренне благородно отдать Акутагаву в жертву в угоду сохранении своего тела.
- Осаму, мне больно, - пропищала ты слабым голосом, пытаясь вывернуться из-под «объятий»; достигший совершеннолетия и окрепший, Осаму этой самой ладонью мог запросто сломать твои кости, не задумываясь о силе нажиме. Он хмыкнул, ослабляя пальцы и слегка отстраняя тебя из-под натиска, открывая дверь измученных аппартаментов, где каждый угол для тебя пах насильным сношением. Ужасная боль сменилась притупленной пульсацией плеча.
- Мне тоже больно, сестренка, - проворковал он ласково, защелкивая все четыре замка железной двери и прокручивая тебя вперед себя, заходясь в неумелом вальсе, а потом переключаясь на тягучий полонез. Ведомая, ты переставляла изрезанные стопы, в страхе приближаясь к комнате, которую символически называла чистилищем: в нем происходило духовное очищение, и ты перерождалась снова и снова, отданная в руки брата-спасителя.
- За что? - спросила ты, глотая глупые струйки слез, затекавшие через губы; долговязый Осаму мычал, ни на секунду не оставляя неминуемого пути, перекрывающим шансы выбраться живой. - За что ты поступаешь так со мной?
Шепот твой направлялся ему в районы ключиц; кожа его ловила каждое громогласное «ш» и с причмокиванием проглатывало надрыв глухого отчаяния, к которому глаз был слеп, а мозг бесчувственен. Дазай издал последнее «м», проскальзывая через полуоткрытую дверь и утаскивая тебя за собою в небрежном порыве броска; его умения позволили застегнуть наручники за минуту, которую удерживал он трепыхающееся тело тазовыми костями, и с такой же нечеловеческой скоростью потуже затянуть нескладно оставленные на полу веревки, используемые по непрямому назначению мучения. Ты знала, что Осаму боялся повредить даже твою ресницу или в порыве гнева вырвать с корнем недолговечные ногти; понимала, что ударить тебя он сможет только в половину силы, которая все равно превосходила твою полную, и синяк заживет за жалкие несколько недель; но наказание твое заключалось в липком прикосновении кожи и слипании двух кровных тел, после чего на полу останутся кровавые лужи. Осаму никогда не был романтиком и тем более не проявлял общепринятого романтического влечения, предпочитая этому родственные, в его понимании, связи; но странная тяга к тому, чтобы зарыть твою голову в землю, понемногу сходила на «невозможно», и мысли теперь занимала идея о полном слиянии ваших не столь различных личностей. Дазай брал на себя роль опекуна, и в его понимании только через человеческий инстинкт-рефлекс можно было всецело тебя уберечь; брат «спускал пар», когда ваши тела перегревались, и ненависть ко всему живому отступала, заменяясь любовью-поклонением к своим врагам; Дазай избавлялся от круга тревоги, закравшейся в сердце, когда глаз ловил изменения в твоем искаженном лице, поддающимся его вторжению; юноша довольствовался точкой невозврата, когда пальцы глубже погружались в плоть и грозились оторвать заветный кусок, сырой и отдающий влагой. За окном привычно выли собаки, и ты присоединилась к ним кратким взвизгом, сменившимся порывистыми стонами боли.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Двадцатилетний, преисполненный тяготами жизни, перенасыщенный мирскими заботами и снова потерявший того, кем эгоистично дорожил, он что-то понял, притом что-то такое, что меняло взгляды, воззрения, понятия; и он ушел, оставив записку с коротким «Прости», оставив тебя беспомощной перед навалившимся внешним миром и пустой квартирой, в которой мебель была пропитана кровью замученной женщины, пропавшей безвести около пяти убиенных лет назад. Ты обратилась к единственному, кто испытывал к Осаму примерно такие же ощущения и спокойно мог противостоять его напору.
- Вряд ли он так резко поменялся после смерти Оды, - выдвигал свои предположения элегантный юноша, перемешивая в бокале вино и остатки сухого льда, завалявшегося в узкой морозилке; ты беспрестанно глядела в панорамные окна на всю зазеленившуюся Йокогаму, слабо двигая языком в попытке поговорить с кем-то, кроме брата, за последние, кажется, полтора года - ты не могла вспомнить точной даты очередного «взрыва», когда окончательно стала его собственностью. И тут он, заботящийся о тебе на протяжении всех семнадцати лет, резко ушел в свободное плавание, оставив после себя тупую, необнадеживающую записку с одним словом! В твоей душе сосуществовали злость, радость и грусть; каким бы не был Осаму, любовь твоя израненная была безгранична к любому его проявлению. В каждом сценарии были вы братом и сестрой, странными и не поддающимися логике, в каждой ушедшей жизни повязывала ваши мизинцы судьба, в каждой улетевшей энергии ваши погибающие звезды сливались в одну Аврору. - Что-то на твоем лице не заметно радости, - смешливо подметил Накахара, когда его влажные губы оставили в покое каемку бокала; в твоем все еще не оседал отравленный лед. Ты слабо улыбнулась, прищуривая глаза: и во всей мимике прослеживались отголоски дазаевской урожденной породы.
- И теперь я... должна занять его место?
Чуя поднял брови, немного поражаясь твоей неосведеомленности о том, как в Мафии протекали дела; Огай отдал приказ оставить тебя в ближайшем окружении, но не допускать к делам организационной важности, отводя роль удобного инструмента привлечения братского внимания.
- После того, как он взорвал мою машину и убежал с важнейшими сведениями о Комитете, точно нет. И способностями ты не наделена. - Ты злостно поджала губы от точного, но оскорбительного факта твоей бездарности: в самые тяжкие моменты тебе казалось, что Осаму нарочно забрал твою судьбу, поглощая ту в себя. Мантры, прослушиваемые на постоянной основе, не помогали; ты завидовала и ненавидела за отобранный у тебя шанс стать чем-то большим, чем его тенью - с его уходом у тебя появлялось ровно столько же возможностей, как и до, потому что довольствоваться тебе приходилось статусом пешки. - Но можешь стать моей помощницей.
Ты понимала мотив мести, открывавший тебе путь к становлению не чем-то, а уже кем-то. Накахара представлял, как забеснуется не умеющий умирать Осаму от факта твоего «предательства»; но более он был не более, чем больным воспоминаниям, давящим на выступающие тазовые кости. Накахара маленьким толчком пододвинул к тебе бокал, и ты услужливо принялась за питье алкоголя, смешанного со снотворным; будто знающий, что для тебя будет лучше, Чуя решил успокоить разрозненные нервы изувечанным способом. Ты не доверяла, береглась, прыгала из угла в угол - и самым несправедливым методом загнал он тебя на край сыплющегося обрыва, оставляя единственный выбор без последствий.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
- Сестра? - спросил Фукудзава, подбирая кошачий бок поближе к мозолистой зрелой ладони; Осаму, сохранивший пустой взгляд и отсутствие блестящих радужек, кивнул, со странным дуновением наблюдая за покачиванием животного хвоста, отбивавшего в заряженном от грозы воздухе гипнотический ритм. Рядом с кожаной туфлей упала первая капля ливня в сезон дождей, и Осаму отодвинулся на лавке дальше, скрывая голову с покрашенными седыми прядями под спасительным навесом чайного дома. По скрывшейся в потоке маленьких построеу улице лился просвет мантры, такой же, какую ты слушала чаще остальных, оглушая дом Накахары молитвами о благополучии; без знания о твоем увлечении в ушах Осаму зарождалась странная тяга преклониться коленями и корпусом потянуться к алтарю, какие последний раз посещал он в раннем детстве на омовении младенческого лица. - Все мои соглашения с Огаем давно разорваны, и «достать» ее возможно только путем прямого вмешательства в дела Мафии.
Осаму поджался, из положения полулежа следя за движениями статного мужчины; между пальцев скользнула шерсть и оставила в проемах несколько беловатых волос, закидывая существо на спину в игривом порыве повеселиться над оставшейся объемлющей энергией потомственного самурая.
- Я не останусь перед вами в долгу и лично берусь за разработку плана. От вас я требую только ресурсы.
Фукудзава тяжко выдохнул, смыкая веки и скрывая выцветшие самородки; карие обрамления Дазая активно перемещались с фигуры на фигуру, закручивая его в вихре воспоминаний о твоем теле, инородной души и глубоком шраме на судьбу: не имел он права оставить за тобой возможность выбора.
- Ну, а еще несколько выходных.
Веки Фукудзавы сомкнулись окончательно в круге глубоких морщин; от Осаму он не ожидал ничего иного, как внезапного неуместного детского поведения. Осаму проследил за движением облаков, уходящих за видимый горизонт будущего; достигали они твоего дома, который Дазай с легкостью нашел, занимая офисный компьютер и проводя некоторые манипуляции с сохранившимся личным номером Накахары, взявшим тебя под свою опеку; нижние веки мужчины поджимались в немом предвкушении встречи.
Мягкий халат плотно укрывал твое тело, скрывая важнейшие места под несколькими кусками ткани и неудобной частью нижнего белья; рабочий день всегда заканчивался раньше, чем у остальных с позволения Накахары, который не видел смысла долго держать тебя в здании Мафии, где из приличных занятий было только пинание мяча из отживших себя документов, склееных каплями застоялой воды. Ты приходила домой ранним вечером, не задерживаясь до начала ночи, и посвящала определенную часть оставшегося дня себе; аппартаменты располагались в том же комплексе, что и квартира Чуи, поэтому мельком ты всегда слышала, как мимо проезжает тихонько лифо с успокаивающей музыкой и легонько отворяется входная защищающая дверь: несмотря на мелкость деталей, ты всегда слышала то, что хотела, выстроив себе определенные часы его постоянно меняющегося расписания - при факте нахождения босса в доме становилось спокойнее и спалось легче. Сегодня он задерживался, нагруженный перед очередной стычкой с мелкими неподвластными организациями, сопротивлявшимися монополии, и по-видимому вызванный на ночную миссию по тихому устранению, какое всегда сходило с рук. Ты плотнее закуталась в одеяло, включая на фоне музыку, которая давно не успокаивала и только въедалась в подкорку, и начала пролистывать бессмысленные сообщения, оставленные тебе самой собой же: на работе друзей не водилось, а ты не стремилась повязаться с каждым товарищескими отношениями; Чуя писал редко, потому что большую часть дня, за исключением экстренных случаев, вы проводили вместе, редко находя силы на светсткие беседы. Ты проматывала заметки, доходя до отметки «год назад», когда ситуация казалась неисправимой; в гостиной зазвенели от непонятного движения нити из бижутерии, повешенные тобоц в порыве сумасшедшего дизайнера и купленные на когда-то последние деньги; в близко расположенной ванне с полностью закрытого крана сорвалась вниз настоянная капля, ударяясь о кафельное основание душа; за приоткрытым окном пронесся рев мотора, не уважающего закон и традиции, и, оглушив тебя на несколько секунд, унесся покорять узкие дороги города-узла. Ты насмешливо закатила глаза, представляя себя в глупом фильме ужаса; на экране появилось сообщение от неизвестного номера со слишком знакомым стилем письма - и теперь твоя жизнь была ужасом, когда халат прилип к мокрой спине и нити окончательно сорвались со стены.
¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶
Осаму с детства отбил твою тягу к роскоши, потому ты предпочитала одеваться, жить и питаться достаточно скромно, несмотря на размер доступных финансов; так и уморенным пятничным вечером тому ресторану, постоянным клиентом которого был Накахара и на который имел неограниченный и неоплачиваемый запас гостей, ты предпочла небольшую, но дорогую кондитерскую в рабочем районе, где подавались только натуральные свежевыжатые из вымя сливки. Ты понемногу привыкала к жизни в скрытничестве, все еще даже не засветившись в делах местного департамента, и научилась «наблюдать» и «следить». «Наблюдение», по словам не склонного к обучению Накахары, подразумевало под собой выявление всех личность в радиусе твоей видимости и распределение их по категориям, а после погружение в личности из субъектов, представляющих наибольшую угрозу. «Слежка» имела под собой понимание подмечаний нескольких наиболее ярких за краткий промежуток времени паттернов, раскрывающих персону из глубины: то могли быть язык тела, мимика, выбор каблуков или окраска губ. Ошибкой было то, что ты не научилась «остерегаться».
Пока глаза перебегали по стеклу с одной фигуры на другую, а вилка бесцельно бороздила молочные просторы десерта-корзинки, от стоящего перед тобой одинокого стула раздался характерный, когда его отодвигали, скрежет; взгляд на темном окне зацепился за расплывчатую шатеновую фигуру, заключенную в коричневое, насмену чернового, пальто. Зубчики замерли на начале последнего слабо пропитанного слоя, а до того не двигающиеся челюсти невидимо заходили ходуном и разносили вибрацию по складному черепу; Осаму, положив руку на голову и отклонив быстрый поцелуй сохранявшей профессионализм официантке, в душе восхищавшейся «воссоединению семьи», с небывалым интересом глядел на твои черты: более двух или около трех, - он так и не мог вспомнить точной даты, - лет он не имел такой ясной возможности приблизиться к тебе настолько близко, чтобы видеть каждую появившуюся ямку в повзрослевшей коже, чтобы сдерживать желание расстрогать тебя всю, чтобы не иметь в себе сил сказать хоть слово, утопающее в твоей полуоткрытой молодой груди. Все утопало, пока Дазай поглощал; вся его любовь была пожиранием, обернувшимся против него в самый момент неожиданности, застигнувший врасплох не только его природное самолюбие, но и мужскую стать - ты нарочно игнорировала его возвращение, находя беснующуюся от подачки собаку зрелищем более занимательным. Его губы обидчиво поджались, а огрубевшие пальцы с аккуратно остриженными ногтями потянулись к опрометчиво оставленной на виду руке:
- И ты даже не скажешь, что ждала меня?
Он умиленнь поднял брови, когда наконец увидел твой анфас; но в подморщенных губах таилось столько скрытой ненависти, какую можно было ожидать, что он назло не прекратил пробирания ладони через дебри стеклянного препятствия к распростертым пальцам. Ты, оглядываясь и смущенно выпрямляясь в попытке отдалиться на все возможное расстояние, ничего не отвечала, бесцельно упершись в слабое движение его губ, раскрывавшихся для кратких вздохов не то восхищения, не то возбуждения, не то чего-то еще более темного. Повязки на глазу больше не было, как и, как оказалось, выдуманного шрама после собачьей своры, и теперь ясно виделся брату весь окружающий мир.
- Ждать того, кто меня уничтожил?
- Не уничтожил, а защитил... - Он игриво наклонил голову, скидывая прядь промеж миндальных глаз; ты не могла отрицать его заслуги в защите, но не могла забыть его роли в убийстве личности с зарождающимся корнем.
- Защитил от того, чего не существовало. Твоя...беспричинная ревность - маниакальная фаза какого-то приступа.
Осаму выдавил из себя короткий, необнадеживающий смешок, грозящийся перейти в фазу бесконтрольного смеха. Ему подобное поведение не виделось чем-то, порожденным беспричинными ревностью и похотью: ты давала поводы и подначивала его каждый раз, когда полуослепшик глаза вбирали ночной, пропитанный влагой сезонных дождей воздух, жадно пожирая каждую микрочастицу увиденной безлюдной улицы. Осаму с пониманием следил за тем, как твое полумертвое разнеженное сознание переходило в возбуждение от одного слова «пройтись», как будто собака махала хвостом от слова «гулять», высовывая слюнявый язык; твой пересушеный впадал в глотку и никогда не поднимался во избежании казусов, чтобы еле двигающееся несформированное тело получило дозу внеплановой активности.
- Ты поедал меня, пережевывал и выплевывал. - За окном раздался первый удар грома и покатились первые раскаты ночных гонщиков, спасающихся от затапливаемых дорог. - Да только пережеванные куски я уже не приклею обратно.
Плоть кололась, мялась и никак не возвращалась в истинную форму; пытаясь залатать дыру в сердце, ты формировала из участка наслоенные друг на друга пластины, при каждой неудачной шутке отпадавшие и рассекающие пол характерным хлюпанием. Дазаю, как представителю мужского рода, даже с учетом неординарных умственных способностей, тяжело было понять женскую боль; как не глядел он в твое декольте, в которое пробирались черные нитки, не разглядывал он там ответа на вопрос, почему ты резко обратилась против него. Подозревал он влияние Чуи, раздражался на факт твоего «пробуждения», которое не прошло бы даже в том случае, если пообещался бы он более тебя не трогать; пальцы перебежали обратно к фигуре, выпрямившейся в кресле и поражавшей некоторых посетителей ростом мутанта среди типичных представителей народа. Но он пообещал:
- Смиряя любовь к тебе, я буду делать все так, как прикажешь мне ты.
Собакой завыло его сердце, но волком заиграли щурливые глаза; ты не верила ни единому звуку, а Дазай полагался только на природное обаяние, давно переставшее работать на твои измученные несдвигаемые ноги. В горое зарождалась буря неприличных обвинений, а руки сами потянулись к кошельку, чтобы оставить официантке ни йены чаевых за наглость позволить брату перед тобой предстать; Осаму мог сказать что угодно, но делал всегда менее половины сказанного, причем обращал все всегда в извращенную, только ему понятную форму кожаных ремней, перетянутыз через изрезанную ударами искр грудь.
- Мое первое приказание, - ты встала, подтягивая за собой сумку и легкую кожанку, по фасону схожую с накахаровской, - перестань разворачивать мои шрамы. - Ты приостановилась, когда бедро достигло уровня его живота, а пространства доставало настолько, чтобы наклониться к уху с заросший проколом; твоя ладонь милосердно, с божьей любовью и возбуждением позабытой похоти легла на гладкую щеку с выемками под волосяные луковицы; вытянутые ресницы пощекотали кости, соединяющие подбородок с черепом. - Ноги все еще болят.
Неожиданно дерзко и с каплей превосходства похлопав брата своей миловидной нежной ладонью, ты вовзвратилась в мир беспокойств, кружащих вокруг накрапывающим ливнем; за поворотом, который ты преодолела с внезапно участившимся сердцебиением и животной паникой, повстречался Накахара, заводящий машину. Страшно, страшно и страшно - но неожиданно приятно и наполняюще теплом мелкой победы, сулившей яркое поражение от рук того, кто никогда не отдал чего-то даром.
Осаму сидел до закрытия, безрадостно и задумчиво перебирая оставленный на его усмотрение десерт; когда белоснежные сливки покатились к краям тарелки, Дазай точно вырешил начать с Накахары. Сначала у него были сомнения и метания между некоторыми планами, в которых «терраризацию» он начинал с разных персон, в конце доводя до исступления обеих; теперь перед домом бывшего напарника лежала в розовой коробочке с миловидной запиской мертвая лиса, положившая зарождение бедствиям.
Чуя
Во втором доме овец было до одури холодно; кутаясь в несколько слоев одеял, ты поджимала под таз обледенелые стопы в попытках немного отогреть чернеющие в ботинках пальцы; в нос ударял запах спекшейся крови, сошкдшей с братских костяшек комьями, а голову кружил спиртовой аромат, не выветрившийся после неудачных попыток лечения нескольких овец. Накахара с вовлечением перекручивался на ногах, меняя их положение в соответствии с руководствами по уличному бою; ты раздраженно поджимала губы, мечтая о потоке кипятка, пока Чуя проверял свои пределы, применяя гравитацию при любом ударе носком о бетонную стену. Ты начинала сходить с ума от холода и голода, проявившегося после семи часов без питательных веществ; Накахара, не замечая, уморительно крутился в воздухе, изредка выдавая из себя короткие «ха» и «ху», заставлявшие гоаз дергаться. Ему казалось, что он выглядел круто и внушительно - в те моменты, когда нервы находились в покое, а ты скрывалась в тени, губы растягивались в насмехающейся улыбке, сдерживая в себе вырывающийся смех. Скука поглощала тебя с головой, а пробирающаяся под кожу морозная зима выучивала наружу все оставшиеся внутренности; в жалких попытках отогреть приставку, в которую Накахара вливал свободное от миссий время, ты изредка пробегала глазами по движениям.
- Неправильно заносишь, - подметила ты, когда носок его обуви задрался выше необходимого для сокрушительного удара уровня; Накахара гаркнул и слегка припустил ногу, сжимая колени.
- Ты не разбираешься.
И, как всегда, он говорил о твоей «неумелости» и непонимании процесса боя; не умея обижаться на заносчивый характер, ты сменила позу, прижимая ляжки к завернутой в несколько слоев одежды груди, спиной прижимаясь к кирпичной кладке за тобою. Чуя продолжил бой с воздухом уже с ипользованием твоего совета, потому что, как бы он не пытался тебя принизить, он не отклонял твоих заслуг, отражавшихся в высоком положении в иерархии, и твоих познаний во всех областях жизни; на несколько лет младше брата, по интеллекту ты достигала его уровня, а иногда и перегоняла, на что он мог злиться уже по-настоящему, без застенчивости, потому как мужское эго задевалось фактом недостаточности.
- Я хочу домой... - провыла ты наиболее жалобно, зубами хватаясь за кусок пушистой ткани, от чего сводило скулы, подтягивая поближе к оголенной шее.
Домом ты называла комнату с прилегающей ванной, которую вы снимали практически за бесценок на отшибе у пожилого горожанина; не хвалясь роскошью, жили вы довольно комфортно и так же делили пространство, хоть и с мелкими ссорами по поводу разделения мужской и женской половины пространства, практически ничем не отличавшихся, но в подростковом сознании значивших непомерно много. В отличие от тебя, Чуя никогда не стремился возвратиться в общежитие и предпочитал коротать время до сна пешими прогулками по потаенным переулкам Йокогамы; уют в комнате создавало только твое присутствие, но для того, чтобы вознести комнату в статус «дома», этого не доставало, потому обустройством занималась только ты, когда овцы давали тебе несколько часов передышки от закручивающихся дел. Следуя в организацию за братом: хотя первые месяцы он постоянно срывался и пытался сделать все, чтобы ты покинула подростковую группировку: ты довольно быстро заняло положение одного из управленцев, спихивая все на волю случая; раздраженный и беснующийся, Накахара следовал за тобой, пытаясь и себя возвысить в чин «главаря».
- Ладно, - проронил брат после нескольких минут молчания, застывши в одной позе, где сухожилия готовились порваться от того, что не выдерживали всего веса на одной согнутой ноге. Выронив краткую улыбку, ты подпрыгнула, наконец-то прощаясь с холодным бетоном под тазом и прыгач в направлении выхода с не используемого, занятого овцами склада. Сгибанием пальца подтянув за вами уроненную приставку и позволяя ей нестись по воздуху, Накахара развалистой походкой направился за тобой.
За толстыми стенами накрапывала зачинавшаяся буря; на нос падали первые снежинки, уродившиеся для сезона огромными комьями нитьевых сплетений. Накахара подбивал их ногами, не давая достигнуть земли и растапливая на носке; кутаясь в одеяло плотнее, ты постоянно прошагивала вперед, несмотря на предострежение Чуи держаться всегда подле его руки, и подхватывала капли кончиком указательного пальца. Ты иногда останавливалась, завороженно смотря на небо; вразрез видению Чуи, ты вкушала красоту мира в любом проявлении, не испытывая той поглощающей ненависти, которая прослеживалась в защитной позиции Накахары «бей». Единожды брат остановился тоже, ожидая, пока пелена эйфории спадет с твоих загипнотизированных зрачков, направленных к горизонту. Он вглядывался в твое лицо, ища в нем что-то свое, привычное и только ему понятное, задевавшее те запретные струны сознания, табуированные в обществе и отрицаемые Накахарой; на твою нижнюю губу упала снежинка.
- Повернись, - приказал брат, вынуждая тебя немного опустить голову и встретиться с ним радужками одинаковых расцветок. Большим пальцем он прошелся по губе, слегка задевая верхнюю и убирая «беспорядок»; задержавшись, вперевшись, примкнувши, он не убирал руки от тепла женского тела; ты вопросительно подняла брови, не понимая намека. Цыкнув, Накахара отвернулся и ускорился в направлении дома; с громким «Что?» ты бросилась за ним, удерживая одеяло и хватаясь за предплечье; не отвечая, он сомкнул веки и напряг мыщцы, хватая тебя за ладонь.
※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※※
Чуя не любил сентиментальностей и романтичных настроений, потому никогда в моменты «слабости» не поворачивался в сторону твоей уютной, немного более широкой, чем его собственная, кровати, предпочитая отчасти показательно отвернуться к стене и уткнуться в сырую наволочку пролеженной подушки; никогда не раздеваясь полностью и довольствуясь тем комплектом для сна, который он надевал и в повседневной жизни, выходя по срочной необходимости, Накахара не мерз под тонким одеялом, изредка зажимая его в зубах, когда наружу рвался псиный скулеж. Но однажды он вырвался, тихий и имевший возможность быть незамеченным, если бы в эту ночь тебя не постигла бессоница; от слабого переворачивания доски под тобой надрывно заскрипели, и Накахара повторял в голове ругательства: он должен был быть сильнее, он должен был быть могущественнее, он не должен был дозволять слезе скатиться по вытянутому подбородку и затонуть между покрывал.
- Не смей подходить, - прохрипел он оборванно, когда последние звуки заглушило уханье ночной птицы, а твои босые пальцы коснулись пола. Ты посидела, слушая его бормотание в подушку о том, что, как ты понимала, он полный слабак; стопа полностью опустилась на поверхность пола. - Я же сказал, не... - Не вдаваясь в подробности его оскорблений, тремя шагами ты пересекла комнату поперек и практически прыжком забралась на узкое пространство ложе, подминая мужские ноги и слабый торс, уставший после сдерживаемого рыдания.
Он ни разу не говорил тебе причину, от которой на его лице могла появиться разочарованная гримаса; не предупреждал, когда уходил на тренировки, смысл которых заключался в остужении воспаленных внутренностей; не объяснял, почему в определенные дни полностью отказывался от еды и не поднимал глаз с потрепанных штанов. Брат завернулся в клубок, не желая встречаться с твоим лицом, оказавшимся в опасной близости от его собственного, когда губы почти вплотную соприкасались, опаляя друг друга горячими выдохами; от тесноты он двигался к стене, а ты нарочно подбиралась ближе, давя своим весом на нижнюю часть тела, не восстановившуюся после недавнего растяжения лодыжки. Ты ладонью прошлась по мокрой левой щеке, собирая влагу, от исчезновения которой кожу обдавало сначало холодом, а потом жаром сестринского тела. Чуя замычал, не раскрывая сжатых в морщинки век, тая от тебя потухшие радужки, в темноте сливавшиеся со зрачком.
- Брат, - начала ты сурово, задавливая Накахару «авторитетом», проявлявшимся только в моменты расстройства. - Ты можешь рассказать мне обо всем, что тебя тревожит. - Твоя нога перекинулась через его торс, а холодная пятка коснулась копчика. Он давно начал бояться, что овцам скоро придет конец; несмотря на эмоциальное восприятие мира, начинал замечать потаенные знаки, странных людей и разлад внутри самой организации, ведший к небольшим потерям среди тех, кто не смог окончательно вписаться в овечью семью и становился кем-то вроде разменной монеты; с твоим вмешательством сомнения немного развеивались, и на их место вставали мысли об аморальности внезапных диких, звериных желаний. - Или поплакать, - закончила ты слегка игриво, со смехом, прекрасно зная, что Чуя взорвется от любого представления себя в подобном виде; но он почему-то приоткрыл глаза, приподнял ресницы, остановившись в том районе шеи, где мыщцы переходили в ложбинку и плавно перерастали в аккуратную грудь.
Накахара, не поблагодарив и не ответив чего-то суразного, подмял тебя под свое тело, полностью укрывая животом и тазом, и носом встретился с изгибом шеи, оставляя лисью метку подчинения. Не видя в том ничего сверхъестественного, ты поднялась свободными руками по его спине, прокладывая путь от лопаток до конца позвоночника; изредка, когда разум совсем не сдерживао действий, приподнимая таз в нелепом порыве, как возбужденный кот, Чуя не отнимался от твоего тела, в котором находил умиротворение от невзгод и винений себя в непрофессионализме, невозможности стать лучше, недостижении вершины мира. Единожды его губы раскрылись, чтобы с кожи твоей слизать живительный сок и питательные частички верхнего слоя, отчего ты немного взвигнула и коротко рассмеялась, похлопывая того по спине; несмотря на сохранившиеся моральные ориентиры, для брата твой смех послужил словом «да».
※※※※※※※※※※※※※
После вынужденного перехода на сторону врага, который, говоря честно, давал Накахаре намного больше возможностей и комфортных условий, брат начал медленно подводить все к тому переломному моменту, когда ты перестанешь воспринимать его исключительно семьей и переступишь через все общественные табу, раскрыв губы не для того, чтобы обвинить, а того ради, чтобы испить; производилось все посредством подарков, защиты и тех методов, которые рекомендовала ему Кое, наивно полагая, что Накахаре понравилась совершенно обычная, не привлеченная к делам Мафии девушка. Ты направилась за светочем в лице Чуи, во-первых, из-за настояния на том Огая, во-вторых, из-за собственного понимания неразделимости ваших тел, связанных глубокими духовными узами. Накахара, предвидя скорый овчинный конец и не простив окончательно предательства, не противостоял твоему решению последовать за ним; только это же дозволение вышло ему боком, когда в пределах райского угла замаячил шатеновый, облаченный в черное маниакальный сверстник, имевший планы на полное унижение принужденного к сотрудничеству товарища. Казалось, Осаму проник не только в рабочую, но и в личную жизнь: в каждой панораме окон и заигрывании утреннего света на своей постели видел он злорадствующее лицо, полное ожидания скорейшего заполучения трофея, чья голова хорошо бы смотрелась в общей композиции охотничьей стены.
- Чуя, своей злостью ты ничего не добьешься, - заученно парировала ты братские крики, по привычке уворачиваясь от летевших оскорблений и изредка посуды, покупавшейся не реже раза в неделю: Накахара, сжав зубы, злостно нажал на кнопку кофеварки, примешивая к напитку вино, успокаивавшее нервы.
- И он не добьется! - продолжал Накахара как будто в трансе, резким движением выпивая ту огромную долю кипятка, которая обжигала гланды, но охлаждала нервы. Для тебя вся ситуация, обставленная Чуей как битва за место под палящим солнцем, выглядела совершенно глупо, потому что все зависело от расположения Огая: в реальности, однако, все зависело от способности Накахары дать отпор садистически настроенному коллеге, желавшему переломать твое всегда саднившее с утро горло, пройдясь по каждой тонкой мышце, державшей не обремененную голову. От терпкого вкуса и темного цвета, который напоминал Осамовские волосы, Чуя злился еще сильнее, готовый кинуть чашку себе под ноги. - Он никогда не дорастет до уровня моей силы, он слишком глуп, чтобы...
- Мы все слишком глупы, чтобы... - не сказав, ты метафорически заменила слово воздушными кавычками, выгибая пальцы в спиритической лисе; Накахара повернулся, выгнул бровь, сгорбил элегантную мужскую спину и возвратился к ненавистному кофе, распивавшееся им по утрам с той же любовью, что и со злобой. Перебирая между палочками омлет и потягивая подслащенное кофе: вне зависимости от твоих предпочтений Чуя всегда делал его одинаковым, уверенный, что сахар помогает активности твоего мозга - этот факт ему в шутку однажды сказал Мори, и брат не мог ему не поверить: ты внимала летнюю духоту, постигшую город с самого рассвета и заканчивающуюся ближе к середине ночи, когда на несколько часов воцарялась прохлада. - Почему вы не можете окончательно выяснить отношения? - задалась ты логичным вопросом в окружении гудения машины, братских шагов из угла в угол и тихого вороха рубашки, натягиваемой на массивные плечи. Чуя, поджав хвост, сказал как можно мягче, все равно не сумев скрыть неприязнь:
- Мы дрались, но...
- Не дракой - словами.
Он застегнул последнюю пуговицу, оставив одну раскрытой на горле, и посмотрел на тебя, как на самое глупое существо в мире: ты почти задохнулась от такого восприятия, оскорбленная.
- Я не признаю дипломатических методов.
Ты сложила палочки, окончательно потеряв аппетит: когда брат начинал спорить, ты заводилась равносильно ему, готовая отстаивать свою правоту даже тогда, когда факты цеплялись за ноги.
- Это не дипломатический, а самый рациональный метод. - Ты возмущенно вспенила голову быком, раскрывая ладонь в хватке чего-то невидимого, ускользавшего; брат цыкнул, поведя плечами и застегивая на шее чокер, практическое назначение которого никогда не объяснял. - Если ты не можешь, значит я сама.
Накахара начал душить себя: ты, как всегда, начала ставить себя на голову выше, указывая на недостатки Чуи и его недостаточность в том, чтобы решить ситуацию. Вдобавок, ты подумала, что можешь идти против его слова - это первый пункт; тебе привиделось, что ты можешь поговорить с тем, кто имел не самые лучшие планы и в грезах видел твою смерть - это второй пункт; ты прямо заявила, что обладаешь правом не только поступать, как вздумается, но и сближаться в любом плане с кем-то, против кого был Чуя - это третий пункт. Все небольшие пункты, промелькнувшие в его голове, сложились в огромный ком «неповиновение», покатившийся с пика мыслей в яму действий, приставляя Накахару к той развилке, в которой был один выход.
- Ты не выдержишь и минуты.
В мгновение ока края ночного халата промелькнули по коридорам, а ты крикнула вослед:
- Посмотрим.
И сегодня Накахара решил контролировать любой одноглазый взгляд Дазая как никогда до этого. Этому плану эгоистично помешал Мори, отправив того на другой конец Йокогамв разбираться с дипломатической миссией: кажется, то было насмешкой судьбы.
Осаму возмущенно мычал, когда его машина сталкивалась с чужими; в мыслях он уже нашел всех этих людей и разбросал их органы по ящикам. Ветер слегка достигал его обнаженных щиколоток и в них же погибал, встречаясь с барьером ледяной крови; отпустивший всех подчиненных и охраников ради того, чтобы насладиться свободными минутами, Осаму собирался театрально для неживой публики сорваться на крик. Выведав у Хироцу, где же находится молодый господин, тв перешагивала через тела, подбираясь ближе к юноше, навострившему замотанные уши. Он, приторно улыбаясь, на секунду отвлекся от приставки и тут же вернул взор обратно, когда устройство издало звук победы. Запустив новую игру, Дазай спросил у тебя, в ожидании стоявшей и от напряжения в его присутствии перебиравшей руками за спиной:
- Неужели леди Накахара решила благословить меня своим появлением? - Перебирал он по устройству пальцами одной руки, уже во сне вспоминавший нужные комбинации и расположение кнопок. Дазай знал отношение Чуи в сфере твоих неприкосновенности и защиты: потому даже в нем проснулось некоторое удивление от того, что брат дозволил сестре... Мгновенно Осаму понял, что то была твоя личная потаенная инициатива, встреча рождалась строго конфиденциальной, а ты, как выяснилось, обладала задатками вольного характера, который до того Дазай в тебе отрицал.
- Я пришла сказать, чтобы ты оставил Чую в покое. Я устала мириться с его вспышками гнева после каждого дня проведенного с тобой.
Дазай жалостливо поднял бровь: никогда не доводилось ему сталкиваться с женщиной, вымаливавшей покоя для мужчины.
- Но ты же не знаешь истинной причины, по которой он зол?
Раздалось очередное «победа»; приставка уложена была в задний карман брюк, а ноги Осаму раздвинулись еще сильнее, когда на колени опустились затянутые потрескавшиеся локти. Тебя немилосердно напрягал его тон и, поддаваясь настроению брата, ты сама начинала раздражаться от наводящих вопросов, произнесенных тоном, выставлявшим тебя недалекой наивной девочкой, какой ты не являлась еще со своего рождения. Немного призадумавшись, ты подняла плечи, воспевая недопонимание; Дазай предательски кланял головой из стороны в сторону, как шут в коробке, вновь утвердившись в том, что он самый гениальный, самый умный, самый способный из всех людей мира, а также...перечисления в его голове были бесконечны.
- Его любовь к тебе выходит за рамки братской, а еще этот придурок думает, что я в тебе заинтересован. - Его глаз щурился, оценивая товар, перед ним стоящий, с пробора до ногтей на стопах. - А если бы было так, я бы давно тебя...
Специально не окончивая фразы, Осаму погрузился в тот мир фантазий, в который уходил обычно под алкоголем; получив все, что было нужно, ты развернулась, встречаясь ногой с обезображнным раскрытым ртом.
- Следи за тем, чтобы он не накинулся на Босса! - заявил Дазай вслед, выждав, когда фигура твоя достигнет выхода из душного склада; остановившись и сжав бесцельно руку в воздухе, ты ретировалась от садиста как можно быстрее. Значит, Дазай нашел блокнот; значит, он видел рисунки; значит, он выдумал небылицу и мог донести Чуе, истинного гнева которого ты еще никогда не видела.
На слова почти что товарища должного внимания ты не обратила, утомленно прокладывая путь через залитую солнцем набережную в пик звездного возвышения; к Мори, привлекательность которого не смог бы отрицать даже своенравный брат, ты питала уважение чисто человеческое, перемешанное с каплей страха; и никогда тебе не думалось, что восхищение чужой внешностью Накахара воспримет штыками в сердцевину.
Перед Накахарой, закатывавшим глаза от каждой реплики напарника и готовящимся биться головой о стену бара, в который Дазай нагрянул без приглашения, на стол увалился массивный блокнот, не подписанный и местами потрепанный от долгого использования, пестривший дополнительно вклееными страницами; Чуя вопросительно изогнул бровь, а Осаму подтолкнул тетрадь ближе, заискивающе улыбаясь и толчками изгрызанного ногтя намекая рассмотреть внутренность. Ты перебирала шкафы в безуспешной попытке найти личную вещь.
※※※※※※※※※※※※※※
Накахара молчаливо возратился ближе к пяти часам утра; пройдя в незапертую комнату, отделенную от собственной длинным коридором, он осторожно лег на простынь, создавая складки. Пряди распластались по подушке, а на женской коже проглядывали испарины теплого пота от внезапной ночной жары; губы подрагивали в попытке что-то сказать, разбудить, накричать, но Чуя только повернулся набок, положив вымытую голову на потную ладонь. Вглядеться осторожнее, пытаясь найти причины злости; чувствовал только греховную ревность и собственную ошибку в том, что дал разрешение твоей фантазии разгуляться, а глазам найти объект, более достойный интимного внимания. Блокнот он уронил еще около входной двери, рядом же кинул вырванные им страницы, практически изорванные, на них уложил неширокую шляпу, рядом упокоил свободные туфли. Он искренне не понимал, где мог допустить оплошность; конечно, построение эдема заняло бы определенные время и влияние, оказываемое извне. Чуя готов был даже остаться в стороне, тихо восхищаясь и, от этого возрастающего восхищения, погружаясь в придуманный мир похоти, гле безотказно действовали его слова на младшую, по определению следующую за братом по единому заявление со стороны того. Но, учитывая возможность такой позиции, брат не потерпел бы видеть рядом с тобой даже самого сильного мужчину в мире, самого богатого, самого заботливого и самого тобою любимого; не могло его сознание принять даже факт существования подобного экземпляра, а уж тем более твое влечение к кому-то. От раздора в Накахаре кипела кровь и сжимались в тонкие полосы жилы, проявляющиеся выступающими на шее венами; твоя, нагая и отблескивающая, попадалась нарочно ему на глаза и принуждала к действию - так он оправдывал себя.
Ты пискнула, продираясь через пелену хронической усталости, когда чужие губы медленно заскользили по голому участку кожи; грудь начала вздыматься от неожиданности, и хлипкие оборки поднимались вместе с ней, прилипая к коже и оставляя липкие следы. Ты попыталась отбиться, поднимаясь и руками оттягивая голову того, кого узнала по структуре и вороху ярких волос; Чуя, слабо контролируя силу, захватил тебя в кокон, всем немаленьким весом прижимая к матрасу.
- Ты совсем...
- Это ты совсем. - По привычке у него вздернулся аккуратный нос, проявились трещины, пошли к глазам складки. - Тебе нравятся старые, да? Те, у кого все за душой.
В силу того, что Чуя совсем недавно вступил на тропу совершеннолетия и еще не совсем трезво оценивал временные промежутки, не видел он, что Огай только-только находился в рассвете сил и «второй молодости», как часто потакал он Дазаю при удобном случае, оскорбленный прозвищем «старик». В понимании брата Мори был тем мужчиной, которых выбирали ради иллюзии стабильности и обретении статуса; эта мысль становилась еще одним клином в сердце, давящим на комок слов «недостаточный». Казалось, ты над ним глумилась, припадая к красным от ожогов пальцам бесхрибетных рук с кольцами, оставшимися от бывших любовниц, расцеловывая миллиметры в угоду валютной канители.
Пальцы на ногах поджимались от осознания, как маленькая симпатия была воспринята братом; ты бы отпиралась активнее, если бы на ребра не давило чужое тело, а схожий ном не соприкасался с таким же кончиком, создавая ситуацию абсолютного психологического давления. Ты попыталась хоть немного вырваться, не потеряв воли к победе, но только сильнее утонула в постеле и уперлась коленями в низ мужского торса.
- Понимаешь, вышло глупое недоразумение, - натягивала ты улыбку, пытаясь выдавить из себя глупый смех, разделяющий угрозу и хвалебство. С криком первой утренней птицы недоброжелатель нахмурился сильнее; он никогда не верил оправданиям и стоял только на своей правоте. - Он просто красивый, вот и... - В глазах его зарождался гнев еще большой: сжалось все твое тело и даже те маленькие нейроны, которые первыми активировались от внезапного пробуждения. - Все.
Ты уже начинала задыхаться; Чуя приподнялся лишь на миг, но даже этого хватило, чтобы вобрать в себя все два неразделимых легких. Предупреждение Осаму оказалось не просто угрозой; гнев брата был не просто комедией; твое опасное положение виделось не только смертью, но и тем, отчего бежали пленики Мафии, приходя к той самой смерти - потому что то, чему учили, было намного хуже того, что можно было представить. Накахара был обучен отменно, но не в том искал соперника.
- Он лучше?
- Нет.
- Он красивее?
- Нет.
- Он перспективнее?
Если бы сейчас дрогнула твоя губа, ты бы не избежала наказания. Зубы выказали твою стойкость и природный характер, держа мускулы в тонусе.
- Нет.
Его хриплый голос вот-вот преобразовался бы в рычание, если один звук сорвался бы умышленно с языка; передумав, он опустил голову на переход ключиц в грудь и свесил хвост, отблескивающий кофе в принглушенном свете. До подбородка долетали мелкие новорастущие на темени волоски, кожа щекоталась дыханием; ты, справляясь с внезапно навалившимися тревогой и побегом зрачков, насилу опустила ладонь на мужскую щеку. Успокаиваться пришлось собственными мыслями.
※※※※※※※※※※※※※※※
Бесприбойной ланью ты бродила по окрестностям главного штаба, пытаясь найти достойное развлечение: люди заканчивались, а ресурсы твоей фантазии истощались настолько, что даже беседа с Боссом или близкой Кое не облегчали тяжести скуки. По просьбе Накахары, достигшего уже высшего положения и занимавшего с Дазаем одну ступень в иерархии: от этого факта он в минуты особой тяготы со злостью бил по бедному деревянному столу, к которому испытывала ты человеческую жалость: Огай отстранил тебя от дел первостепенной важности и отвел роль теневого финансиста. Игра твоя была безыскусна: за несколько месяцев сложив паттерны доходов и наиболее частые источники, распределить и подсчитать финансы ты могла за десять часов беспрерывной работы, а все остальное время отводилось тебе в свободное пользование. Даже пытаясь растягивать деятельность подольше, ты сталкивалась с тем, что бумаги истончались; подозрения падали на второго главного финансиста, парня чуть старше тебя, работавшего на износ и никогда не выпивавшего в пятиминутных перерывах заслуженного бокала вина или стопки древнейшего коньяка. Отреченная им и не подпускаемая к тому, что не являлось твоей зоной ответственности, ты закатывала глаза от непрекращающегося бубнежа и уходила восвояси, коротая часы в штабной зоне. За определенные границы, отмеренные Чуей, ты не выходила; за последние несколько лет его паранойя и, ты подозревала, желание удержать тебя в одной позиции без возможности роста, достигли пика, наивысшей точки, из которой выходов никак не виднелось. Каждый день ты обязана была дожидаться брата и только в этом конвое из одного человека переступать порог аппартаментов; в случае ночных смен отводилось тебе место в защищенном кабинете, где с первого дня располагался широкий диван-кровать, рассчитанный на двух человек.
Ты не знала, как сказать Накахаре, бросавшему ревнивые взгляды и на стариков, и на детей, что не о такой жизни ты мечтала; что грезила мыслью вашей близости на том уровне, где души сплетаются воедино, но нити их касаются чужих судеб и создают с теми отдельные ветви жизненного пути; что поддавалась дикому желанию обрести близкого человека не в лице брата, а в лице суженного, удостоенная шансом даже в опасной обстановке отрезать себе кусочек мирного рая и законсервировать время в продырявленной банке. Чуя, не сентиментальный и далекий от общечеловеческого понимания счастья, находивший то в служении, никогда не понял бы и слова из того, что надрывно объясняла бы ты часами, погружаясь в осознанные сны за рабочим столом, зарытая под бумагами и калькуляторами. Когда маленький парк, сделанный Огаем для Элис закончился, как и все складские помещения с дороговатым оружием, ты, с минуту пытаясь разглядеть через пики небоскребов затянутое тучами неба, направилась к брату, выдумав то, после чего тело твое станет грязным, а душа покроется испаринами гнили.
Накахара, надвинув на глаза шляпу и закинув ноги на рабочий стол, дремал; в прохладном сентябре, готовящимся к градовым дождям, работы всегда поубавлялось по немонятным причинам, и высшие чины заполучали шанс позволить себе часы отдыха, пока в порте не грянет очередная бомба неподконтрольной контрабанды. Ты, знаемая охраной до мельчайше детали, беспрепятственно проникла в кабинет, тенью пробираясь по стенам; в отражении стеклянной полки подправила губы, подняла ресницы и опустила вставшие дыбом пряди; с внимательностью рассмотрела несколько наиболее дорогих бутылок и без зазрения совести выбрала наиредчайшую, одну из тех, что добавляли в именитые коллекции для проб сомелье: впрочем, виновато ты себя не чувствовала и круговыми движениями ногтя откупоривала преграду, блеща стаканами. Спавший всегда чутко, Чуя раскрыл веки сразу после блеклого звона поставленного стекла. Выдавив из себя вопрошающее выражение, но не возвражая, занял почетное место на диване рядом; красная обивка давила тебе на нервы.
- Повод?
- Разговор.
Твоя медленная, растянутая интонация в минуты, когда на плечи наваливался груз мира, никогда брата не пугала, потому как всегда приводила к тому, что голова твоя оказывалась в его подрагивающих от некоторого волнения руках: беззащитное положение выглядело для хищника заманчивее любого моления бандита другой фракции о милосердии. Смутили Чую только подрагивающие нижние веки, трясшиеся от волнения и вплетающейся капли ненависти, в первую очередь к самой себе, давшей слабину и по существу подчинившейся.
Отпировали быстро, почти без разговора, перекидываясь только общими фразами о чужой глупости и сложившихся вокруг обстоятельств; освещаемая закатными лучами и уходящим днем, лоснящаяся фигура твоя уводила мужчину в ночь, где раскрывались пороки нажитого сознания.
- Почему ты мною одержим?
Ты резанула заряженный, наполненный парфюмами воздух. Накахара, отставивший бокал в сторону, силился что-то сказать, но путь невидимым иероглифам прегрождала железа; никогда не мог бы он объяснить истоков поведения, казавшимся другим странностью, а ему - обыденностью. Чуя лишь отчасти признавал, что иногда его влечение переходило границы и перерастало в бессловесную любовь, томящуюся в очаге сердца и тянущейся к тому, чтобы удовлетворить низменные желания. Но в оправдание он замечал, что чувство проявлялось в природной защите младшей сестры и обеспечении для нее самых лучших человеческих благ, отдаче того спокойствия, какого тяжело было достигнуть путем честной жизни; ни одна встреченная женщина не давала ему таких вознесений и ни к одной он не проявлял особого желания оказаться на одной перине, за что над ним часто подшучивал Дазай, известный природным обаянием.
- Это необъяснимо, - пожал мужчина плечами и продолжил водить по каемке бокала. Ты была уже готова, отодвинув на фон мыслей тип ангелицы, которой тебе хотелось бы себя видеть; перегнулась через низенький стол, поднимая откупоренную бутылку и по отмеренным каплям наполняя бокалы.
- Но ты успокоишься, если получишь свое?
Понятие «свое» ты не раскрыла, так же, как и определение «спокойного» Чуи, который и так максимально сдерживал себя в твоем присутствии, даже не отрывая с плеч чужих голов. При твоем гибком наклоне к бокалу Накахаре открылось то, от чего сводило скулы и подводило веки, покрывавшиеся по вечерам влагой конденсированного воздуха; из уст твоих начали вырываться рванные выдохи, специально сделанные возбужденными и настолько невинными, насколько позволяла ситуация, тобою созданная для того, чтобы Чуя раз и навсегда похоронил свое влечение, удовлетворившись твоим телом. Тебя всегда смущали его взгляды, когда приносил он тебе новокупленное белье, подобранное под предпочтения всех, и приказным, раздражительным тоном заставлял переодеться при нем: оправданием служило понятие оценочности; выводили из себя и противостояния любому мужчине, на котором задержался твой взгляд дольше положенных нескольких секунд или с кем обменялась ты официальными приветствиями; не признавалось лисье лукавство, скрытое под явлением беспокойства, когда Накахара раскидисто занимал часть твоей кровати и наотрез отказывался потчевать в своей: а потом, в полудреме, чувствовались ползущие, поглаживающие бронхи мозолистые руки.
Твоих губ коснулся смазанный, отчаянный поцелуй, когда ты молчаливо, сведенными в ожидании бровями, опираясь на столик и задевая бокалы, дала долгожданное согласие; природная дикость проявлялась в стойкой фиксации головы, притягиваемой вперед, заставляя на трясущихся коленях переползать к алой обивке, трескавшейся от напряжение и необузданных движений хозяина. Горло разрывалось от недостатка кислорода, грудь зажата была в тисках, слюна окрапляла чужую шею, стекая под рубашкк и портупеи. Хотелось кричать, но язык закружился в безумстве, вызывая у тебя рвотные позывы и глубокое отвращение к женской сути; Чуя, растягивая губы и обнажая зубы, чувствовал себя победителем. Солнце окончательно ушло на покой и обещало напоследок нескончаемую боль.
Казалось, что остановилось время и обрушился охраняемый небесный порядок, оставивший тебя наедине и с болью, и с ненавистью, и со всеми отрицательными чувствами, томимы в сердце. Грязная и потасканная, ты с трудом заходила в душ, не раздеваясь до конца и скрывая причинные места, трудодоступно вымывая их вслепую, чаще через прилипающую одежду; Накахара, в свою очередь, чувствовал себя прекрасно, пребывая в лучшем расположении духа, срываясь реже и почти не крича и тем немного напрягаяя Осаму, легко распознающего наступление маниакальной фазы. Ты заваливалпсь подарками, комплиментами, поблажками - всем тем бесполезным хламом, который не смывал позора и опорочивал тебя, грузом ложась на мечту обрести семью. Оставаясь ногтевой грязью, ты отталкивала внезапно раздобревшего и довольного жизнью брата всеми возможными силами, при том пытаясь сохранить себя в здравом уме. Ты становилась то большой, повзрослевшей не по годам девушкой, выдвигая аргументы вполне весомые, почему Чуе следует уделить время себе вдали от твоего израненного тела, то маленькой, разбиваясь в истерике и закрывая голову руками в попятке абстрагироваться от внешнего шума и зарыться вглубь, где теплилось еще воспоминание о невинной душе. Накахара подмечал некоторые мимические отклонения от нормального состояния лица, но, закрывая на то глаза и мысленно прикладывая палец к немощным твоим губам, предпочитал восполнить потерю «Я» тяжелыми навалистыми объятиями и шепотками о прекрасной совместной жизни, от одного упоминания которой тебе начинало выворачивать. Постоянно убеждая и убеждая себя в возможности принять любовь, как данность, ты штыками резала внутреннюю поверхность бедер в попытках отрезать куски нежной, некогда облапанной кожи.
Теперь любое замечание, даже самое ласковое, о твоем теле, срывавшееся с братских губ становилось могилой и воспринималось как прямой намек: по инерции сдвигались вместе колени, поднимались голени, обсыхали губы, от стресса перекусанные и не унимавшие биений сердца. Чуя оставлял в сердце надежду на схождение с тобою, выстраивание того, о чем не только мечтал, подобно тебе, но и воплощал в жизнь. Он говорил - и ты подчинялась, оставив свободолюбие в том моменте, когда мозг не решил пойти на обернувшуюся смертью хитрость, обратившую время в недвижимый отрезок нескольких обетованных часов.
Сидя в офисе и разбираясь с внезапно обогатившимся вторым финансистом, премия которого без видимых причин резко возросла, ты тщательно перепроверяла вверенные ему давно документы, ставя печати в зависимости от правдивости доводов; сам второй финансист получил неделю отпуска, от которого радикально отказывался, но подчинился велению Мори - так Босс выигрывал время для тебя, ставшей «стукачом». Стук оглушил тебя в реальности, колебля тяжелую дверь и отдаваясь мерно, как предзнаменование какого-нибудь разговора о твоей некомпетентности в отношении расследования, как часто говорил Дазай Чуе, за что получал практически неощутимый кулак в стену рядом с головою: отчитанный, Накахара не имел полномочий наносить напарнику увечий. Ты сказала тихое «войдите», и на пороге возник Тачихара, в руках державший запечатанную розово-черную коробку с инициалами дорого бренда; не знакомая с ним лично, ты изредко видела шестерку возле одноликого верного Хироцу, и вычитала однажды о промахе Тачихары, когда тот неосторожным поднятием ножа врезал его в Гин. Доставщик поклонился, уложил коробку перед рабочим столом рядом со шкафом с папками и тут же удалился, не проронив даже «прощайте»: от такой наглости ты наскоро сделала пометку в личном деле о денежном штрафе под причиной «неуважение к старшим».
До перерыва оставалась целая половина часа, за течение которой ты могла бы проверить еще внушительную тройку бумаг из наваленной кипы; сделав выбор в пользу завтрашнего полного рабочего дня, ты отложила ручку и прикоснулась к коробке, раскрывая печать за печатью неизвестное содержимое. Не испытывая страха: в случае передачи от неизвестного лица, и письма, и посылки всегда вскрывались, читаясь и проверяясь на практике: ты достала наконец до содержимого. Вырвался тяжелый хрип и обрушился на стеклянную поверхность шкафа кулак, кровь из которого по каплям стекла по разрушенному материалу, с треском сыплющимся к туфлям. Встретила тебя лицом к лицу ткань красная и черная, вплетающаяся в кружева, не отражающая из-за матовости цвет, прибиравшая к рукам твое пропавшее достоинство, сохраняемое только в сдержанных нарядах.
На записке значился ресторан, время, зона, а также небольшое пожелание: «Любимой сестре».
С губ сорвалось «идиот», а в голове появилось давящее несмолкаемое: «не сестра, а любовница».
※※※※※※※※※※※※※※
Ты тяжко осушала ликер, подпиленным ногтем врезаясь в воцарившуюся тишину; в углу выкупленной зоны надрывался скрипач, платье безбожно задиралось до колен, взгляд выискивал признаки нормальности, но все время встречался с братским сухим лицом, тянувшим ликер и стейк еще медленнее, чем ты, практически не евшая с момента косвенного столкновения мировоззрений. Скрипач затянул очередную нудную, и под треск допила ты до дна, подзывая обслуживающий персонал: Чуя всегда выбирал те места, где большой частью работников были девушки, искавшие место в жизни, и женщины, себя не реализовавшие.
- Ты богемна, - заметил Чуя, оставляя полный крови кусок в стороне и пристращаясь к алкоголю, распиваемом в Мафии с особым удовольствием не с целью опьянения, а с эстетическим сокральным наслаждением.
- Никто не может этого отрицать.
И любой бы согласился: задирающаяся юбка открывала обзор на затянутые полоски-портупеи, стягивающие природные женские отложения; кружева на груди поддерживали каждую из двух желез, сплетаясь в гипнотический рисунок, на который и сама ты засматривалась с чувством довольства, блокировавшимся непринятием своей сексуальности. Лишь из цели мести, вызова характерной бури готова была ты стать усладой для любых глаз, поймавших отголосок твоей поступи: и показала бы себя всю, если бы не добиралась до крыши-купола ресторана в обсуловленной секретности, сопровождаемая отгоражденным внутренней перегородки машины водителем. Поставили доску с двумя одинаковыми десертами, состоящими из розово-оранжевых завитков застывшей карамели и ложащейся на язык пластом творожной основы, скатывающейся в горло отдаленными комками, перемоланными при приготовлении. Процедив кушание десертной вилкой и воздружив в себя щепоть, ты ощутила противостояние холода и тепла, оставшегося от ликера, в животе; в конце концов, алкоголь победил. Накатывалась игривость, порожденная постепенно раздваивавшимся восприятием братской фигуры: с каждым проведенным вместе днем казалось все больше, что он был твоим единственным выбором.
Чуя то и дело опускался взором на холостой безымянный палец правой руки; ты тот поджимала, нервно поглаживая под столом голую коленку. Близкородственные связи никогда не были в почете; но сейчас, когда ты долгое время пребывала в перманентном состоянии алкогольного опьянения, притрагиваясь к бутылке с утра до вечера, когда тошнота стала твоим несменяемым сопровождающим, когда разглядывала ты часами голое тело, уже избавившись от травмированной привычки никогда ее полностью не снимать, вымывая интимные места через ткань, Накахара стал казаться той опцией, на которую были у тебя большие шансы. У него было все, чего могло пожелать девушка, утопившая адекватное восприятие противоположного пола в мечтах о богатом принце на раритетном автомобиле; только все это тебе было не нужно, потому что до крайней степени доходило пресыщение его присутствием и больными замашками. На дне живота забурлило то ли беспокойство, то ли розовая масса.
- Я хочу на воздух.
Накахара махнул рукою персоналу, по-джентельски, обыденно сжимая локоть слишком сильно, тебя поднял и размеренными тягучими шагами сопроводил на открытую террасу; обожавший высоту, он с явным благоговением рассматривал раскинувшуюся Йокогаму и медленно потухающие огни городских жителей. Шелковая, надеваямая по особым случаям исключительно на правую руку перчатка перебирала твои промозглые пальцы, обнесенные прохладой ноябрьского вечера. Постепенно ломая сопротивление, Накахара всегда достигал своих целей; изменив стратегию с «подарки и леяния», Чуя прокладывал путь через сменяющие друг друга настроения холод-тепло. Периоды холода длились по несколько недель, периоды тепла - по несколько дней; за отсутствием других собеседников, кроме как бесящих тебя сотрудников Мафии и Босса, занятого делами собственными, касающимися только его и обеих рук в лице Двойного черного, ты закручивалась в раковину неповиновения, неприкаяния, отторжения, и через все отрицательные эмоции постепенно приходила к той истине, что более на земле никого не осталось.
Плечо дернулось в ознобе, а сердце в страннлм порыве, вызванном алкогольным возбуждением; косому взгляду казалась мягкой легкая братская улыбка, приятны были невесомые соприкосновения рук, безоблачны казались следущие совместные минуты. В состоянии возвышения, засаженном в тебе братскими семенами намеренно, иллюзорна виделась возможность независимости, отхождения от истинной его любви: глупо было даже слово «уйти». Перебрасываемая между двумя крайностями, не находила ты себе места, куда стоит податься, кто тебя заместо Чуи приласкает, кто вытерпит твои нападки: только его лик возникал в сознании при вспоминании любви, и единственной преградой казались только кривые потомки близкородственного смешения. Отодвинув сомнение на планы дальние, ты осторожно, с немыми вопрошаниями склонила голову в сторону покатого плеча; с тихим вздохом покатилась шелковая ткань по струящейся спине в направлении копчика.
- Я люблю тебя.
Не показывая победоносной усмешки, Накахара приласкал поднятые в воздух сестринские пряди и одарил женское тело мокрыми губами, когда оправдались его старания, окупились его стремления - вновь он одержал над миром победу.
Акутагава
С подросткового возраста ты начала замечать, что отношение старшего Акутагавы к сестрам отличалось, несмотря на одинаковый возраст: Гин всегда репрезентовалась им как та, кто в состоянии постоять за себя и справиться с трудностями обрушившегося криминального мира, в котором вы занимали одну из нижайших ступеней йерархии - только Рюноске смог пробиться чуть выше за счет обладания даром и попадания в попечительство Дазая, одногр из управленцев; в тот же самый отрезок времени тебя брат рассматривал как мешающий балласт, тяжелую тяготу, тянущую его вниз и тут же утягивающую всю недолговечную жизнь, покореженную болезнью. Бесполезны были твои крики и истерики: только тебя природа наградила вспыльчивым характером, идущим вразрез с акутагавской породой: потому как Рюноске либо закрывал белые уши, либо затыкал белоснежный рот, не брезгуя дать Рассемону команду «бей». Гин, тобою особо не любимая за пассивность характера и девичью наивность, оставалась всегда в стороне, изредка потирая хилые руки в попытке наконец-то возразить братскому террору, ее не касавшемуся; но с каждым разом руки терлись все менее активно и вскоре совсем опустились, не двигая даже пальцем.
В буйстве расплетаясь по подвальному помещению, ты то тут, то там устанавливала взрывчатки, вверенные тебе господином Накахарой, ушедшим недалеко по возрасту и далеко по должности; находясь в полном его попечении лишь с целью отдалиться от брата, ты бесприкословно выполняла все поручения, вскоре прославившись в узких кругах покорностью, воспринимаемой как факт верности организации: за то даже Огай, присматривавшийся к не окончательной испорченности детских глаз и ускользанию юной улыбки, одаривал тебя иногда сладостями, одеждой или премией, если ситуация выходила критической. Только-только попав в организацию, ты как можно стремительнее отделилась от семьи Акутагава, показывая полученные в ходе выживания навыки, отточенные при помощи Рассемона в животе до идеала. Чуя, не желавший брать в свое препадательство хоть кого-то, но продавленный рассчетливой Кое и выслушавший твою историю о неприязни к братскому отношению: что-то во взгляде Рюноске его задевало, а факт того, что Дазай мог быть обеспечен сразу двумя не самыми бесполезными усениками еще более действовал в дополнение к твоим умоляющим глазам: со скрипом зубов согласился обеспечить тебе не последнее место и его покровительство, в некоторых случаях срабатывавшее как сигнал отступить.
Дни ваши с Рюноске кардинально отличались. С завистью поглядывал он на твое необременное трудностями лицо, когда случалось посреди дня сойтись в схватке Двойному черному, и с тем же чувством следил за тем, как Чуя благоволит твоему присутствию, отчасти скрашивавшему тягомотное существование; опускалось братское сердце и растворялось на дне желудка стройными зазывными каплями, расщепляясь в крупицы. Мантрой заходились в сердце зависть, растущая ненависть к факту твоего отсутствия, симпатия, воспринимаемая чисто семейной, которую не умел он выказывать; но никогда братская любовь не заключалась в бесспокойном желании запереть, оставить и присматривании к скрещенному телу, пробуждавшему спящие гормоны, подавленные стрессом. Акутагава ненароком, сам того не замечая, появлялся в любом месте, где появлялся отпечаток твоей приземленной ступни: в этот же след впечатывался его собственный ноги тяжелой и продавливавшей землю от того, насколько замкнуто он похаживал, перенося весь вес на расхлябанные нити жил.
Чуя отстукивал по асфальту небольшими каблуками дизайнерских туфель, в любой зеркальной поверхности ловя отражение и с раздражением поправляя любой признак скатившейся на лоб прядки; несколько недель ходил он в подвешенном состоянии, и недовольство чем-то тайным повсюду выражалось в особой тщательности в отношении внешнего вида. Накахара прикусывал нижнюю мясистую губу и прищуривал веки, становясь похожим на сумасшедшего. Ты, отгоняя от вашей пары непонятливые взгляды хмурым выражением лица, благочинно вышагивала за попечителем, взвалив на себя ношу в виде нескольких пакетов с бутылками дорогого алкоголя для Босса; Накахара по-джентельменски нес все остальное, беспокоясь за сохранность платьев для Элис, которые подпрыгивали в коробках и перемешивались тканями. На подступях виднелась лестница, ведущая к проулку, соединяющему здание Мафии с центральной частью порта.
- Вы здоровы? - осведомилась ты, когда Чуя в тринадцатый раз за день остановился, чтобы потрясти головой и убрать мешающие волосы; несмотря на бестактность вопроса, Накахара неопределенно повел плечом и бросил краткое:
- Дазай бесит.
Таким ответом объяснялось почти все в жизни наставника: и ты всегда решала после таких слов промолчать, дабы не накликать беду и заработать несколько очков репутации в глазах Накахары, поручившемуся за твою способность стать одной из комитетских.
По волшебному слову созидателя, на подступе завиднелась коричневая голова - вспенилось все в наставническом рту, рвалась наружу слюна зверства и сетовста на судьбу; показалась вслед черная, с седыми кончиками голова - и тут уже в тебе заполыхало пламя, воскружилась буря, приросли к земле натертые пятки, подкосилась уверенность, и затряслись руки, державшие несколько миллионов йен в одних слащавых пальцах. Веселый, окрыленный неизвестной радостью случившейся жизни и воспетый молебнами перескакивал Осаму через три ступени за раз, показывая невероятную растяжку; за ним семенил неуверенно Акутагава, явно чем-то огорченный или, наоборот, до невероятного взбешенный: в детстве ты никогда не видела его истинных настроений, которые выражались одной эмоцией стоического выражения.
- Мелкие собачки всегда бегают по ненужным поручениям, да, чихуахуа? - насмешливо вопрошал Дазай, одну руку уперев в бедро и спиной выгибаясь; на радость его, Чуя оказался в положении незавидном, неделями томимый ожесточенной ненавистью и кем-то явно отреченный. Не отпуская коробок, теперь парящих рядом из-за бесстрашия хозяина быть обличенным, как эспер, Чуя зеркально отразил дазаевскую позу, горбясь в полуприседе, будто готовый к рукопашному бою.
Ты взглянула секундно на Рюноске: не отрываясь, он смотрел то на твои спутанные, мокрые от ходьбы под жарой волосы, то на голые руки с отголоском шрамов, бывших намного мельче его собственных. Поджавшись, ты закатила глаза, найдя цель в виде начатой пристройки к трехэтажному банному комплексу; наставники продолжали перекидываться колкостями, пока колкость одна только забиралась под печень.
- Тогда я заберу у тебя любимую ученицу! - возвратил Осаму твое внимание, оглашая неприятным, пугающим известием; и ты, и Накахара выдали из себя одинаковую эмоцию, отчего Дазай маниакально заулыбался, упивающийся параллелями. Находясь в приподнятом настроении после зачистки мешающихся под пальцами организаций, Осаму говорил ту ложь, в которую хотел бы верить уставший Акутагава.
- С чего это?! - доведенный до предела воскричал Накахара, привлекая внимание нескольких прохожих, которые, видя необычные внешности молодых людей и отголоски принадлежности к делам не самым чистым, быстро ретировались, избегая попадания под горячие ладони раззадоренных бойней слов одаренных.
- Потому что могу. Она-то у тебя даже не тренируется нормально, да, Акутагава?
Рюноске впервые слышал из уст Дазая обращение по фамилии, а не по прозвищам «слабак», «сукин сын» и всем им подобные вариации; в душе затеплилось раболепие и ответил он коротким «да», подчиненный волей Осаму и своими трепетаниями. Ты отвращенно по-старчески сморщила губы и прошептала одними губами возвратившемуся в реальность Рюноске, как только поймала вновь его заглядывание: «Бесхребетный». И он мог полностью с тобой согласиться, если то означало, что ты вымолвила ему хотя бы что-то заместо постоянного молчания.
Преперательства продолжались около двадцати минут, пока не одарил дуэт один другого безжалостными ударами в пах; разошлись ваши дороги полумирно, и воцарилось над семьей облако невзаимных непринятий.
✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰
- Думаю, он просто жалеет о том, как к тебе относился, - пожал плечами Накахара, набок сбивая блестящий плащ и одним толчком пальца поправляя задравшийся на плечо короткий хвост, сплетенный из полуотмерших кончиков влажных волос.
Изредка, в моменты особых потрясений, Чуя устраивал вечера «выговоров»: изначально это относилось к твоим ошибкам, недосмотрениям, глупым спотыканиям, но вскоре превратилось в подобие разговоров по душам или обсуждения коллег, в особенности Дазая, на которого у Чуи было достаточно обид в силу тяжело ладящегося характера долгих взаимоотношений. Он мог говорить с тобой вальяжно, без утайки, понимая желание заполучить хорошую рекомендацию: за возможность занять иерархию повыше ты тряслась, как выброшенная на мелководье движением плит глубоководная рыба. Ты тяжело вздохнула, не зная, соглашаться с наставником или упрямо отстаивать правоту своих суждений, роящихся внутри достаточное количество лет.
- Или таит планы, как поскорее избавиться. Я же его...превзошла, - выдала ты, не найдя лучшего слова и принимаясь за кусочек толсто нарезанного сыра. За кладкой террасы уже бились полуразбуженные воробьи, а Йокогама готовилась к легкому воскресному утру; в Мафии об отдыхе не слыхали, и вы морально готовились к трудовому дню, бывшему немного легче остальных в плане ежедневных обязанностей по случаю выходного у всего города. - Он всегда всем завидовал.
- Не думаю, что Акутагава такой монстр. Он просто забит... - Чуя нарочно не уточнил кем и каким образом, потому что язык сплетался от одного только имени; юноша указал на оставшуюся на подбородке крупицу сыра.
- Вы не представляете, какой! Один раз он пришел к моему дому, и просто смотрел в окно... - начала ты рассказ, комфортнее устраиваясь в кресле; ты бы не удивилась, если бы это повторилось снова, да сегодня Накахара благородно дозволил тебе остаться у него, когда заметил, что ноги уже не несли тебя до окраины портового города. - А мне, как женщине, от этого еще страшнее, да и тем более, не стыдно ему за мной подсматривать... А еще, - бездумно продолжала ты выкладывать опасения, пока присматривалась к тебе налитая голубика, - он постоянно пытается мне все испортить.
- Как? - спросил Накахара для продолжения беседы и обжег гланды терпким кофе.
- Однажды Хироцу приказал мне перенести оружие с одного склада на другой, когда вы были в отъезде. Я поднимаю уже пятую коробку, издыхаю, - начала ты показывать невыносимую тяжесть, изгибаясь в спине и пригибаясь к столику, как театрал, - а эта пятпя коробка проткнута Рассеменом! Я поняла, что это Рассемон, потому что так рвано и неаккуратно может делать только он.
Чуе начало казаться, что ты уже находишь любые оправдания тому, чтобы ненавидеть Акутагаву; сопоставляющий в голове факты, он приходил к практически не утещительному выводу о кое-каком сдвиге в братском сознании, влекущим за собой неизлечимые последствия для обеих ваших душ. Даже с осознанием некоторых паттернов, Накахара четко знал одно: подобное может помешать как работе, так и эффективности, пока ты бьешься в ненависти и малом страхе, а Рюноске - в чаду томления.
- У вас были примеры любви?
Сбитая внезапностью, казалось, не подходящего вопроса ты призадумалась; Накахара, сам не знавший никакой любви, не понимал, что хотел услышать в ответ, но надеялся на банальные ответы любого необразованного ребенка.
- Собаки во дворе.
Он тяжко выдохнул, сложил переносицу на вытянутые два пальца и устало прикрыл веки; поддержал его проснувшийся соловьиный рой.
Акутагава подошел быстро, смиренно, неосязаемо для снующих в округе пешек; занятый тем, чтобы вырывать языки, Осаму на время оставил Рюноске разбираться с долгами и задолжностями, а тот не мог не повиноваться внезапному приказу Накахары проследовать в изолированную часть приподвальных коридоров, как бы не страшился последущего наказания. Акутагава нередко оставлен был Дазаем на разбирательства с документацией и улаживанием конфликтов, до которых сам Осаму не снисходил. При том подчиненный знал, что за невыполнение или малейшую оплошность последует наказание более жестокое, чем привычные побои, прикрытые воспитанием; но приказ свыше не допускал отречений.
- Меня не устраивает твое поведение, - без прелюдий объявил Накахара, складывая руки по бокам; Рюноске как-то замялся как-то сжался в осыпающийс, снежный ком, понимая, что обозначение «поведение» обычно предвещает процесс «воспитания», который у Дазая выходил в разы хуже огаевского, по большей части психологического. Однако Чуя пока что не собирался применять физическую силу: Акутагава не стоил того, чтобы сходиться в бою в честь задетого наставнического эго с Дазаем. - Мне нужно, чтобы ты перестал выслеживать свою вторую сестру.
Вспомнив и про Гин, и про тебя, Накахара выбрал не самое точное определение: надобно было сказать «наиболее любимую» в том извращенном смысле, от которого сводило скулы запретным знанием. Рюноске не отрывал белесых радужек от сырого бетонного пола, в котором скопились лужи от изредка дающей сбои проводки, выполнявшей единственную функцию - теплая ванна для преподобной госпожи Элис. Акутагава, когда молчание подозрительно затягивалось и в воздухе тянуло только горячим лисьим дыханием, кратко кивнул, практически садясь в традиционный поклон, воспитанный в нем Дазаем: при каждом соглашении и подчинение следовало воспитаннику практически распластаться по полу в знак безмерного уважения. Не до конца поверив молчаливому исполнителю всей скучной и чистой работы, Чуя углублялся в подвалы: следовало произвести еженедельную проверку пыточных и выявить оставшихся в живых для составления отчета об эффективности различных методов добычи информации.
На свежем воздухе с прохладным ветром Рюноске полегчало: в сыром помещении постоянно сводило горло и давились удушливо легкие, пока юноша судорожно сдерживао приступы кашля: но злость, невидимая и беспочвенная, обращенная не к Исполнителю, а к тебе, пожирала и не отпускала, вцепившись рваными вороньими заусенцами промеж когтей. Никогда не получавший любви и взваливший на себя ту ответственность воспитания младших, о которой его никто не просил, Акутагава не понимал и не в силах был понять, как надобно выражать теплое, пожирающее внутренности чувство; увидевши жизнь с других углов и заметив счастье в уголках твоих губ, когда приходилось тебе присутствовать в благопристойном обществе, Рюноске, захваченный завистью к чужой возможности увидеть тебя такой, стремился переминить свои устои. Дорогие подарки, изредка и внезапно получаемые тобою от Чуи за статус «послушного собеседника», позволить юноша не мог, а что-то дешевое в качестве дарения начал считать неприличием, которое только укрепило бы в твоих глазах образ никчемного, ни к чему не годного брата; словом обмолвиться он тоже не мог по тем причинам, что и ты не желала его слушать, скрываясь за чужими спинами, и у него самого из раза в раз заворачивался язык, разрезая небо тяжкой засушливостью; отверженный от прикосновений, он несвойственно боялся даже слегка приподнять в твою сторону палец, потому что уже не раз замечал, как женщины реагировали на нежелательные контакты: пример он взял с Кое, однажды пытавшейся порубить Дазая за то, что тот задел краем чистой туфли подол накрахмаленного кимоно. И так Акутагава, разбредаясь по вечерней Йокогаме, где даже хруст гальки оглушал каждого мимопроходящего, метался между ипостасями: послушать приказа и опустить смиренно голову во избежании наказания, но при том оставить тебя на попечение самой себе и постоянно затыкать необъяснимую тягу, или попытаться немного исправить положение, стерев образ кровожадного детоубийцы. Когда пальцы медленно и натужно потянулись к запрятанным во внутреннем кармане ключам, Рюноске сделал для себя неутешительный выбор, который перечеркивал все ныне созданное. Гин испуганно подпрыгнула, когда в ближайшую стену внезапно врезался Рассемон и тут же рассыпался звездными нитями.
✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰
Поддаваясь утренним настроениям, в единственный выходной день, выпадавший на середину недели, ты по привычке посещала старинное, почти что антикварное по своему убранству кафе близ бедненькой квартиры, на которую хватило и сбережений, и небольшой подачки Накахары в виде суммы сверх зарплаты. Не пристращенная к изыскам западной кухни, ты всегда предпочитала что-то простое и родное, какое было недоступно в детстве: в ходу у вас были только конфеты, которые удавалось иногда украсть Гин из прилавка зазевавшегося хозяина, за что Акутагава наказывал ее и почти всегда забирал большую часть, возвращая ту на место - злясь и на его внезапное чувство справедливости, и на нерасторопность сестры, ты всегда несколько дней ходила удрученная, нарочно пряча всю найденную тобой еду в перемете половиц, не давая никому больше к ней притронуться и наблюдая, как она сгнивает, но никому не достается. Тратя на утренние рутины большую часть аванса, ты настороженно просматривала списки предстоящих сделок и поручений, которые Накахара стремительно выводил размашистым почерком, не желая тратить на составление расписания больше десяти минут; даже так ты выбирала из скрученных иероглифов некоторые тебе понятные и составляла ясную картину непростых семи дней.
Без предупреждения, когда раскрытый лист уложила ты на поблескивающий старинный стол, появился перед тобой второй, не заказанный ранее десерт; среди корпуса разглядела ты кусочки инжира, хрустящего семенами на зубах и оставляющего во рту горчинку.
- Это вам от того юноши, - шепотом оповестил владелец, по совместительству официант, незаметным кивком указывая на столик в конце зала, и постарался он разыграть спектакль как можно вежливее по требованию менталитета. Когда фигура персонала двинулась в сторону, разглядела ты блестящую черную голову с короткими серыми прядями, приметился тебе лоснящийся черный плащ, замаячила перед глазами бело-серая выглаженная сестринскими руками рубашка. Впериваясь взглядом, вступала ты в только тебе нужную конфронтацию; безмолвный спор дошел до того, что встал различимый силуэт и прошаркал к столу, но ты не двинулась, отстукивая носком ритм затишья.
- Кажется, господин Рюноске пришел по мою бренную душу, - завела ты романтический непродолжительный монолог, когда брат незаконно занял место напротив, встречаясь сухими коленями с твоими налитыми. Его нижние веки раздраженно дрогнули, но нежданно не решил он устроить шоу для немногочисленных посетителей, замечавших только собственную работу и ожидавших поступление блюд. Он достал платок и быстро откашлялся, оставляя на ткани небольшие кровавые следы.
- Нет.
- И ты, как и раньше, немногословен, - подметили твои уста, разглядывая проженные впалые скулы и остатки слабой растительности. - Если пришел поговорить или... - ты метнулась взглядом на предоставленное блюдо, заводя в голове шестеренки домыслов, - я не настроена. У меня выходной.
Рюноске согласно кивнул, будто ты задала вопрос о возможности на один день отдохнуть от нескончаемой деловой суматохи. В ожидании ты раскрывала глазурнве лепестки, каждый отрывая по порядку, будто играя в «любит-не любит»; Рюноске, задумываясь, долго смотрел в изгибы накрашенных ресниц, опустившихся к щечным бугоркам - понимал, что времени и в узком, и в широком смысле у него оставалось мало, а сердце начинало саднить от какого-то юношеского страха, какой ему был неведом на миссиях и расправах.
- Я хочу исправить все, что было.
Ты на минуту замешкалась, остановив массу между задних зубов. Акутагава, по твоему быстрому анализу, волновался; волновался так явно, что ты была в немалом шоке от того, что вообще присутствует в братском существе такое чувство. У него отличительно начало подрагивать горло от твоего внезапного ступора, будто в моменте отобрали у тебя природную необходимость в движении; холодный, но внезапно раздобревший настолько, насколько позволял темперамент, Акутагава сидел в ожидании, даже не повышая от раздражения голоса, как делал всегда с пешками, сам находясь в статусе ученика. Готов был он сорваться на кашель - но ты хрипнула первая, проглатывая все содержимое и разводя напряженные скулы в выражение наиболее спокойное, смиряя пробудившийся гнев.
- Стань другим человеком.
Задача, казалось бы, совершенно не выполнимая, но необходимая - не собиралась ты в будущем мириться с унижением, пренебрежением или тем, что ставили бы тебя в позицию беспомощного щенка, мешающегося под ногами у тех, кто достигал высот. Бессмысленная борьба с самим собой никогда не приводила к результатам, и на себе Акутагава видел это влияние, яростно отрицая силу дазаевской пытки: глаза его подводили, становясь безумными, силы покидали, обнажая кости, существо обострялось, усиливая чувства, закопанные им под ребра.
- И извинись. Гин-то ты и пальцем не тронул.
Ты скрыто жаловажась на садины, оставленные когда-то Акутагавой и заживавшие подолгу: делал он их с искренним убеждением, что так сможет воспитать в тебе страх перед обществом, взрастит условный рефлекс избегать опасности в любом виде, держась всегда только братского плаща, прикрывающегося от невзгод и недобросовестных личностей - но сумел он вложить только ненависть к себе и стремление к риску в какой-то жалкой попытке доказать свое превосходство. Рюноске осознал, что на данный момент не найдется слов и подходящих выражений, чтобы с А до Я пояснить то, каким образом выражались всегда его чувства и каким видел он мир; тебя невозможно было задобрить ни игрушкой, ни братским поцелуем, ни теплой семейной постелью. Рюноске, покопавшись в плаще, понемногу вставал, чему ты внутренне радовалась; положив на стол сумму, намного большую, чем стоял твой поздний завтрак, вымученно поклонился, непонятно кому и непонятно зачем, и тихим шорканьем прошел через звенящий колокольчик.
Сидя с поднятыми бровями и вздернутой переносицей, ты посмотрела на вкрапления инжира; досталось бесплатно - ты съела.
✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰
- Нет, Чуя, ты просто... просто...м...- Дазай крутился из стороны в сторону, складывая руки девицей и специально выводя Накахару из состояния краткого умиротворения. - Просто очень тупой.
Чуя издал громогласное «А?!», будто призывая волчью стаю, и весь резко выпрямился, доходя Осаму до острых плеч; Дазай примирительно поднимал руки, ожидая удара, после которого мог пожаловаться Огаю и немного снизить премию Накахары; ты стояла поодаль, держа в руках остывающее кофе наставника и допивая свое, уже прилично холодное от того, насколько долго длились глупые препирательства. Дазай насмешливо спросил: «Отойдем?» Чуя, взяв его за галстук, потащил в направлении то ли переулков, то ли заброшенных складов; ты выкинула стаканчик и, раздумав, начала пить кофе Чуи, не обращая внимания на оставшегося в двадцати шагах брата. Нарочито медленно и надменно прошла ты мимо, вводя Рюноске в состояние поиска последнего якоря угасшей надежды; он собакой поплелся за тобою, извергая ауру напряженную и на разум давящую - да только ты с детства привыкла давать ему отпор, и уже не страшилась возможного удара Рассеменом в спину.
- Прости. - Ты повернулась, идя спиною по каменному мосту и склоняя вбок голову в немом вопросе с явной ухиылкой. - Я пытался уберечь тебя. - Скрещивая между зубов язык, ты молчала, мотая стаканчик в воздухе и перемешивая сыпучий сахар с зернами. - Так же, как и Гин.
Открытый всем ветрам, Акутагава сквозил искренностью и полным подчинением; ты показательно перебирала губами, будто вот-вот что-то скажешь, но останавливалась на коротком «м», наугад выбирая путь по сменяющейся на гравий поверхности, задевая штанинами низкие кусты ирисов, выращенных вразрез климату. Хотелось заявить, что Гин защитилась только благодаря братской благосклонности, не повидав того отношения, которое ты стойко перенесла. Ему хотелось заявить, что в тебе он видел и будет всегда видеть более слабого члена семьи, которого следовало держать, как комнатное растение, под ультрафиолетом и постоянном орашением. Однако не только семьи, но и спутника жизни: потребность в контроле переходила в желание обладать, полностью и безотвратно, сжимая в холодных худощавых руках подбородок и простуженные красные уши. В некоторые дни он поддавался настроению и начинал писать глупые короткие истории, полные слепой любви и тупой не навязчивой эротики, где была ты звездой, а он - потухающей планетой, загребающей свою звезду на обратную сторону луны. Финалы всегда были одинаково нереализуемы: ты поддавалась его порыву нежности, принимала роль покорной младшей сестры, начищая облезлую прическу, и не протестовала против того, чтобы делить с Акутагавой и горести, и радости, и повседневности, из которых состояла жизнь. Возможно, отчасти он и желал бы превратить тебя в отголосок прошлой личности, если бы то означало, что ты останешься под его крылом: но если бы только удалось ему добровольно убедить тебя разделить непомерную тяготу одиночества...
Ты подбила песок ногой, уже несколько минут повернутая к Рюноске спиною, что казалось затеей исключительно опасной; туфли пересекали крупицы, поднимая в воздух столпы песка и примешивающейся пыли, разъедающей слизистую. Не пощадив достаточно дорогой по меркам обычных обывателей ткани, ты почетно уселась на краю суши, где смешивались оба и песок, и камень; пересилив дискомфорт, ты уперла колени в камень, складываясь, как во время молитвы. Застигнутый врасплох здоровьем, брат предпочел сесть чуть поодаль, где мелкие камешки еще не доставали до истощенного тела. По лицам бил тугой застоялый бриз уставшего водоема, и волосы иногда поколыхивал рваный ветер приближающихся сезонов.
Зависть сочилась из-под размазанных губ, и примесь понемногу отпускавшей ненависти читалась в поджатом вздернувшемся носе.
- Не понимаю, чего ты хочешь от меня спустя два года...или сколько прошло лет? Я не считала дни своей свободы, - потягивала ты с полуулыбкой, краешками ресниц подхватывая стоящее в зените солнце. Рюноске поджал челюсть: все твое понятие свободы, по его мнению, заключалось в неподходящем образе жизни и ощущении, что все твои действия и сношения с кем-либо останутся безнаказанными - а он, имевший потухшие моральные ориентиры и перевоспитанный в слепой верности, не смел допускать подобных сценариев.
- Твоя свобода глупа. Ты все равно подчиняешься господину Накахаре, - противопоставлял Рюноске, с шипением выдавливая слово «господин»: не существовало для него высших, кроме Дазай-сана.
- А ты Дазаю. И?
Бесприцидентная и огромная дерзость сочилась в твоей речи, что шло против любых общественных установок об уважении и распределении иерархии в семье, даже если это родство было лишь подобием нормального общераспространенного. Акутагава с трудом сдерживал желание показать тебе то место, какое было тебе уготовано: но не обладал он ни властью, ни силой, ни правом встать над тобой главой, пока не осознала ты роль младшей сестры и не переняла для того, чтобы у брата не осталось никаких рамок для последущего подавления возможных чувств к кому-то другому.
- Я люблю тебя. Так, как ни одного существующего человека.
Без намека, без прелюдии, без смысла; палец, водивший круги по распростёртыми перед тобой камням, на долю секунды задержался. Всего лишь на долю, и тут же очертил рваный незаконченный круг. Любовь для брата ничего в твоем понимании не значила, понятие семьи у него было искаженно: значит, ты имела полное право ответить так, как считала нужным.
- Ты врешь самому себе, и не пытайся...
- Не вру.
За спиной послышались тихий ворох одежды, дробное посыпание песка, легкое оттряхивание, дабы Осаму не придрался к внешнему виду. Казалось, даже ушные каналы в твоем теле замерли и заблокировали слух, чтобы не чудился тебе больше хриплый юношеский голос с завываниями близкого кровяного кашля. Ты уже собрала силы, чтобы отпираться, ругаться, стонать от невысказанной обиды, но голос твой вмиг сорвался; при очередном порыве ветра брат только заправил за ухо выбившуюся прядь твоих пока что не седых волос и, заправив руки в карманы, направился по направлению к месту смертного боя двух несовершеннолетних наставников.
✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰
Похрустывая осыпающимся бетоном, ты шла под страхом обвала потолка, державшегося на причудливых деревянных балках; в подвале тянуло сыростью и древним запахом человеческого тела, исходившего, как ты подумала из стен - развивать эту мысль дальше не хотелось. Деревянная расхлябанная дверь, почему-то никем не запертая, раскрыла перед тобой скромное убранство с разбитым на входе зеркалом: ты ясно догадывалась о причине зарождения рукотворных осколков. В остальном соблюдался хоть какой-то аскетичный порядок, уложенный в минимализм, скорее всего происходивший из бедности и нежелания растрачиваться на земные блага, в которых Рюноске никогда не видел смысла; ты, приглашенная, шествовала дальше, пробираясь по узким коридорам, являвшимся основной частью квартиры с несколькими небольшими комнатами. Ты не ожидала никого другого - конечно же, смиренная и отстраненная, Гин, знавшая о скором визите, с натужно выпрямленной спиною сидела вполоборота, расписывая калиграфию. Она лишь коротко взглянула из-под россыпи длинных ресниц, смутно пригляделась к очертаниям выглаженных брюк и тут же вернулась к занятию с подрагивающей рукой и ходящей челюстью, стремившейся издать хотя бы слабое «привет»; не дав ей возможности, ты скрылась в лабиринте потемок, наугад выбирая направление и как-то безошибочно попадая в нужную, такую же не изобилующую роскошью комнату, свет в которую попадал только из-под окна под сводом потолка. Ты чувствовала себя в загоне на убой.
Акутагава показательно не двигался, заняв место на подушке перед приземленным столиком, сложив руки на сведенных коленях и, в знак безопасности, развесив плащ за спиной; из-за подозрений, что плащ никогда не играл особой роли в использовании его дара, ты недоверчиво прикрыла щелкнувшую дверь и с тяжелыми шагами достигла места назначения, обозначенного вычурным почерком. От волнения резко заболел живот, и забились в нем недавно съеденные блюда, угрожающе кидая тебя в холодный пот и потуги в области выпяченных пяток.
- Как мило с твоей стороны было назначить мне визит, - улыбнулась ты, рассматривая поставленную перед тобой чашку. Чуя учил не пить и не есть рядом с врагом; но Акутагава, кажется, сохранял смутное понимание братства, а это значило, что угрозы смерти или пленения...
- Как мило с твоей стороны было его принять, - отвечал он будто бы с насмешкой, но в его голосе никогда невозможно было отчетливо разобрать ни одного тона: ни эмоции, ни чувства, ни настроения. Только иногда проскальзывала злоба - и даже тогда нельзя было сказать с точностью, к кому он питал точечную ненависть.
Приготовленный с секундным расчетом твоего прибытия, чай не успел остыть и издавал запах высокогорных трав, проросших вопреки дождям и оползням; на языке оседали крупицы раздробленного сахара и тягучей неприторной заварки. Акутагава не ждал определенного момента и, казалось, вообще не собирался разрушать протянувшуюся тишину хотя бы осторожным вздохом; как послушная девушка, ты не лезла выделиться и ожидала, избегая возможной вспышки гнева, которые, как говорил тебе Чуя, возникали у всех подчиненных Дазая вне зависимости от близости к нему или занимаемого в иерархии положения. Сам Рюноске, помнимый тобой как отстраненный, нервный и совершенно не хаотичный человек, не взывал к доверию. Пальцы на юношеских худощавых коленях поджимались, будто в тревоге, но, при любом подмечании того братом, расправлялись в слишком идеальные полосы. Он с каким-то особым приторным вниманием наблюдал, как постепенно в тебе исчезает напиток, проскальзывая через горло; ты соблазнительно облизывала губы, когда отбившаяся от стаи капля грозилась испортить выглаженную черную, в соответствии со стилем Накахары, рабочую рубашку, сшитую из шелка с примесью хлопка. Сам Акутагава притрагивался к чашке довольно редко, но ты списывала все на то, что он редко вообще пил даже воду; беседа шла как-то неохотно, но даже тако малый результат не мог не облегчить его изнываний.
Ты поглядывала на потертые настенные часы прямо над его головой, отсчитывая минуты до наступления вечера, когда под разумной причиной могла отправиться на покой; от непривычной близости все в душе напрягалось, а изредка появлявшаяся за дверями Гин, быстро уходившая в другую часть квартиры, казалась комендантом. Рюноске растягивал свои рассказы или замечания на долгие минуты, повествуя в типичной манере медлительности, специально избегая особо острых тем, свое видение которых ты уже давно ему обозначила.
- Не могу не поблагодарить за приглашение, - дежурно, с вежливой замученной улыбкой разрезала ты минутную тишину, незаметно подхватывая, пока Рюноске рассматривал чашу, инжир в шоколаде. - Мне пора.
Не услышав никаких прощаний, ты со спокойной душой выдохнула, молясь судьбе, и, преодолев некоторое сопротивление закрытой Гин двери, проскочила мимо коридоров, труб и лестниц; ночная прохлада встретила тебя милосердным объятием облегчения от перемены обстановок. В раздумье то задерживая дыхание, то набирая полные легкие, ты по памяти начала пробираться через неизвестные районы, уже зная, что вновь придется навестить наставника и напроситься на ночлег из-за дальности собственного жилища; подумывая о том, что он мог и вовсе остаться в офисе, ты ухватилась за эту возможность и наощупь, в темноте, в недрах сумки искала дубликат ключей. За спиной послышались практически невесомые, шаркающие шаги обуви не по размеру.
- Ты не можешь идти одна.
- Это почему?
Акутагава проигнорировал мелкое недовольство и без приглашения встал рядом, ожидая, когда ты продолжишь движение; в каком-то возбужденном порыве ты готовилась всадить найденные ключи в его глазницу.
- Ты моя сестра.
- Даже не смей называть нас... - начатая гневная тирада о невозможности быстрого восстановления родства была остановлена легко хлопнувшим по руке Рассеменом, морда которого растянулась в приказной гримасе.
- Ты женщина.
Против этого аргумента ты промолчала: на твое отрицание он нашел бы сто тысяч иных причин, каждая из которых была бы более подробной, чем предыдущая. Из него ежесекундо раздавались тяжкие хрипы, когда ты нарочно ступала по неправильноиу пути, а ему приходилось возвращать тебя обратно. Пришло резкое осознание, что Акутагава чисто физически не мог знать точного маршрута к дому Чуи, если не ходил туда хотя бы раз в неделю; а Накахара виделся с ним только во время совместных заданий и перепалок с Дазаем. Взглотнув, ты кратко взглянула на брата: выцветшие глаза, не находя покоя, то исследовали местность, то возвращались к твоей мелькающей чуть ниже уровня глаз дрожащей голове. Впрочем, лучше было промолчать: вы оказались наедине в мало освещаемой части города, где из местных жителей были только не внушающие доверия личности с явными социальными отклонениями.
- Ты придешь снова? - спросил он напряженно, с просвечивающим ожиданием и бушующим внутри зверем.
- Смотря, что ты будешь предлагать. Легче купить семью, чем добиться, да? - ответила ты с небольшой усмешкой, вспоминая все «попытки» Акутагавы вернуть тебя в семью, что больше походило на старания неумелого любовника заполучить даму сердца: письма, каждое из которых лицом к лицу встречалось с мусоркой, непонятная слежка, которая выводила тебя на панику и долгую жалобу Чуе о волнении за безопасность хотя бы внутри организации, подталкивания Рассемоном в сторону, когда в плену между глаз приставляли автомат.
- Все, что будет нужно.
На такое замечание ты уклончиво повела плечами, сама не зная конкретного ответа. В этом была некоторая выгода, но сопрягалась она с опасностью никогда не выбраться из замкнутого круга «получить-отдать».
Наконец-то избавившись от баласта сопровождения и откинув голову на подушку в гостевой спальне, ты не могла избавиться от ощущения, что кто-то настойчиво не спускает с тебя глаз; пробралась по полу, слабо отодвигая в сторону штору с панорамного окна, змеей сливаясь с окружением. С верхних этажей обстановка едва виднелась, и только небольшой кусочек земли был доступен твоему взору: по нему и двигалась темная фигура в волочащемся плаще, скрываясь от света фонарей в не освещенных участках между столбами. Рюноске и желал бы остаться дольше - но ты попросила прекратить; и прекращение это длиться могло только несколько ближайших дней до того, как снова не поманит его к тебе.
✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰✰
Ты знала, что обиды никогда не забываются: они затягиваются гниющим рубцом, иногда пульсирующим, иногда истекающим ошметками крови. Но, приняв решение и пересмотрев некоторые аспекты своей жизни под раздражающий смех из какого-то нового ток шоу, подбирая под таз обледеневшие ноги, ты решила дать шанс на «искупление», конечно, не без внешнего влияния.
- Ох, госпожа Акутагава.
Ты обернулась, встречаясь носом с забинтованными ключицами: слишком близко стоял тот, которого все боялись, который внушал страх своим именем - а с фактом, что он знал твою фамилию, поджимались не только ноги.
- Я пришел к тебе с некоторой просьбой...Не хмурь брови, мне это не нравится. - Ты тут же разгладила все морщины, напуская то глупое выражение, которое Осаму ценил в «шестерках», а особенно в шестерках-женщинах: так чувствовал он свое интеллектуальное преимущество и превосходство над людьми до боли обычными. Дазай слегка наклонился, дозволяя тебе слушать его еще внимательнее и вкрадчивее: - Позволь Псу видеть тебя беззащитной маленькой куклой, чтобы он сражался еще отчаянее и кидался в бой на смерть.
Ты моргнула, смыкая и размыкая ресницы. Дазаевский взор прометнулся по всей твой фигуре, ни на чем конкретном не задерживаясь и оценивая в целостности; он с чем-то внутренне согласился, кивая, и ушел, кажется, на поиски Накахары, чтобы вызывать того на бой в аркадных автоматах. Ты осталась стоять на подходе к кабинету наставника, принимая новое поручение и слушая накахровское взбалмошенное рычание.
Ты продолжала посещать ваши необъяснимые сеансы сближения, происходившие по несколько раз за неделю. Они никогда не нарушались - даже если Рюноске очевидно слабел, поддаваясь сезонному обострению болезни, или оказывался ранен в следствие бесчеловечных методов Дазая, он всегда снова и снова назначал время, с точностью перфекциониста составляя композицию в комнате и ожидая в той же позе. Чуя изредка задавался вопросом, почему ты брала дополнительное выходное время и куда так часто уходила, иногда переставая отвечать на его звонки, если те были исключительно для выговора души; отдаляясь, ты мотала головой с расширенными зрачками и тремором рук. Накахара суживал разрезы глаз, насильно заставляя отрабатывать упущенное время: ты выполняла все без единой ошибки и, за неимением претензий, ему приходилось отпускать тебя на самопопечение. В отличие от Дазая, он был единственным, кого волновало твоя перемена; Осаму, напротив, с напущенным восхищением хлопал в ладоши, одаривая тебя краткими поглаживаниями по налитой голове, и приступал к уничтожению Акутагавы, который бросался на наставника при одном упоминании твоего засевшего на языке имени. Тебя что-то настойчиво манило к Рюноске, к месту, к холоду его квартиры; только с его именем теперь ассоциировался комфорт, только воспоминания о вечерах возбуждали в твоем сознании выбросы наслаждений. Может, дело было в том, что с прошествием времени ты привыкла к его присутствию и после нескольких по-настоящему душевных разговоров со скрипом зубов могла понять, но не оправдать его поведение; может, дело было в том, как он заваривал чай, в котором из двух ложек сахара только одна была настоящей.
Акутагава впервые ушел за второй порцией чая, который, как он сказал, обладал необычным и неповторимым вкусом; на сегодняшную ночь Гин отправилась выполнять поручение Хироцу и предпочла остаться во временной штаб-квартире вместе с ящерами, чтобы не расстрачивать упущенные силы на поездку до дома - и только это складывало отныне игру в пользу Рюноске. Ты смирно ждала, посматривая на отложенный тобою телефон, заряд которого закончился еще днем; низом глазницы ты уловила какую-то странную черную ткань близ братского места, которая походила скорее на оборванный кусок, чем на элемент одежды. Тут же вошел Акутагава, аккуратно разрезая комнату летающей поступью.
- Необычно, - прокомментировала ты, рассматривая оседающую на краях дымку кипятка; одновременно горький, терпкий, сладкий и морозный, чай, казалось, взрывался во рту мелкими пенами, засидая на гладкой поверхности щек и доходя до края шеи.
- Я долго размышлял... - внезапно начал Рюноске, никак не поддерживая свтескую беседу о вкусе чая. Твои брови вздернулись в ожидании, а верхние веки разгладились над кромкой ресничных луковиц; Акутагава в решительности не сводил глаз с разглаженных мокротой губ. Что-то неприятное подкатывало к горлу, выбираясь из постепенно закрывающихся легких. - И решил сделать то, что будет непоправимо. Но в том и заключается... - Сначала ты только слегка касалась шеи, пальцами нащупывая что-то внутри; постепенно твои руки уже обхватывали всю поверхность, ногтями царапая переход к подбородку, -...моя суть. Ты всегда считала меня не тем, но я могу доказать тебе обратное.
Он подхватил черную материю, завязал тебе глаза: теперь, полагаясь только на остатки чувств, ты могла с трудом ориентироваться в пространстве, выгибая спину в нелепом неиздавшемся крике. Милосердный брат вылил раскрытый непроизвольно рот неизвестное вещество, через время успокоившее панику и близость к смерти; задышав нормально, ты ощутила теперь только нарастающее головокружение. Друг за другом различные физические состояния заменяли друг друга, бросая тебя то в холод смерти, то в жар болезни.
Акутагава предусмотрительно запер дверь в квартиру и прикрыл окно в своей комнате. Гин не вернется до рассвета, свидетелей в округе не существует, а ты, как он надеялся, погрузишься в забытье.