Реакции: Великий из Бродячих Псов

Примечание: в истории с Федором гг больше не манипулирует, а проходит пусть самокопания, конечно же при помощи Доста))) хотела добавить еще Сигму, т надеюсь, когда дойдут руки, обязательно обновлю!! (Сообщу в какой-нибудь главн, когда добавлю) Плюс сейчас понемногу выхожу из затянувшегося депрессивного периода и попытаюсь доклепать вам две реакции до конца августа, потому что потом 11 класс🫠🫠

Персонажи: Федор, Дазай

Достоевский/Гоголь

— Босс, вы отправляете меня на верную смерть! — игриво возразила ты, нарочито смешливо отвергая порученное тебе задание: никогда, как тебе думалось, не боялась ты смерти и, кажется, иногда даже желала ее достичь — о случае, когда в слезах отбивалась ты от шальной пули, ты никому не рассказала, превознося себя над коллегами, борящимися за жизнь. Огай, понимающий твой непростой, в некоторых местах раздражающий характер, улыбнулся так ласково, показывая возрастные морщины, как мог только любящий отец; ты, поднимая брови и уголки губ, ожидала, что освободят тебя наконец-то от работы.

  — Тогда прими смерть достойно.

   Опять не получилось: от человека, не заботящегося о жизни малого ребенка, бессмысленно было ожидать снисхождения. Показательно лениво потянулась ты за бумагами, сводками разведки и фотографиями, мельком осматривая немногочисленные страницы готовящегося дела; даже ты, состоящая близ комитета и непосвященная в разведывательные дела, насобирала бы больше информации, чем безалаберные пожиратели твоего бюджета. Элис, спешащая показать названному отцу новое произведение искусства на клочке разорванной бумаги, задела тебя за полуголую ногу, сбивая состояние равновесия; поджавши челюсти и незаметно хрустнув пальцами, ты пообещала себе когда-нибудь девчонку по стенке размазать, оскверняя дорогие одежды, смотрящиеся на ней до боли нелепо. Пришлось откланяться и, преодолевая раздражение, посбивать с пути несколько недолюдей из персонала, окрашивая их дешевые туфли в цвет стоячей воды.

   В неведомом смятеньи стучала ты пальцами по кайме бокала, приводя в движение горько-сладкую жидкость; как только она расплескивалась на дубовый стол, тут же подлетал к тому месту бармен, услужливо очищая огражденное твоей аурой пространство. В мафиозном баре никого не наблюдалось, как и обычно: и почему-то каждый раз, как появлялась ты в дверях, тут же бросали свои напитки малочисленные посетители, кланяясь и удаляясь — и лучше было так тебе собраться с мыслями. Представленное тебе поручение виделось совершенной глупостью — при помощи дара подчинить волю опасного Достоевского и через постель добраться до сведений, теоретически полезных в противостоянии.

«Как будто не могу я без дара...»

Не могла.

  Ты, постучавши в висок выступающей костяшкой кисти, оставила на стойке несколько купюр; загнанный винодел тут же начал подбирать к себе деньги, и ты, кинув ему воздушный, достигающий обрамления, в виде аккуратных усов, губ поцелуй, хлопнула дверью, напоследок поймав полный обожания взгляд возбужденного мужчины.

  В поисках заветного человека провела ты несколько дней, постоянно находясь на связи с разведкой, которая смела позвонить тебе и глубокой ночью, когда желалось остаться в совершенном одиночестве перед полуразбитым зеркалом. Сладя разумы томными шепотками, ты не подрывалась с места, ожидая достойной причины покинуть хоромы; намерение Федора посетить какую-то новомодную выставку оказалось достаточно веским поводом наконец-то выйти во свет, чтобы повидаться с международным преступником, ничем, по сути, от тебя не отличающимся — разве что его интересовало тупое вековое и совеременное искусство, в мазках которого не находила ты и капли мысли.

   Одинаковые лица, одни и те же меценаты, похожие пустые жены: и среди всей этой вереницы голов тебе поручили найти одно иностранное лицо, окаймленное чернотой полужидких волос! Натягивая улыбки и приветствия с некоторыми знакомыми, чью постель ты посетила единожды, но оставила за собою впечатление самое благоприятное, ты пробиралась через редеющую толпу, одаряя каждую картину только секундным взором; казалось, что вот-вот сойдет с нее средневековый герой и упадет в твои высокие каблуки, судьба которым вечером была зайтись в страстном танго со стариками. Искусство, искусство, искусство....может быть, в следущей жизни ты бы посвятила себя ему, раскрывая невероятные таланты: но многие, к сожалению, отмечали, что свои таланты тебе стоило бы скрывать и дальше - ты постоянно злилась, находя композиции из человеческих волос разного происхождения и состава более привлекательными, чем выставленные в галереях хаотичные мазки! Была маленькая надежда, что все сочтут тебя человеком превосходных умений; но пока что, за все двадцать с лишним лет молодо крови натыкалась ты на непонимание и нередкие окрики «больная», когда мачете погружался в плоть ровно настолько, чтобы никто преждевременно не умер от болевого шока, накачанный не спасающими транквилизаторами. Как девочка высовывала ты язык и закатывала глаза, яростно сопротивляясь обвинениям в нпчеловечности: распластанные ничего не смыслили в истинной красоте человеческого тела, которых ты повидала немало и не видела бы еще ближайшие двадцать лет, живыми находя их отвратительно теплыми.

   Вороча головой из стороны в сторону, ты встретилась виском с чьей-то болезненно худощавой грудью, пытавшейся скрыться за тканями; подняла глаза, всеми силами сдерживая хмурящиеся брови от того, чтобы испепелить человека одним взглядом, казавшимся многим, в противовес остальному выражению, легким и почти обнадеживающим на долгую совместную жизнь; поймав один только отблеск фиолетового в помутневших глазах, схватилась за ту малую секунду, какая была у тебя для обворожения; с удовольствием внимала зарождающемуся розовому туману в непроглядном омуте очерненных кругами глаз.

— Прошу прощения, госпожа... — Губы его, обветренные и иссохшие от обезвоживания, мелко подрагивали не то в экстазе, не то в страхе; и все лицо, на фотографиях находящееся в полутьме, показалось тебе таким недалеким, что ты почти рассмеялась тому, как сильно бывает основополагающее чувство человеческого существа. Брови сдвинулись к центральной лицевой оси, сводя вместе непослушные куски подтянутой кожи, недавно пережившей немилосердную операцию, совершенную руками заботящегося о внешнем имидже Огая; скулы проявились, проваливая щеки внутрь, чтобы выражение казалось еще более смертоносным. В мужчине проявилось то волнение, которое не видели ни его жертвы, ни его коллеги, ни за ним следящие — настоящее мужское волнение о женщине, занимавшей мысли. В твоем случае, с этого самого момента только ты определяла алгоритм мыслей неумелого любовника, выглядевшего, со всеми его недостатками, немногим старше тебя.

— Какое неуважение... — проронила ты тихо, бархатя голос так, как тебя научили годы, проведенные в мужском обществе; казалось, что интонации действовали на ком-то животном уровне, заставив крысу склониться в традиционном полупоклоне, который доходил практически до самых извиняющихся девяноста градусов. Ловя ненужные взгляды, ты слабо улыбалась, пожимая плечеми и получая даже некоторое одобрение за то, как благодарен твой новый избранник: если бы не иностранное лицо, его кандидатуру можно было бы рассматривать как твоего пребогатейшего мужа, хранящего традиции.

— Федор Достоевский, извиняющийся перед вами... — распинался знакомый незнакомец, с благоговением расцеловывая твои голые протянутые руки, даже пытаясь в секунду подняться выше запястья; ты тут же клочком оторвалась, подгоняя согнутую кисть под область подбородка, с напущенным раздражением пробираясь глазами под его кожу: самыми честными словами, ты собиралась зевать от того, как растянуто и нудно выходит знакомство с демоном Достоевским, рекомендованным тебе, как человек первостепенной отвратительности. — В знак моего извинения прошу позволить сопровождать вас. Конечно же, за мой счет.

— А если я не одна? — спросила ты насмешливо, намечая игру вдолгую; в маленькой полураскрытой сумочке уже подмигивала тебе сигарета, в которую вместе с табаком замешивались смеси китайских трав и порошок каких-то намудренных таблеток, которые Огай выдавал тебе для профилактики заболевания, названия которого ты и в трезвом уме выговорить не могла.

— Вы бродили здесь около получаса в одиночестве, и кольца у вас нет.

   Даже в таком состоянии Достоевский не терял своих проницательного ума и наблюдательности — за это единственное ты сумела его мысленно похвалить.

   Его поношенная, посеревшая, казавшейся нищенской шапка-ушанка, переминаемая в руках, не внушала тебе особого доверия; после того, как единожды твой взгляд на ней задержался, предмет был тут же тактично закинут в складки между одеждой. В остальном у тебя вопросов не было — пока что постель делить не просили. Ты элегантно протянула локоть, тут же подхваченная холодным костлявым сгибом локтя и ведомая через настилы изображений; «Как же скучно...», — промелькнуло в твоей голове, пока краем ресниц хваталась ты за вход в ресторан, открывавшийся после официальной части выставки.

  Достоевский не возбуждал в тебе никакого интереса, несмотря на все «влюбленные повадки», всегда зависевшие от характера субъекта: кто-то от тебя отдалялся, светлой ночью врываясь в квартиру и на коленях извиняясь за прежнюю глупость, кто-то ходил кошачьи хвостом, шаг в шаг меря расстряние и ловя каждое слово в свой лексикон, кто-то оставался почти что прежним, за исключением каждодневных подарков — последний тип нравился тебе больше всего из основных трех категорий, которые нередко смешивалась, делая субъекта непроглядной субстанции из материй красного вина и черных сожалений. Федора, за почти семь часов с момента знакомства до того, как прозвенели наконец колокола с приглашением в ресторан, ты не смогла распределить ни в один выявленный сектор: он часто разговаривал будто сам с собою, выдвигая научные и исторические факты и смешивая по несколько языков в размеренной, но беглой на произношение речи; с неподдельным интересом выслушивал твои слабые, по сравнению с его познаниями, попытки поддержать беседу и, даже если ты не могла сделать хотя бы вид понимания, с уважением относился к твоему незнанию — и тебя это раздражало до степени побега по стене, потому что свежи в памяти были часы, проведенные за изучением книг, смыслов, истории, искусства и даже, что было самым нудным, финансового рынка: все восхищались твоими поверхностными знаниями, совершенно тебя не завлекающими, а Достоевский и под действием дурмана изобличал в тебе человека, далекого от возвышенной жизни; и не могла ты себя отнести к людям возвышенным, помня детство, проведенное...не в тех благоприятных условиях, где произрастают умы человечества.

   Занявши место, ты, изображая собой девушку самую наивную, медленно потянулась в сумочку, находя наконец фильтр; семь часов, проведенные в компании интеллекта, когда губы твои соприкасались с кончиками каждые полчаса в обычные дни, являлись немыслимой пыткой, от которой сводило кости и начинали нарочно дрожать зубы. Федор, редко терпящий запах табака, почтительно отвернулся, что было для него удивительно: на короткое время мысли его заняла цветочная композиция, неспособная приблизиться к уровню твоей красоты и на четыре долгих шага. Краткими перебегами в уборную, за дверьми которой тебе ждал уже состоятельный любовник, ты выяснила, что тебя все бросили на попечении судьбе: разведка пожелала удачи, а Огай отправил фотографию с результатами Элизиного погрома; сжимая челюсти и поджимая пальцы ног в неудобных туфлях, осталась ты с глазу на глаз с человеком, разыскиваемым несколькими государствами, которому и на публике появляться было крайне опасно; и теперь у тебя был шанс по неосторожности попасть в руки закона, если эта встреча не завершится как можно скорее.

— Ты скромна, — с вниманием подметил Федор, когда на стол перед тобою поставили сначала небольшое горячее из мяса, а потом подле миниатюрный десерт с наслоенным шапочек. Как любительница роскоши и в том числе вкусной еды, ты с прискорбием отмечала, что аппетит пропал совершенно: желудок то изнывал, то опускался в пах и разливался по ногам, когда Федор кидал неосторожную фразу, звучащую так, будто дурман начинал остывать. Неспособная очаровать более, чем одного человека за раз при длительном нахождении рядом, ты с отчанияем наблюдала за тем, как твой шанс «скостить» счет в лице молодого и даже симпатичного официанта с родинкой на скуле проныривает между рядами переполненных столов с богатейшими людьми округов.

  — И вы тоже. Аскетик?

   Что-то во всех его движениях выдавало такой скудный образ мысли; перед неширокой грудью со странного вида стяжками поставлено было небогатое на белок блюдо, состоящее по большей части из овощей и соусов; лицо как было, так и осталось бледно, несмотря на треть бокала разливного из бочки вина и освежевание в твоей компании; и, как ты еще не подозревала, все его жилище представляло собой белые вперемешку с серыми стены и низенькие книжные шкафы с неширокой, ободранной, полной крови кроватью посередине душного от трудностей с вентиляцией помещения, в котором любой приходящий, да неуходящий сходил с ума в ближайшие несколько дней социальной изоляции под прицелом любопытных камер.

— Не вижу смысла в пустом растрачивании средств. Они и так не достаются легко, — пожал мужчина плечами, выводя на измученный холст подобие усмешки, выглядевшей, как крысиный нерасторопный хвостик с загнутым к верху кольцом. Конечно, они не доставались ему легко, подумалось тебе: прожигать веселье жизни во всеми забытых подземельях и тоннелях уже неработающих подводных систем, где только сырость сопровождала блеклое существование; или погружать в желудок несколько крупиц самой дешевой каши, явно не состоящей из выращенных натуральных продуктов, оставляя вкус лишь на губах, довольствуясь тем до конца дня — и только в этом плане могла ты ему позавидовать, потому как соперничали в тебе чревоугодие и наливные плечи со стремлением стать похожей на тех, кто мелькал на обложках журналов, раскиданных в кабинете Огая.

— Такой мужчина, как вы, с легкостью заработает все богатства мира, — пожала ты плечами, с безжалостной точностью разворачивая когда-то дышащее жизнью животное, теперь превратившее в видную миру массу из плоти и крови; Федор, изредка притрагивавшийся к еде и больше предпочитавший заполнять желудок напитками, ответил на комплимент что-то банальное, совсем не в его стиле, забывши сценарий. Ты, под аккомпонимент, под столом дрожала ногою, цепляясь за отстукивание настенных часов, которые все никак не приближали твоего освобождения; наконец-то пробил заветный час и, дождавшись, когда Достоевский покровительственно замолчит, ты молниеносно подтянула к себе сумочку, обмакнувт до того раскрасневшиеся губы салфеткой.

— Надеюсь, вы простите мне мою пунктуальность... Никак не могу более задерживаться... — грустила ты, поправляя локоны и подтягивая на плечи полушубок; Федор распинался в пониманиях и предложениях лично сопроводить тебя до порога дома. Ты секундно подумала: квартира, купленная на твои личные деньги, а не подаренная одним из спонсоров, была довольно бедна, необжита и располагалась в неблагополучном районе... — Конечно, я почту это за великую честь, — раскланивалась ты, почти что целую руки спасителя. Федор, слабо улыбаясь и показывая свету ямочки-морщины, тут же проводил тебя до машины.

  Поездка выдалась не то чтобы неловкой, но исчерпывающей все разговоры: язык у тебя устал, а Достоевский даже в состоянии пархающей влюбленности не распинался активно без приглашения к светсткой беседе. Кажется, впервые за проведенный вместе день увидела ты на его лице удивление, когда предстал перед ним не изобилующий дом, а обычные многоэтажные аппартаменты, построенные рядом со складами и заводами; бедная отваливающиваяся побелка и слегка скрипучая лестница, ведущая на второй из трех этажей, не внушала доверия ни ему, ни тебе, побывавшей в этой части своей жизни впервые за последние несколько лет, за которые ты активно стерла все воспоминания, качуя от одного монолита рынка к другому, соседствуя с женами по несколько недель.

— Что ж, не могу поблагодарить вас за оказанную честь, — сжималась ты, молясь, чтобы в сумочке оказался ключ. Достоевский, видя некоторое волнение и явную нервозность, уже раскланивался, не желая смущать спутницу ненужным присутствием.

— Мой номер, — протянул он обрывок бумаги, кажется, от брошюрки со стенда, к которому ты и не приближалась; оттеняя холод рук своим обжигающим теплом, ты без всматривания приняла подарок, за спиной сминая бумагу до видимых заломов. Удивленно подняв брови, ты встретилась носом с его ключицей: не помня, чтобы хоть кто-то из мужчин тянулся к тебе за обычными объятиями, ты поблагодарила богов за его характер недотроги и неловко погладила по спине. Когда его фигура на миг остановилась, рассматривая тебя, стоящую как влюбленную девицу, ты едва сдерживала тошноту от непонятного, но не врущего предчувствия чего-то очень плохого; с облегчением найдя ключи, ты с яростным вздохом осталась в пыльной квартире, не находя сил смыть кровавые губы. На счастье, тебе удалось во время объятия оставить в кармане его шинели волос, заранее вырванный с болью из корней: теперь у тебя была надежда, что дурман продлится дольше положенного.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

— Эта любовь не стоит и йены, — философски рассуждала Кое, кончиками длинных розовых ногтей подхватывая кусочек подслащенного пирожного; успокаивающе водя руками по началу внутренней поверхности бедер, ты поднимала плечи, разминая затекшую за ночь спину.

— Никакая не стоит, но ты же любишь?

  Зная, что у Кое была какая-то туманная травматичная история, в которую ты не вдавалась, ты всегда подначивала ее при любом случае, когда беседа переходила в русло рассуждений о том, что тебе делать, а что нет, будто она знала больше твоего, за всю жизнь сойдясь близко только с одним мужчиной.

— Любовь к воспитанникам это не...

  —;Любовь к тому, что мне могут дать мужчины, а не к самим мужчинам, это не тоже самое, — парировала ты, перебивая и насмешливо поднимая брови, показывая ей несмытые поблескивающие тени; дабы не выходить с полудня на конфликт, Озаки тактично промолчала, чем подняла в тебе дух отложить желтеющую сигарету и пристраститься к выдержанному вину. — Огай доволен моей работой, следовательно, повысит премии, следовательно, я наконец-то куплю себе новую сумку, следовательно... Дальше продолжай сама.

   Мирясь с характерными вспышками, Кое не продолжила; ты сняла туфли, с наслаждением подставляя голые ноги с выкрашенными ногтями солнечным ленивым лучам.

  — Сделай то, сделай это... Обещаю, когда-нибудь я уйду в свободное плавание и выйду за богача, ни о чем не заботясь. — Официант, смущенный твоей босостью и почти ничем не прикрытой грудью, спешно поставил на приземленный столик шоколадное фондю и удалился, ощущая мокрость рук и нижнего белья; довольная тем, что не пришлось стараться для возбуждения реакции, ты наколола на палочку сыр, окуная тот в фонтан из льющегося сахара.

— Как же преданность организации?

  Казалось, Кое, потягивающей чай и следящей за фигурой, самой было смешно с такой формулировки; не обиженная очевидным сарказмом и пережевывающая подсоленный сыр, ты ритмично загибала пальцы налитых потом от нескончаемого хождения в каблуках ног.

— Ты знаешь, что преданности во мне, как в птице.

— Надеюсь, как в лебеде.

  — А я-то как на это надеюсь...

  Тишина опустилась резко и распространилась равномерно; в отдалении слышались детские крики, которые поджимала в тебе мыщцы, а в Кое вызывали слабость сердца; за стеной общалась какая-то мужская компания, к которой ты хотела даже присоединиться, но Озаки, пользуясь статусом подруги — скорее, только она считала ваши напряженные отношения дружбой — насильно посадила тебя напротив, запрещая еще хотя бы два дня приближаться к существу мужского пола, дабы в глазах Федора сохранить добропорядочность; в клатче временами позванивал телефон, присылающий тебе уведомление от самого разного сорта людей, одни из которых желали уединиться, а другие отцепиться: когда в очередной раз чередою посыпались уведомления, ты желала разбить устройство о стену, но вынужденно достала «звонилку», в которой появилось сообщение от Босса.

— Меня похвалили! — воскликнула ты, специально тыча в лицо Кое сообщением о дополнительной плате за то, что смогла направить на себя внимание Достоевского; женщина, ловя ресницами мельтещащий перед ней экран, жалостливо складывала брови, взывая в себе сочувствие к тому, что тебе придется пережить.

— Знаешь, кажется, только ради этого и стоит жить! Я скоплю за ближайшие двадцать лет столько богатств, что ни одна женщина мира не будет не то что богаче, но и красивей меня... Я перепробую столько людей, что никто и не поверит, что я сложила это все в какие-то почти сорок лет своей жизни — сорок с небольшим лет, в которые я заслуженно уйду на покой в мир таких же роскошеств, ставши символом красоты в этом глупом земном мире. И никакая сука не сможет упрекнуть меня в том, что я жила неудачницей, — посмеивалась ты, закидывая ногу на ногу и вытягиваясь всем торсом, закидывая голову на сложенные локти.

  — Какая ты болтунья с низменными ценностями.

   Ты оскалилась, показывая нарощенные в стоматологии клычки, когда-то бывшие на пике местной моды.

  — Какая ты молчунья с нереализуемыми идеалами.

   Ничего не ответив, Кое нагло взяла сыр с твоей тарелки, растворяя его между губ; разозленная, ты попыталась просунуть в ее рот пальцы, готовая драться за последнюю краюху хлеба с обездоленным сиротой: и в том была бы его вина, что он посчитал себя нуждающимся.

   Жалобы в адрес Огая, даже после того, как ты делала ему массаж всего тела и прибегала к экстра услугам, никак не сладили цели твоего босса своровать у Достоевского особые документы; а жизнь твоя постепенно превращалась в тот ад, который не выветрился бы из головы даже под действием самых сильных таблеток. Вся почта, и рабочая, и личная, была завалена письмами с излияниями в чувствах, которые написал бы только самый изощренный в фантазиях поэт; оба телефона ломились от наплыва сообщений примерно такого же содержания; качуя между особняками, ты могла добираться до них только окольными путями по дорогам с отстутсвием камер, чтобы ненароком не выдать того, что ты совсем не бедствовала; встречи с ухажерами казались нереализуемыми, потому что безо всяких причин они каждый раз в последний момент оказывались втянуты в неотложные дела, и у тебя сводило скулы от того, что финансирование начинало ускользать, будто в тебе была причина их отказов; отдаленный заразительный смех преследовал тебя при каждом выходе на улицу и даже в примерочных, где разносился он будто под самым ухом, вынуждая тебя в раздражительной панике смотреться во все зеркала, которые с радостью ты бы разбила. Мори отвечал односложным «не время» и тут же увлекался беснующейся Элис, а ты, скупая на поклоны, заместо охраны громко хлопала дверьми, пугая обслуживающий персонал внезапным пробуждением демона. Кое, единственная понимающая женскую натуру, давала тебе неутешительные предсказания ближайшего будущего; ты и сама знала, что когда-то окажешься похороненной в земле на границе города. Прошло меньше недели, а ты уже теряла сон и волю к жизни, потому что ни смена цифрового существования, ни бичевание между местами жительства никак не отгоняли тебя от неизбежного. Пришлось написать на тот самый номер и предложить встречу, получив в ответ одно лишь «Прекрасно».

  «Что прекрасного в том, что твои мозги не способны отличить любовь от того, что ты дол..?!», — мысли прервались вторжением запуганной стилистки, раскладывающейся перед тобой на коленях. Не настроенная на разбирательства, ты тут же стянула тонкий халатик, молчаливо давая указание к действию.

— Никогда бы не подумал, что мои отношения могут получить такое быстрое развитие.

В словах его сквозила веселость; ты, убитая нехарактерным для образа жизни стрессом, оценивала обстановку, ища возможные пути отхода из крытой оранжереи. Тебе подумалось, что действие дурмана начало ослабевать, поэтому, когда Достоевский начал шествие среди цветочных наставлений, ты быстро остудила его чай спешным шепотком, добавляющим в любовь примесь яда; и тут же побежала за мужчиной, подбирая полы юбки. Ровень вровень ходить никак не получалось, в нем была какая-то непонятная спешка, будто неотложное дело убегало, скрываясь под зябкостью листьев; по колоннам зелени пролетала роса, вызванная конденсацией в замкнутом пространстве, а под ногами хрустела гравийная дорожка, выложенная наискось; случайно поймав ртом выпадающий из папоротника лист, ты с отвращением поморщилась, как можно тише сплевывая с языка оставшийся горький осадок.

— Полагаю, меню уже подано, — обозначил конец молчаливого шествия Достоевский, разворачиваясь на каблуках в обратном направлении и услужливо подавая тебя джентельменский локоть; загнанная в тупик и находящаяся загородом, где не только интернета, но и обычной связи не было, ты выполнила нервный поклон и руку приняла, невесомым движением со злостью вырывая застрявший между складок платья лепесток экзотического цветка. От чего-то свело живот, как в тот день, когда на тебя вышел Огай, случайным образом попавшийся на чары тогда никому не известной девушки, совмещающей нищету и показную роскошь, на которую уходили деньги с еды; теперь о таком ты могла и не думать, забивая голову будничными заботами, о существовании которых Федор даже не знал, всегда думая о высоком.

   На самом подходике к столику ты заметила в воздухе быстрый промельк человеческой руки без остального тела; Достоевский, знавшей тебя, как девушку не одаренную божьими взорами, и помыслить не мог, что ты знаешь что-то о существовании одаренных; но от этого самого существующего знания дрогнула назло одна единственная из всей массы мышца, проходящаяся током по чужому предплечью.

  — Ты встревожена?

  «Конечно, я встревожена! Притащил меня непонятно куда, никто не знает, где я и с кем я, да и к тому же какие-то непонятные шавки...»

— Нет, совсем нет... Просто от благовоний, — а благовоний этих около десяти минут назад не было, и тебя, как человека, не отдаленного от разного рода светскодамских увлечений, смущало их наличие, влияющее на степень сознательности да подвижности тела, — внезапно побледнела.

— Надеюсь, ты скоро к ним привыкнешь.

  «И это скоро меряется тем, как долго я тут буду тебя развлекать?»

  Сели. Меню выдалось отменным, но не привлекало желудка гурмана; от одного лишь вида тебя клонило в тошноту, и уж начали закрадываться мысли самые неприятные о том, что, возможно, очернишь ты землю выходящим наследием... Вилку пришлось взять и пару раз поокунать в креветки; на счастье, Федор пил заготовленный отвар, не поменявший во вкусе ни на йоту и сохранивший первоначальные нотки, скрывавшие любовную горечь невыплаканных слез. От того, как за стеклянными стенами густилась тьма, в которой ни один проблеск света не прыгал на другой, становилось не по себе; а от того, что характер Федора в жизни выдался кардинально отличным от того, как он томился по тебе в переписке, не оставляя ни минуты покоя, становилось еще хуже — но не думалось тебе, что для твоего разоблачения, видевшегося невозможным, Достоевский мог привлечь других людей, которых у него в распоряжении было не больше четырех Мафии хотя бы по именам без должностей известных.

  — Сегодня вы не склонны ни на еду, ни на разговоры.

   От твоего голоса уши его зарделись румянцем, а щеки, наоборот, потеряли цвет, окрашиваясь фиолетоватыми и синими оттенками; чаша была пуста.

  — Скорее, я склоняюсь к тому, чтобы показать тебе кое-что необычное.

   Ты вопросительно подняла бровь, откладывая в сторону измазанную десертную вилку, задевая основание позвякивающего от движений бокала; в миловидно-измученной улыбке его не было ничего святого и праведного, что всеми силами мужчина внушал тебе при второй лишь личной встречи. Без сомнений, в тебе оставалась капля самоуважения и поддаваться ему так быстро ты не желала; но и растягивать операцию на годы, когда Огай представил четкие указания и даже названия определенных наиболее важных документов, ты точно так же не желала, подбирая достойный внимания цвет тонкого нижнего белья. Федор, как бы дозволительно, поманил тебя рукою, уходя в полураспахнутые двери ярко освещенного прохода, обитого красным дубом; со скрипом вошла ты внутрь, теряясь среди блестящего золота и низко свисающих стеклянных люстр, колыщушихся не от ветра, а от чьих-то развеселенных толчков указательными пальцами обеих рук. Достоевский, следуя привычке, ничего не объяснял, лишь изредка оборачиваясь и показывая тебе лицо с остатком черной челки, контрастирующей с полностью белой шубой; ты прошагивала, следуя густому запаху благовоний, вина и морозной свежести, невозможной родиться в условиях ранних заморозков. Федор, существуя вне времени и пространства, становясь для тебя маяком среди жил здания, какого не было ни на одной планировке, уходил все дальше, а ты начинала переходить на нервный бег; спиною чувствовались не дыхание, не шепот, не человеческая природа, но присутствие потаенного, неподходящего месту объекта, вырвавшегося из чужой абстрактной картины; жилы разливались протоками множества ходов, и уже на третьем повороте ты забыла, в какой именно коридор до того вошла, окруженная зеркалами, бриллиантами и пеплом сигарет. Хотелось резко развернуться и рвануть назад — сила не дала этого сделать, держа твою голову прямо, а глаза — на таинственном мужчине, чья шуба мелькала за очередным бессмысленным поворотом; появилось веление открыть хотя бы первую попавшуюся дверь, ворваться внутрь, выяснить, куда тебя ведут — но ни на одной из них не было снаружи ручки.

  Достоевский остановился; бродившая часами, ты остановилась на расстояние пятнадцати выстроенных в ряд человек, измученно выпрямляя натруженные ноги. Он внезапно наклонился, открывая дверь, соединявшую уходящую в пол часть стены и сам пол: туда же, вниз, спускалась мало освещенная лестница, не предвещающая отключившемуся разуму ничего хорошо. Федор обернулся, показывая кошачие глаза, отбивавшие в свете темными бесцельными пятнами; пока его голова исчезала ступенька за ступенькой, присутствие подталкивало тебя в спину без твоей на то воли, будто огромные медвежьи лапы переставляли твои разнывшиеся икры, подводя к месту, из которого уже не было выхода. Ты вступила в сырость, полутьму, отзвуки бьющейся в стенах воды; при проходе в очередную дверь, за спиной хлопнул мир роскоши, выступавший порталом с сыростью подземных стен.

— Федор, это не смешно! — полушептала ты, оглядываясь по сторонам и видя перед собой только местами бетонные, местами земляные отрезки когда-то работающей шахты; от запахов нос морщился, а губы поджимались в отвращении, и к горлу подкатывала рвота из всего того, что ты съела за последние несколько часов, казавшиеся сейчас раем на земле. Подумалось, что лучше бы ты болтала за одним столом с мышью, чем шепталась среди вод с крысами. — Вы совсем не знаете, чего хотят девушки! — Твой шепот переходил в состояние полуобморочного крика, и обилие влияний на сенсорные и обонятельные функции дало о себе знать в приступе внезапного бессилия; казалось, что тебя навсегда заперли в полусырых подвалах, прознавши о принадлежности к организации, и от этого предположения сводило немилосердно и так слабые ноги, от безысходности вытекали глаза.

   Когда поверхность полностью сменилась бетоном, за полуоткрытой дверью, остановившейся на вытянутой цепи, показался слабый огонек, застывший в камине; ты тут же пошла на него, преодолевая головокружение, но оплеухой прошлась по затылку влетевшая в него железка непонятно чего с оплетенной на ней ниточкой из колючей проволки. Подбирая остатки разума, ты протерла затылок, собирая сгустки выступившей крови и кусков, как ты надеялась, не мозга; кратко обернувшись, увидела ты смешные в другой ситуации загнутые к верху сапоги и уширочавшиеся к низу толстые штаны.

— Поможет мне великая Мать, придет на землю справедливость, не станется мне горько...

  — Не пытайся! — засмеялся высоко голос присутствия, оттаптывая сапогами по беспокойному бетону; теперь железка попала точечно в глаз, протыкая несколько капиляров; стискивая зубы и проявляя мафиозную выдержку, ты прикрылась ладонью, из остального глаза показывая раздражающие преступников слезы слепого отчаяния. — Думаю, Федор мог бы в тебя влюбиться... Если бы он не был Федором, а ты подосланным мясом!

   Закрутилась в резвом приступе чужая голова, склонившаяся ровно на уровень твоего зрения аж целым подбородком: перед тобою показались пухлые губы и заостренные черты выдававшейся вперед челюсти, делавшей фигуру еще грознее, чем она могла бы быть. Сразу определился так и возраст, и настроение, и причина нападения: и все молниеносно пронесшиеся в голове сводки тебя не удовлетворили. Припадая на колени, но все еще прямо стоя на ногах, ты пониже склонила голову, за копною распустившихся волос скрывая главное оружие человека — слово:

— Да возздастся ж ему по заслугам, что опорочил он мое имя, и прибудет со мною та сила, что дала мне ты в том нежном порыве, и не скроется он от того сладкого взора, что дарю ему с каждой секундой, себя ненавидя...

   Теперь затылок поцеловал верх елочного дерева, раскалывающего волоски на секущуюся елку, которую ты так долго убирала у личного парикмахера; теперь выдержки и не было, и зашлась ты в хриплом крике, по-настоящему испуганно закрывая голову руками в попытке защитить остатки ясного ума и последних признаков жизни. Мужчина, издевательски легко прокручиваясь на месте без малейших признаков тошноты, проскакал к тебе, рвано вздыхающей от невыносимой боли разрыва скальпа и ближайших на горле артерий, не столь важных, чтобы ты умерла, но болящих также, как все включенные в тело вены; мужчина, допрыгав, слегка склонился к тебе, обзор закрывая коленями, и потыкал во впавшую за секунду щеку, с тихим мыканьем рассматривая принесенный Федором экземпляр.

   Ты нашла смелость поднять затянутые пеленой помутнения глаза и встретилась с таким невероятно чистым взглядом, какого, казалось, никогда не видела ни у людей, ни у Богов; обе его яркие, полупрозрачные радужки смотрели на тебя с незапятнанным интересом, выявляя отмеченнные в голове при чтении досье пункты. Но случилось то, чего ты боялась больше всего — внезапно жалостливо опустившиеся белесые брови, означавшие пропажу всех человеческих чувств.

   Откинутая силой удара о колено, с перебитым носом и не чувствовавшими соленых слез лопнувшими губами, ты начала задыхаться, вбирая в загрязненные легкие осевшие пыль, металлический песок и микрочастицы от проходивших тут недавно подошв высоких сапогов; мужчина, как милосердная мать, приподнял твое обессилевше тело, прижимая раскалывавшуюся на две половинки голову к своей широкой груди. В движении его безмолвных губ промелькнул отголосок страха: ведь если ты умрешь так быстро, то, во-первых, это будет совершенно скучно и не по уровню одному из представителей Мафии, а во-вторых, Федор точно его как-нибудь накажет, например, лишив удовольствия измываться до победного конца над пленными, исцарапавшими ногтями двери изнутри.

— Николай Гоголь! — воскликнул мужчина, когда к тебе вернулись слабый слух и почерненное зрение, и протянул руку, чтобы закрепить знакомство рукопожатием; правда, ему пришлось двигать твоей рукой за тебя. — Ты ворожительница, — без прелюдий обличал тебя Гоголь, поглаживая по голове расхлябанное тело, изнывающее от кровавых спазмов. Не смел он и пальцем трогать божий суд, но пошел против правил, сомкнул на горле фаланги, поиграл в рулетку, где он руководил выстрелами, зная последовательность пуль и расстановку сил; руки его становились все нежнее и уже проникали в волосяные луковицы, задевая основание каждой дрожащей. — Твой Босс надеялся заполучить себе в распоряжение Демона... Да только Ангелы всегда проигрывают битвы с настоящим злом, если за их спиной нет Бога. Никогда не замечал у Федора сердца!

   На последних крохах втягивал твою разум в чужое сознание установки «Люблю», из последних сил хваталась ты за иллюзорную победу над тупым изнеженным существом, не знавшим о людском милосердии — впрочем, не знала его и ты. На лоб назло упала капля из расколотой трубы, скатилась на разбитые губы и осталась под языком; Николай, не выдавая и признака того, что поддавался тебе, стащил окровавленную голову с колен и пристроился грудью к раскрытой для вмешательств спине.

— Подумай, нужен ли тебе дар, чтобы тебя заметили.

  Подумать ты не успела: первой мыслью проскользнуло «необходим», второй мыслью закралось сомнение, третьей мыслью был беспробудный сон.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

  Почему они были достойны? Почему они имели право? Почему ты всегда оставалась в стороне, наблюдая за потоком любви, который умело обходил тебя стороной и заливался в чужое сердце? Может, причиной служила твоя внешность — но ты часами разглядывала себя в зеркало, когтями проходясь по коже не в силах найти отличительный, слишком явный дефект, — или характер — но ты была подобна богу, услужлива, покорна, тестральна, играя, когда то требовалось, подстраиваясь под любого, смиряясь со всем, при том тая в душе бунт, и никто не отрекся бы от тебя, отдавая жизнь за возможность удостоиться взора. Тебе следовало убить любую конкуренцию, убрать с пути, обрести счастье, кроящееся в подчинении партнера и богоподобии твоей персоны: но конкуренции никогда не существовало, потому что только твое имя влито было в уста купидонов. В отчаянии тянулась ты за осклоками сердец, в неумолимом приступе искала родственную связь, в ярости срывалась на красавиц, уродуя их лица и выставляя голыми напоказ; но только способность даровала чувство, и никогда — твоя суть.

   Весь этот парад мыслей пронесся безвольно в твоей набухшей, опустившейся на подушки голове, полной ваты и перемотанной бинтами; от смены положения то тяжелевшая, то легчавшая, корка мозга казалась неполноценной, будто часть мозга нарочно вырезали, оставляя тебя беспомощным гнилым помидором на прилавке со здоровыми огурцами. Вынужденно последовав когда-то брошенному совету Огая о том, что в первую очередь при нападении следует проверить мелкую моторику и активность нервных окончаний, ты быстро позагибала пальцы, повыворачивала суставы, поводила фалангами перед глазами, покасалась носа, пощипалась и поударялась об коленные чашечки, с облегчением наблюдая, как тут же подпрыгивают икры; в тишине да тьме изображала ты из себя великого лекаря, затаившись в немом ожидании в углу некончавшейся кровати, раскинувшейся во все стороны, довольно мягкой и теплой для тех условий, в которые, как ты предполагала, ты по стечению чужих планов попала. Брали верх то ярость, то отчание, то вера в спасение: не милым было заточение, но ужаснее казались потерянные доходы, отсутствие подарков и пропажа сигарет, чему — всему этому и нескольким неприличным пунктам — ты предпочла бы либо быструю, либо мучительную, что стояла на втором плане, смерть; на миг в голове пронеслась мысль без пыток и допросов выдать всю информацию о планах организации и побыстрее через этот способ выбраться, чтобы организовать себе прекрасную жизнь на каком-нибудь европейском острове — но оставались в тебе и остатки чести, и понимание, что даже честное признание не гарантировало возможности уже через день оказаться в окружении безъязычных слуг с подносом сладостей в отбитых руках. От безвыходности ты отбивала ногтями ритм по ободранной коленке и, когда сердце сокращалось от шороха в стенах, помигивала нижними веками, растягивая в страхе стертые распухшие губы с остатками кровяных невкусных комочков.

  Щеклнул выключатель, озарилось лицо неприятеля, предстал перед тобой тот массивный нелюдь, которого ты теперь ненавидела больше, чем тупого, бесхребетного, немого, недалекого, строящего из себя невесть кого, выводящего на ярость Достоевского.

  — Выглядешь ужасно!

   Ты неудовлетворенно скривилась, поднимая кончики бровей с наращенными на них волосками цвета чуть светлее, чем натуральные волосы; кончик носа утонул в образовавшихся заломах лица, показывая Гоголю то лицо, какое он чаще всего видел у девушек после внезапного сеанса терапии фокусов; и он с радостью бы повторил привычный сценарий, оставив твой труп в канавке, да только Достоевский не дал на то приказа, оставив в распоряжении Николая маленький арсенал из психологического насилия и небольшого физического урона: прекрасно понимая, что рамки Гоголя, называемые «допустимый урон», включали в себя урон совершенно не допустимый вплоть до летального исхода, Федор дозволил только дать слабую пощечину до покраснения лица и вырывание нескольких ногтей, если сопротивление твое будет велико. К сожалению Гоголя, он не видел с твоей стороны никакого сопротивления судьбе; не смиренной, но безразличной казалась ты к возможным пыткам. Для проверки приставил Николай пистолет к твоему виску, второй рукой в плаще потыкивая тебя в шею с огромным синяком зеленоватого цвета.

— Я же могу тебя пристрелить?

   «Зачем спрашивать после того, как уже ствол достал, идиот..?»

— Конечно. Только где моя сумка?

   Николай задумчиво приставил указательный палец к кромке пухлых, симпатичных и искусанных губ, закидывая в размышлениях голову в направлении правого острого плеча с округлым силуэтом плаща.

— Дост-кун все изворотил, все! А сигаретки я съел.

   Ты на секунду показала зубы и тут же вернула лицу выражение непоколебимого стоицизма; ломка была худшим исходом в сложившейся ситуации, и оба демона-падальщика прекрасно знали о том, как человек страдает от социальной изоляции и лишения его привычных, въевшихся под кожу благ общественных и моральных. От очередного постукивания пистолетом по виску ты прикрыла глаза, специально складывая руки крестом на груди, уже готовая к могиле; Николай, посмеиваясь, перенаправил пулю и без предупреждения выстрелил рядом с ногой, оставляя в шелковой ткани дырявый догорающий прострел с выкриком «Промахнулся!» «Нарочно играется... Господи, где все эти покровители, когда я уже в могиле?!»

  — Я думал, Федор приведет более интересный экземпляр... — философствовал Николай, как ребенок потягивая переключатель настольной лампы и погружая мир то во свет, то во тьму, то приближаясь, то отдаляясь, будто хотел, чтобы ты отгадывала, в каком месте он окажется при следущей вспышке света. — А не обычную ша...

— Слушай ты! Имей уважение!

   Николай, не собиравшийся докачивать фраз, захлебнулся истерическим смехом от факта, что он, великий шут всех времен, должен проявлять уважение, да даже знать такое понятие... Ладно, игра в рулетку ему не светила из-за импульсивного желания Федора оставить тебя в живых, потому Гоголь готов был на несколько дней стать услужливым псом в новой постановке, которую прозвал «опасные любовники», дабы сохранить свое приближенное положение к Достоевскому. Признаваясь самому себе, он имел к тебе и личный интерес: все таки, выписывание любовных и одновременно сумасшедших посланий влияли на то, что вскоре у него зародилась капля постепенно утихающего интереса к той, ради кого он стирал в труху свои бедные пальцы и ради кого придумывал все более изощренные неологизмы.

— О, я так раскаиваюсь перед своей госпожой... — бормотал Гоголь на выдохе, развешивая поклоны и касаясь руками земли в практически идеальном сложении костей; ты пыталась дергаться наперевес еле поднимающимся рукам и ногам, невидимой силой прикованным к простыням. Гоголь, с несколько минут понаблюдав за жалкими попытками, начал приближаться к твоему ложе, отчего ты истерически метнулась в первый и последний раз, сильнее забиваясь в спинку каркаса; прогнувшийся под весом его коленки матрас выводил тебя в состояние паническое. Внезапно мужчина остановился, щелкнул пальцем, и перед твоим носом ровно пролетел поднос, полный непривлекающей еды с, как ты предположила, высоким содержанием полезных элементов, какие тебе отродясь нужны не были. Улыбаясь, Николай обратным ходом прополз к лампе у входной двери, чей свет долетал до тебя рвано. — Федор скоро придет, а пока поиграйся с едой, — бросил он напоследок, как принесенной в дом впервые собаке, и, не прокручивая ключа, открыл препятствие между тобой и темными подземными коридорами, скрываясь в мрачной сырости. Назло отвернувшись и сдержав рвоту, ты с силой уложила голову на обивку, тяжело вздыхая от забитого горькой жидкостью горла.

  Гоголь наобещал немыслимого: Федор появился то ли через день, то ли через несколько, то ли через неделю в силу забитого разработками расписания; за это время, покорившись необузданному голоду, ты по кусочку отсоединяла крупицы каши, смешанной с консервным жидким мясом, и закидывала понемногу в рот с интуитивным интервалом в час, чтобы голод отступал как можно чаще, хотя все равно он не исчезал бесследно и попеременно пересиливал здравую мысль о возможном отравлении или присутствии примеси опасных препаратов, которые всегда подавались, как предметы для борьбы с бессоницей. Не по собственной воли видевшая половину из самых известных и пробовавшая их на язык, ты из раза в раз настороженно погружала первый кусочек, тщательно прожевывая и при первом самовнушении о горькости или солености сплевывая; но когда рот лишался последней слюны, приходилось и пережеванные части прожевывать еще раз, борясь с застоявшимся на них запахом человеческих ферментов.

  Достоевский вошел без прелюдий, так же тихо и размеренно, как ходил всегда что в окружении подчиненных, что среди высокопоставленных людей, к каким не питал даже слабого чувства, оттенка эмоции; так и к твоей ситуации, им же созданной, в нем не возбуждалось жалости, сомнения или желания отпустить без суда: правда, единственным нерешенным аспектом оставалась твоя дальнейшая судьба после того, как Федор, прекрасно о том зная, выведает все необходимые сведения даже без особых усилий. Ты, все еще не снимавшая мешающих волнистых линий платья, но уже содравшая с себя ногтями часть впитавшегося в кожу макияжа, только приподнялась на руках, чтобы не выглядеть совсем забитой одиночеством и постоянным запахом гнили, дающим в нос; от бедной каши остались только мелкие комочки, которые ты из часа в час рассасывала на языке. Оторвавши от рабочего стола стул, Достоевский, поджимая под низ плащ, облокотился на спинку в слегка согнутой осанке, перегибая руки через сложенные вместе колени; ранты сапог жестко отскакивали друг от друга в бьющем ритме, в разбухшую голову твою отбивая метром. Федор издевательски жалостливо скосил поросшие к векам брови, искренне восхищаясь тем, как стойко переносила ты положение мученицы за свою жизнь распутницы.

— Как тебе наш прием?

   Твои обледеневшие руки и стопы, которые прятались под перьевым одеялом, не свидетельствовали о радости пребывания; при этом Федор, как слепой странник, не обращал внимания на известные ему детали, желая насладиться только видом твоего страдальческого лица.

— Прекрасен, господин Демон.

— Попрошу, я вовсе не Демон. Я ваш спаситель и ваш судья...

   Не знакомая ни с христианством, ни с больными фантазиями Федора об утопии, ты выдала единственно верное, что пришло на ум:

— Если в твоем понимании спасение есть мучительная смерть, сомневаюсь, что у тебя много последователей.

  — А много ли последователей у Ангела любви?

   И это прозвище, и возведенный в честь твою культ ты не любила, считая оба этих аспекта своей недолгой жизни детским баловством и фантазиями недоразвитых умов, полностью занесенных пыльной похотью; но, при виде Достоевского, следовало только глупо улыбаться, делая вид, что полностью властвуешь ты ситуацией и, кажется, лично отвественна за все, на что способны разумы недолюбленных, оскорбленных, но жестоких.

— Не вижу в них смысла.

   Достоевский задумчиво хмыкнул, немного выпрямляясь и складывая в замок вытунытые худощавые руки с ярким проступом локтевых малоподвижных суставов. Тебя, вновь загнанную в угол, как раздражающую домовую крысу, напрягала только долгая его прелюдия к основному действию, которая, как ты знала, свершится совсем скоро; и, несмотря на минутную преданность после первого пробуждения, сейчас ты готова была выдать все, что только знала об организации — а знание, что знаешь ты не много, давало надежду, что за твоей бесполезностью тебя выкинут на обочину дороги где-нибудь в лесополосе на подходе к Йокогаме: а там ты «уж как нибудь сама». Но долгое молчание Достоевского и впринципе его не исчезающая фигура это возвышенное чувство постепенно разрушало, вынуждая тебя оглядываться по сторонам в поисках Гоголя: ободранная голова еще пульсировала, окрававленные колтуны на затылке ты так и не смогла распутать, а губы еле как зажили самостоятельно с небольшим шрамом и не были готовы к новым потрясениям.

— Я должна рассказать или что?

  Остатки логической мысли кричали, что Федор намеренно создает то психологическое давление, в котором ты сама все расскажешь — но тебе так хотелось домой. «Плевать на Чую, Мори, Кое...хотя на нее не так сильно...но боже, как же я хочу домой»; и дом представлялся тебе самыми разными зданиями, аппартаментами, домами: но согласна бы ты была уже поехать на окраину в ободранную комнатушку на дырявый матрас, лишь бы не видеть перед собою это бледное лицо, а потом улыбающееся лицо, а потом еще какое-нибудь лицо, а потом в зеркало вдруг заметить очертания своего, уже никого не интересующего. На четвертый день тебе перестало от ломки выворачивать кости, на пятый день перестало ныть внутренне «я», на шестой день высохли истерические слезы, на, кажется, двадцать восьмой, ты оставила ногу в цепи и больше не тревожила запотевшее, с начинающейся пролежой место; только мысль о том, чтобы считать дни, казалась единственной спасительной, но в пространстве не было ни дня, ни ночи.

— Рассказать про то, в скольких постелях ты пробыла не по собственной воле? Рассказать, как ты унижалась перед Огаем за то, чтобы он добавил тебе тысячу йен к зарплате, потому что тебе не хватало на алкоголь? Рассказать, что твою персону, которую ты выставляешь значимой, даже не зовут за общий стол?

  Ты улыбнулась, искренне и широко, показывая рассыпающиеся от долгих попыток отгрызть спинку кровати зубы.

— Мне от этого не грустно.

  — Мне и не нужно взывать к твоей грусти. Достаточно обозначить, что твое присутствие здесь не имеет для меня ценности, как и ты сама.

— Тогда зачем?

  Федор пожал плечами, будто не зная ответа: но лезть в его танцующую душу ты не желала, потому как не нашла бы там ничего применимого к новой реальности.

— Экземпляр в мою коллекцию.

  — О, ты пытаешься говорить, как в дешевой драме! Придумал бы что-нибудь поинтереснее.

   Достоевский, выглядя блаженно, сделал в голове интересное подмечание, не спуская с тонкого рта растянутых темных уголков; за неплотной дверью, до того создававшей в твоей комнате законсервированную тишину, будто пулей пронесся магнитофон с классической музыкой, где каждый скрипач один над другим в экстазе надрывался. Оглушенная вмешательством звука, ты ласково промассировала нежные уши, не касаясь пальцами перепонок, пока Федор продолжал держать речь:

— Я собираюсь удивлять тебя изо дня в день, фальшивый ангел, но сегодня от тебя требуется только произвести все те процедуры, которые входили в твою бесцельную рутину.—  Федор, вызывая скрипы и надрывы, уже вот-вот хотел развернуться, но, делая лицо удивленное, заглянул во внутренний карман летней шинели, вытягивая оттуда волшебную палочку, вид которой ты уже успела позабывать за время душевной истомы. Прерывая поглаживанте засохших волос, ты практически порвала металлическую цепь, принюхиваясь к слабому запаху запечатанного табака; сжалившийся Достоевский в мгновение ока расстегнул замок, отрывающий тебя от ванной.

— А зажигалка? — остановила ты его у выхода, когда первый воодушевленный полет прошел; тот кинул «найди» и нагло запер дверь перед твоим носом. Подумавши, ты изворотилась и немного приоткрутила кончик, высыпая несколько крошек табака на истекающий язык.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

   Входная группа поразила красотой ажуров; гостиная пленила абажурами; кабинет заманил фуршетами. В тишине да полутьме сорвала ты с композиции фруктовой маленькую вишенку, с упоением пробуя первый за всю жизнь столь сладкий, пленительный сок: и на языке взорвались тысячи фейерверков всех цветов и оттенков ангельского пения измученного, выпитого демонами и чертами-шутами. Белая миниатюрная чашка привлекла внимание зоркого глаза ценительницы: и по горлу пробежала неведомая теплота вперемешку с горечью, какие были первыми в жизни поглощенными терпкими нотами. За широким пурпурным диваном нашла свое пристанище статуя нерожденного ангелочка: и глядела ты в его слепые глаза, и глядела, не находя параллели. Он ни за чем не гнался — он успел пожить, пока ты бесцельно существовала.

— Ранка зажила! — разочарованно вздохнул Николай, из воздуха хватаясь за твой полуразодранный скальп с остатками въедливых луковиц, вырывавшихся только вместе с кожей. — Без нее ты уродливее.

  Зубы ощетинились, оскал проявился — но сдвинувшиеся челюсти больше кусаться не умели, да никогда и не хотели, только если на себя. Николай бомбочкой плюхнулся на диван, поднимая ноги под голову и закидываясь подушками; за заколоченным окном, выходящим в другую часть подземелий, прошаркали невесомые ступни, удавливаемые естественным чувством вины. Возник главный виновник волос цвета оникса; соучастник волос цвета запыленного жемчуга уже подтягивался, подпрыгивая от предвкушения при виде друга. Отчасти ты ему сочувствовала: как и Кое, он искал несуществующей привязанности. Но более занимала тебя мысль, почему ни одно чувство не было над ними сильно; а ты вдруг оказалась бесполезна.

— Сумочка здесь, мой дорогой друг!

   Тебя уже начинала раздражать постоянная театральность шута; но, одаренная хоть какой-то новой одеждой в виде невинного и не идущего тебе совсем белоснежного платья с несколькими засохшими вкраплениями мертвой невести, возмущаться ты не смела, даже если раздробленная голова начинала плакать. Когда занял Федор свое законное место, ты не сдвинулась со своего: в голове стало пусто, страшно и пустынно, с завываниями гуляющего ветра и утихающей бури.

— У тебя антракт? — спросил Достоевский, помнящий о задании, порученном Гоголю; но, как не удивительно, тот сделал все настолько молниеносно, что теперь мужчине оставалось приплясывать на месте и иногда носиться из угла в угол в попытках унять накатывающую скуку. Николай восторженно закивал, вскидывая руки в последнем акте; когда Федор потянулся за чашкой свежеприготовленного чая, ты с завистью смотрела на стоящую рядом с ним бутылку неначатого вина, привезенного Сигмой из Европы во время деловой поездки, и вся тревожность управляющего по поводу оставления Казино на долгое время под опеку правой руки передалась в поблескивающий под светом лампад алкоголь.

— Зачем я... — Достоевский сделал предупредительный жест облезлой руки, призывая к тишине; после первого наполняющего желудок глотка он руку опустил, дозволяя тебе разговаривать, и от такого скотского с тобою, богемой, отношения, внутри зарождался прогрызающий кожу комок недовольства, — ...вам здесь нужна?

— Дост-куну скучно, — выдал как на духу Николай, нисколько не стесняясь того, что ему редко удавалось держать язык за зубами в окружении людей, наиболее ему близких, которых можно было пересчитать по указательному и среднему пальцу: Достоевский и он сам, изнеможденный самобичеванием. Кажется, в непроницаемом лице Дост-куна проскользнула некоторая обида за то, что ему не удалось сыграть в долгую, изводя тебя молчанием и вопросами, никому не адрессованными; но ничто не могло сбить с него стоицизма, потому Федор лишь туманно пожал плечами, не подтверждая и не отрицая вывода о скуке.

— Нашел бы себе кого-то поинтереснее. Мои функции... довольно ограниченны, — указывала ты на свою бесполезность, не имея ввиду ничего конкретного, но ясно давая понять, что в тебе нет ни капли удовольствия от сложившейся ситуации; тонкие губы изогнулись в напрягающей улыбке и дали некоторую надежду, что тебя если не отпустят, то хотя бы оставят со всеми конечностями:

— Ты хотела любви, и я исполню твое желание.

— За какие заслуги?

— Любовь не нужно заслуживать. — В лице Федора проскользнул отголосок внезапно проснувшейся боли, которую он, по истечении веков, давно захоронил на глубине сердца; ты, подтягивая под себя разутые ноги и прикрываясь оборками белоснежного ангельского платья, насмешливо подняла бровь: только наивные полагать смели, что любовь беспричина. — Она живет во всем.

  Николай, кажется, нервно свел глаз, выпячивая ресницы; Достоевский, от воспоминания поджав и так сухие, сливающиеся с кожей губы, вернулся к дружескому чаепитию.

— В отличие от нас, — продолжал он, — ты обычная грешница с присущими тебе потребностями и желаниями. А я давно возложил на себя роль того, кто помогает таким как ты найти покой.

— Мне спасибо сказать?

— Если не затруднит.

  Ты подобралась, вбирая в томящуюсь от ломки грудь последнюю смелость, оставшуюся перед лицом тех, кто никак не хотел следовать твоей купидонской воле.

— Пошел ты на...

   Гоголь вскрикнул, поддергивая тебя за ставшие жидкими волосы, покрикивая и бранясь: «Какое неуважение! Какое неуважение!»; не обративший на то внимания Федор скрежетал искусанными ногтями по керамике, выводя по краю заморские буквы.

   Огай переворачивал все с ног на голову, лично обшедши под предлогом деловой встречи твоих наиболее частных любовников, у которых таинственным образом пропадали важнейшие документы; но ни там, ни в личных домах твоего следа и не было, а те вещи, которые ты точно утащила бы с собой при побеге, попытавшись ими расплачиваться, спокойно дремали за стеклянными дверцами гардероба. Только одного человека Мори никак не мог бы проверить: и Кое, с раздражением ударив зонтом одну из девушек-шестерок, сплетничавших о твоем побеге, с бнзнадежностью покачала шелковой головой, когда все нити сплелись на одной невысокой фигуре. И Достоевский, прекрасно зная о поисках, с чувством победы наблюдал, как мелькало твое ангельское платье среди высоких коллон Казино, пряталось за сырыми стенами подвалов, путалось в кустах подземной оранжереи, проносилось по узким коридорам загородных деревянных хижин, пока Федор владел ситуацией и решал, когда же отпустить птицу на волю: все равно от тебя, кроме попыток укусить его да заговорить шепотками, не было ни пользы, ни угрозы: показав тем самым, что только он ведет эту игру. Большую часть времени с тобой возился Гоголь, по правде, напрягая больше остального, отлынивая от работы и в твоей компании находя хотя бы немного честное оправдание, что он совершенно забыл о времени, ухаживая за плененным сотрудником Мафии.

— И как же такой павлин угодил в такую серьезную организацию глупцов? — задавался Николай вопросом, расчесывая спутавшиеся во время сна волосы, которые без ухода начинали заходиться лесенкой; чувствуя, как он чуть ли не с корнями вырывает тебе выжившие волосы, ты громко вздыхала сквозь зубы с оттягивавшимися за уши кромками вытекавших в радужку зрачков.

— Заговорила Босса. Там хорошо платят, — отвечала ты, между словами оттягиваемая назад огромными усилиями мужчины привести тебя в мало мальски божеский вид; только что постиранное платье, пахнущее порошком, шуршало о пуговицы на его широкой груди.

— От тебя другого и не ожидалось.

   Он туго перетянул резинкой, даже не шелковой, к каким ты привыкла, копну потускневших волос, и ты начала разминать челюсти, чтобы немного снизить давление на голову. В ушах отбивало ритмом застоявшейся крови от малоподвижного тела: большую часть твоих дней занимало ожидание с постепенно угасающей надеждой на спасение такого бриллианта, курение, к сожалению, не элитных сигарет, попытки забыться в алкоголе и потребление не высококачественной пищи, в которой содержание соли стремилось к ровному нулю. Со временем даже компания Гоголя перестала быть такой противной: понемногу окрепнувшая и вернувшаяся себе образ жизни, хоть немного похожий на привычный, ты изо дня в день прибегала к способности, незаметно и в малых дозах, лишь бы вызвать в шуте благосклонность к твоей фигуре; но на Достоевского из раза в раз это не действовало, даже если ты применяла самые сильные слова, и приходилось с тем смиряться, с упоением наблюдая, как он вновь уходит по неотложным делам. Пока Николай еще занимал твою комнату, перебирая безделушки с ненастоящими камнями, ты быстро сложила в молитве руки, сгоняя реки в его сердцевину.

— Николай? — позвала ты спустя несколько минут, повернутая к нему спиною, чтобы проверить действенность вновь обретеннлй силы: он стоял в углу, рядом с бархатной шкатулкой, растягиваясь в глупой влюбленной улыбке и не моргая пялясь тебе в затылок. Ты нервно хихикнула, протягивая к нему руку в ожидании ключа от тяжелой для ослабшего тела, и так не славившегося физической подготовкой, двери; со временем ты научилась подбирать нужные слова, чтобы не возбудить в Гоголе совсем ненужный экстаз одержимости или желание поиграть с тобой в любовные игры — а со временем он и перестал доставать пистолет, разработанный Сигмой для того, чтобы на время лишать эсперов возможности применить способность. Гоголь без вопросов отдал тебе ключи, воодушевленно подпрыгивая на месте в ожидании твоих полюбовных предложений вашего «свидания», на которое ты при сохранении воли не пошла бы и под угрозой смерти.

  Путь был недолгий, всего несколько лестничных пролетов глубже, несколько поворотов направо, немного сворачиваний налево; к сожалению, в гоголевской связке так и не нашлись ключи хотя бы от одной двери, расположенной на, как ты предполагала, последнем этаже, в котором туннели соединялись с лесной местностью или выводили в главное здание, под которым простиралась витиеватая система; несколько выходов на улицу раз в месяц под присмотром хищных птиц не могли полноценно радовать душу. Оглядываясь, ты ловила только обезумевшое, почти полоумное выражение мужского лица, искаженного проклятьем самого сильного на свете чувства: и, не существуй Достоевского, ты бы смеха ради все чаще и чаще погружала бы Николая в шизоидное состояние, прекрасно зная, что происходит с теми, кто переполняется любовью и одержимостью голыми грудями.

   Оранжерея сохраняла прежний вид, ничем не отличный от предыдущих твоих посещений; и, как и всегда, заняла ты место у центральной выемки, где за стеклом прорывалось большое вековое дерево, непонятно какими удобрениями прижившееся под землей после пересадки из какого-нибудь заповедника. Освещенная синими и фиолетовыми огнями, ты переменилась с ноги на ногу, разгоняя застойную кровь; Гоголь, на удивление тихий, но пока что не пытавшийся тебя убить, вкопался за спиною, кажется, даже не двигаясь.

— Николай, ты бы хоть фокус показал... — разорвала ты тишину, напряженная тем, как сильно его поведение отличалось от привычного тебе: но Николай, столь тобою любимый в последние несколько недель, не проронил и единого слабого слова, какое означало бы то, что в голове его сохранился разум после всех тех разов, когда в полной силе могла ты контролировать его слабовлюбленные маниакальные повадки. — Николай?

   Сглотнув, ты резко, чтобы огорошить, обернулась всем телом, сталкиваясь с напряженным, перевозбужденным мужчиной, чья нервная система выдавала кульбиты борьбы за независимость; но в нем не было теперь и слабой ниточки между истинной личностью и тем, что ты навязала, дабы подольше почувствовать себя свободной. Гоголь медленно наклонялся, практически сразу схватив тебя за нижнюю челюсть и не отпуская, сильно давя на сточившиеся зубы; губы его приоткрылись, а вторая рука держала за талию, практически с хрустом сталкивая голову с непрочным стекло оранжереи. Ты вопросительно хихикнула, уже несколько раз сталкивавшаяся с подобными ситуациями: теперь в глазах шута было только животное чувство первобытного обладания и понимание твоей овечьей принадлежности.

—Николай.

Спокойный, равномерно слабый в каждой ноте голос человека, обладающего большим эмоциональным воздействием, достал неудавшегося любовника со дна похотливого безумия; тот нарочно бросил тебя посильнее, силой удара выталкивая из легких капельки крови и густой слюны. Гоголь, впервые показав тебе раздраженное выражение, молча прыгнул в плащ и исчез в потемках гнилостных труб; Достоевский услужливо протянул тебе руку, вынуждая принять его помощь, чтобы встать на негнущиеся ноги.

— И почему-то я не удивлен.

  — А я тут причем? Он сам...

— Но не без твоей помощи.

  Усталый взгляд многовекового существа принял во внимание раскатистые кусты, окружавшие древнее, как и он сам, дерево: может быть, оно напоминало ему о доме, может быть, служило доказательством, что сам он будет таким же вечным третьим лицом, как потухшие надрывные ветки. Ты раздраженно поморщила нос и оттерла от поднявшейся пыли ажурки, потряхивая ушибленную поясницу и задетые изящные лопатки, некогда полные живости и подвижности, потерянной за промежуток истекшего времени, проведенного то за кроватью, то за обеденным столом.

— Признаюсь, и я успел попасться на твои чары. Но, видимо, оказался стойче его, и не успел поддаться чувству.

— Такой бесчувственный мудак, как ты, не способен понять любви.

   Федор хмыкнул, ты по-лошадиному фыркнула, намеренно стоя к нему выпрямленной грудью и показывая все эмоциональные тона на отенненом белым карандашом лице.

— Ты считаешь это любовью?

— Вполне. Люди все равно не способны на что-то большое, чем примитивные желания, а все эти сказки про самопожертвование и безвозмездность достаются тем, кто...

  Закончился воздух, сперло грудь, пошли рябью некогда счастливые глаза, поджался покрытый пятнышками от стресса подбородок в миллион складок, свелись брови к точке третьего всевидящего глаза.

— Кто что?

— Ты специально выводишь меня на откровения, чтобы потом самоутвердиться, какой же ты... Всесильный, непоколебимый, стоящий над всеми и дальше и дальше и дальше.

— Ты сама сказала мне комплименты.

  — Это твои собственные утверждения, а не комплименты.

  — Ты всегда решаешь за других людей, что они думают. — Накренилась в бок его сероватая шапка, вырвались на волю черные пряди, вытянулась струной аристократичная спина и тонкая, почти женская гладкая шея; со всеми своими внешними проявлениями он все равно залез тебе в душу, точно угадав — не узнав, а угадав, как утверждала ты себе — твои настроения.

— Я не вдаюсь в психологию и тебе не советую. — Федор кратко засмеялся от того, как ты мгновенно сделалась больше, раздавая ему советы о всем том, что он узнал на горьком опыте жизни когда-то... Когда-то, когда он уже не помнил. — Если я всегда решала, то решаю сейчас и буду решать. А что у них в головах, мне безразлично.

  — Потому что у тебя есть только ты сама, и никто, бесспорно, не поймет твоего внутреннего одиночества. — Ты раздраженно выдохнула и, не желая продолжать бессмысленную беседу, в которой лидирующая позиция была очевидна, нарочно толкнула Достоевского в плечо, сталкиваясь с ним в огромном открытом пространстве и удаляясь дальше в оранжерею, зная, что ключи есть только у него — но пусть Демон запрет тебя, ты никогда не станешь ни с кем соглашаться или что-то додумывать о своей голове, пустой и поверхностной, с которой было легче жить в постоянном забвении, чем погружаться вглубь; ты была довольна быть функцией, прислугой, спутницей, любовницей, но не глубоким человеком. — И я еще не вдавался в психологию, Ангел! — причудливо громко сказал Федор, чтобы каждое его слово долетело до твоего вмиг осипшего горла.

   Гоголь первые пару дней вообще не появлялся на горизонте, оставив тебя в одиночестве; получив доступ к замку на своей двери, ты коротала время за прогулками туда-сюда, сталкиваясь с приевшимися стенами и обшарпанными дверьми, находя утешение в том, чтобы изредка приходить в кабинет Федора, конечно же, после тихого дозволения, и смотреть, как он работает. Мужчина оставлял открытыми камеры, направленные на улицы Йокогамы и в частности на территорию, прилегающую к главному офису мафии: на твоих ненавистных коллег, глупых шестерок и единственную подругу, которую ты до сих пор таковою не признала, все же со скрипом сердца наблюдая, что и к Кеке она более не может проявлять такую же теплоту, как раньше. Федор, остающийся непроницаемым наблюдателем, чем-то выше не только эспера, но и человека по своей сути, не поддававшегося на различного рода манипуляции и заговоры, специально оставлял документацию и личные заметки открытыми твоему взору как в бумажном, так и в цифровом виде; ты вылавливала краями глаз смешение английского, русского, кривого японского, цифр и лично им выведенных шифров, до символики которых нужно было только догадываться и догадываться, окончательно значение выводя на волю случая. В молчаливые часы дней: даже на мониторах Федор преднамеренно закрывал дату и время, чтобы даже эта маленькая крупица информации о внешнем мире не долетела до твоих скукоживающихся от контраста света и тьмы глаз: мимо летающей поступью проскакивал Николай, которого всегда выловить можно было по позвякиванию колокольчиков и скрежету заостренных носиков клоунских нелакированных туфлей — но он никогда не заходил, не то опасаясь Достоевского, не то ненавидя тебя, на секунду поколебавшую его понимание свободы.

   К сожалению, в Федоре не существовало место «поблажке»: в нем не осталось ни сострадания, ни понимания, ни привязанностей, а все, что извергалось изо рта с вычурными придыханиями, было тем, что ты в тайне грез мечтала услышать, но о чем боялась подумать; и, не признавая себе, рада была слышать то, что так задевало никогда не рождавшиеся и не подрастающие глубокие идеи о том, что может в тебе быть за помятой оберткой.

  Кажется, Достоевскому стало совсем скучно: он решил провести утро — конечно, по твоему сбитому режиму — в наблюдении за тем, как ты вяло пытаешься вернуть себе переделанную женственность, распространенную в обществе как эталон. При первом же скрипе хлипкой двери ты остановила расческу в спутанных корнях, через зеркало с остатками разводов рассматривая его полуприкрытые глаза и опускающуюся за спиной фигуру; раздраженно поджав губы, ты вернулась к клочкам еще не выпавших луковиц.

— Если ты вернешься без сведений, Огай точно тебя не похвалит.

— А я... — Твои уши услышали резкий хруст проросших кончиков, и ты поморщила нос в печали, что ни одного уходового средства, на самом деле не помогающих, в твоей маленькой ванной с холодной водой не оказалось. — Вернусь? Ты же сам говорил, что я пустышка, а значит, моего возвращения никто и не ждет.

   И вся та напусканная тревожность, увиденная тобою по камерам, сцены на которых легко можно было подстроить при помощи какой-нибудь невыдающейся способности, не пробуждали в тебе и капли участия, причастности, духа общности: все то нежное внимание обрушилось бы сразу после того, как ты вернулась. Росла уверенность, что Огай точно отметит успешное завершение миссии бокалом вина в окружении Кое и Чуи, откроет дорогие сыры, закусит лимитированными фруктами, да только тебя за стол никогда не позовут.

— Я не вижу смысла более держать тебя здесь. Я думал, что смогу...

  И он не докончил фразы, своим самым излюбленным способом обрывая себя на полуслове ради того, чтобы окружение додумывало, что же чувствовал неприступный и холодный Демон, никем не изведанный; максимально театрально ты закатила глаза, чтобы он уж точно заметил твою нетерпимость по отношению к нему. «Боже, ты либо дороговаривай, либо не говори вообще... Хотя второй вариант мне нравится больше». Спустя некоторый отрезок спокойствия, когда ты втоптала кончиками пальцев за неимением лучшего все присущие возрасту мимические морщины в разрыхленное лицо, Федор порылся в складках шинели, доставая оттуда документы: каждый из них был отмечен особой меткой, а несколько собирались по маленьким группкам, сутью своей имея общее дело. Ты обернулась, без приглашений протягивая руку и ощущая ладонью мягкость бумаг; быстро прошелестев всеми страницами, ты выловила из всех букв только несколько основных фраз, по масштабу своему не значащим ничего важного.

— И это все?

— Но этого достаточно, чтобы твое пребывание не показалось безрезультатным.

  Поджавши подбородок, ты тяжело выдохнула через сжатые ноздри и насилу кинула «спасибо», прекрасно зная, что Федор будет прокручивать это в голове из раза в раз и восхищаться тем, какой же он прекрасный властитель судеб: его скрываемая мания к величию была понятна той, кто повидала нарциссов, психопатов и богов. Ты финально подкрасила нижнюю губу, придавливающую край верхней заостренной, и принялась за заплетание расхлябанной косы с выбивающимися волосками, чтобы на темени создалось подобие голливудских кудрей.

— Надеюсь, уже сегодня ты выкинешь меня где-нибудь на обочине.

  Достоевский слишком развязно и по-девичьи хихикнул, чем заставил твое сердце на миг остановиться.

— Я не настолько жесток. И вполне себе эмпатичен.

— Что-то я в этом сомневаюсь. — Ты доканчивала переплеты, ненарочно перетягивая левую сторону сильнее правой. — Отправлял детей на смерть, подрывал здания, срывал наши планы, бегал от правосудия... Лучше бы уже сдался кому-нибудь.

— А ты представала перед судом своей совести?

  Ты кинула через зеркало быстрый взгляд на его полусклоненную голову и ниспадающую нестриженную челку, закрывающую половину размашистого лба; сузив губы в тонкую полосу и втянув щеки, чтобы не выдать чего-нибудь необдуманного, хмыкнула в неоднозначном ответе — Федор сам знал, что твоя совесть спит где-то глубоко-глубоко, накрытая драконьим крылом.

— По крайней мере, я делаю все не из воли, а из права так поступать. Я живу именно так, как и мечтала.

— Маленькие девочки редко мечтают о таком.

— Маленькие мальчики редко поступают так.

   Достоевский позволил выиграть тебе в маленькой партии, где силы были равнозначно и печально темны, как и их обладатели; но, несмотря на все свои грехи, Федор молил о том дне, когда кто-нибудь на подобие тебя погрузится в пучину неправильных решении более него, разделяя несправедливость. Но тебе некогда было думать о справедливости и правосудии — хотелось приобрести во владение еще одно поместье и выложить в нем золотом стены.

  — Возьми документы и иди на последний этаж. Как помню, именно туда ты выбегала с Николаем.

— Все-то ты знаешь, Демон, — проронилось с теплотою к тому, что наконец-то увидишь ты вживую белый свет и босыми стопами пройдешься по мокрой после дождя траве: человеческие радости никому не бывают чужды.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

— Безделушки для отвлечения внимания, — раздраженно грозился через зубы Чуя, просматривая документы после Огая; ты торжественно стояла во второй главе стола, переминаясь с каблука на каблук ногами, отученными от обуви. Внутри метались пожары: смел ли такой человек, как он, говорить о твоей бесполезности! Огай, видя твое недовольное выражение лица, некогда услащавшего его постель в безумном порыве случайной связи, смирил тебя движением хладной руки.

— Но она все равно отлично постаралась, пережив встречу с Демоном в его...логове.

  «Хотел сказать другое слово, да? Конечно же, никто не видит моей ценности, моей богемности, моей возвышенности! Я, женщина над всеми женщинами... Да пошел ты к черту. Федор был... нет».

— В честь такого прекрасного завершения задания я дам тебе несколько выходных. Иди, — поздравил тебя Мори, как будто выпроваживая из кабинета; Чуя отчаянно отбросил в сторону охраны бумаги, не находя в них и капли ценного материала; Кое, все время молчавшая, дала тебе понимание, что тебя здесь и не ждали, а Огай устраивал все невидимые поиски, кажется, чтобы однажды вновь сойтись с тобою в разгоряченной схватке.

  В ушах пульсировали кровь и водяные капли, разрывающие пространство маленького островка традиционного рая с каждой секундой, когда ты, падая то влево, то вправо, пыталась найти выход с территории Мафии; за руку тебя схватила чья-то женская теплая ладонь с накрашенными розовым ногтями. На встревоженном лице подруги оставалась все та же мягкая, вводящая в заблуждение улыбка, несмотря на то, что тебя унизили: а может, она это и унижением не воспринимала, заботясь только о себе.

— Не хочешь в чайный дом?

  Чайный дом, чайный дом, чайный дом... Ради чего?

— ...завтра. Я хочу спать.

— Точно?

  Мизинец дрогнул, когда в глазах ее заискрились слезинки. Да она издевается!

— Не делай вид, что беспокоишься за меня.

   Ты выдернула запястье, не обращая внимания на ее недопонятый тобою, надрывной и все выражающий выдох: эгоистичная и притворная, она погналась за тобою только для того лишь, чтобы однажды тебя привязать к себе верностью или чтобы не чувствовать себя в момент одинокой. Пришла одна точная, все объясняющая мысль: ты просто использовала на нее случайно способность! Ты точно просто как-то случайно, ненарочно и без злого умысла использовала способность постоянно, создавая себе, наверное, какую-то особую ауру — и потому никак не отвязывалась от тебя Кое, единственная оставшаяся в твоем окружении и составляющая его всего.

— Все завтра.

  Ты убежала так быстро, как могла, без оглядки и сомнений: нужно было прекратить действие способности.

   Ты преспокойно распивала вино, радовалась любимой сигаре, качалась под сладостную музыку темным вечерком на незастекленной террасе — и ничего не могло разрушить нирваны кроме корявого письма, написанного впопыхах, отправленного совершеноо секретно, с каплей чернил на конце недлинного предложения, будто кто-то прерывал адресанта.

  «Дост-кун решил играть вдолгую. Все твои старания не прошли даром, пав-»

  «Он что, опять назвал меня павлином? ...сам-то не оперился еще».

   Ты смяла письмо, разрывая его на маленькие-премаленькие кусочки, которые запихала потом в остатки табака: благодаря за предупреждение, ты решила, что это снова шуточные его слова, не имеющие под собой никакой глубины. Он, как и все, поднял тебя на смех, а ты терпеть не собиралась, ощериваясь гордым, грудью навыкат, орлом. Если Достоевский хотел играть, ты давала молчаливое согласие: его речи сладили слух, а запах свежести заполнял нос недоступными разуму феромонами. А если уж Николай заявлял, что твои старания, выражавшиеся в состоянии постоянного присутствия дара, не прошли даром, значит, ты чего-то стоила: как и всегда, впрочем, но доминация над таким демоном, как Федор, ставила тебя выше и Огая, и Чуи, и глупенькой Кое. Ты никогда до того не пыталась встать на ступень выше их, не видя в том никакой выгоды и получая приличное жалованье с хозяйских рук: но может, если ты чего-то стоила... Ты встряхнула головой, разгоняя вокруг летающие волосы и штопором открывая бутылку шампанского, которое в желудке перемешивала попеременно с вином.

   Как одержимый, Федор перетащил твое постельное белье на свою скудную кровать, в нем утопая; как изголодавшийся, пользовался твоим зеркалом, рассматривая пережившее многое лицо, осунувшееся от тяжести долголетия; как невменяемый, пересматривал камеры, на которых оставались следы твоих длинных платьев и кончики тяжелящих плечи натуральных шуб; как одурманенный, отправлял своих людей на службу в твой штат прислуги, который ты и в лицо-то редко видела, да через них получал сведения о том, чем занимался его сошедший ангел, переметнувшийся к демонам. Николай изредка появлялся на задворках кабинета с высокими потолками, жалостливо складывая брови и удивляясь, как такой человек, как ты, довольствуется ролью бегающей от одного к другому любовницы: в любом случае, Гоголь не имел над Достоевским и капли власти. Его другу удалось что-то почувствовать.

Дазай

  В любовниках иссякла та живительная сила, которая давала тебе стимул продолжать ваши встречи; в Мафии все было слишком спокойно даже для времен, когда не обострялись заново отношения между организациями; в расписании ты не находила интересных дел и оттого, просыпаясь, с самого утра покачивала скучающе ногой под столом в ожидании какого-нибудь угодившего в твои сети симпатичного мужчины. И такой появился, будто слышали небеса твои желания: да только появился он так случайно, что лучше бы и не встречался на твоем пути.

   Непутевые работницы дорогого, но ничего из себя не представляющего ресторана вывели тебя до такой степени изнемождения от их непонимания своей роли: что такого, если ты облила ее вином за то, что она не смогла его нормально подать?: что ты, оплатив счет без чаевых, практически сразу вылетела оттуда охотничьей стрелой, даже не заведя за время бизнес-ланча интересных знакомств. Повсюду сопровождали тебя уродливые лица, развязные дети, их усталые родители и спешившие офисные работники, каких ты видела и в Мафии, и на улицах, и везде, где не появлялась бы твоя фигура; каждый из них проплывал мимо твоей гордо поднятой головы бледным пятном, не оставившим в памяти достаточного отпечатка грубой ладони. Побольше оголяя плечи, чтобы похвастаться перед некоторыми «замухрышками» роскошью тонких литых ожерелий и мягкостью ключиц, ты шествовала выработанной модельной походкой, покачивая бедрами, но лицо твое, прищуренное и не желавшее сталкиваться с кем-то плечами, говорило больше всего остального. Ты все-таки столкнулась, врезавшись неосторожно в чье-то широкое плечо, появившееся из угла, и создавши недоразумение, в котором, спасибо дару, ты должна была выйти победительницей. Кофейное пальто, зеленая подвеска, неаккуратно завязанные бинты... Тот, о ком тебе рассказывал Мори, душевными вечерами показывая старые его фотографии с какой-то отцовской ностальгией и от кого предостерегал Чуя, при каждом стучании этого имени на языке складывая зубы в крошку.

— Ох, миледи, я прошу вашего прощения за столь ужасное...

   Глаза его наконец-то встретились с твоими, уже окрашенными в приторный розовый с оттенком похотливо тягучего бордового, поймали шепетания губ, произносящиз слова, на первый взгляд бессвязные, про какие-то там нелепые чувства, руки мужские все еще держали женские ладони, протянутые ему в качестве получения извинения: и к ним прильнули уже дазаевские розоватые тонкие губки, виноватые перед всем миром за осквернение твоего прекрасного, такого светящегося полной жизнью плеча.

— В качестве извинения я приняла бы только обед. Дорогой обед.

   Второй, конечно, но обед: никогда ты не верила тем, кто говорил, что тяжким днем можно наесться одной порцией размером с длину твоих ногтей. Осаму, окрыленный, услужливо поклонился, сгибая вязкие свои ноги в попуприсяде, и под звук мартовских котов повел тебя в «один прелестный ресторанчик», откуда однажды сбежал с неоплаченным счетом через приоткрытое окно санузла, но, благодаря связям Огая, так и не попал в черный список по столь глупой причине; все время дороги Дазай молился о том, чтобы остались еще хоть какие-то не спущенные на алкоголь накопления с мафиозных времен.

— Госпожа моего сердца, я уверен, что ваше имя так же прекрасно, как и вы сами!

— Ω.

  — О да, я так и знал!

   Тебе всегда было смешно с того, как ты могла спокойно молчать, в опьяненные сами себе придумывали какую-то любовную историю и факты о тебе, совершенно фальшивые, но клеящиеся с их идеализированным представлением ваших отношений; а если уж такой важный человек, как Дазай, добровольно с тобой столкнулся, явно имея какие-то планы, ты никак не могла отказать в том, чтобы на краткий миг подарить ему любовь и, может быть, даже выведать что-нибудь об Агенстве, дабы Огай по-своему похвалил тебя, а позже и горячо отблагодарил.

— Надеюсь, такой девушке, как ты, не приходится работать?

— О, к сожалению, моя работа очень тяжела... Я дарю людям любовь.

   Осаму неествественно, под влиянием эйфорических наваждений рассмеялся, находя тебя самым веселым существом на земле с отменейшим чувства юмора; грудь его раздувалась от потоков воздуха, а подвеска подскакивала от непродиктованных движений тела, да голова его пребывала в состоянии сильнейшего опьянения любовными парами. Наслаждаясь дороговизной тканей, ты смиренно держала его под локоть, иногда прикладываясь головой к предплечью, чтобы уж точно не решил он внезапно сменить курс и направиться в офис Агенства.

— Вы уж точно скрасите мое одиночество... Знаете, я так невероятно одинок!

  «А кто нет?» — думала ты, сжимая его мягкие бинты на запястье, обволакивающие твои внутренности: показалось, под бинтами были какие-то продольные бугорки. Ты понадеялась, что Дазай здоров — а то Огай бы не понял.

— Несомненно, я понимаю твою боль, милый...

   Ты сама сплевывала от своих слов, но, по крайней мере, Осаму часто признан был довольно симпатичным молодым человеком, способным разрушать женские сердца: да почему-то он тем не пользовался и предпочитал приевшееся психологическое и физическое насилие в одном дурманящем флаконе. Твои каблуки касались боков его налакированных туфель, над которыми корпел он не один час; ноздрей касался запах яблочно-шоколадного шампуня от довольно элитного производителя — неужели тебе удалось сорвать джекпот в замесе со смертельной опасностью и дьявольской привлекательностью запретного плода?

   Несмотря на чары, даже Осаму удивился твоему аппетиту: а ты, пируя за чужой счет, жалостливо сложила губки, раскрывая веер ресниц и придумывая плаксивую историю о том, что твой несуществующий бизнес внезапно обанкротился, потому тебе приходится перебиваться сухими крупами и остатками горелого мяса, полученного от какой-нибудь благотворительной организации. Когда взор его опустился на твои украшения, ты возмущенно вздохнула, почти оскорбленная — и Осаму тут же вернулся к алкоголю, совершенно забыв о любых подозрениях, успевших проскользнуть в его на миг протрезвевшей голове. Отведав десерта в виде дазаевской карточке, прикладывающейчя к терминалу, ты довзолила ему задержаться на твоем обнаженном позвоночнике чуть дольше разрешаемого всеми уставами, отчего томящееся пламя любви в Осаму загорелось лишь немного больше — как оказалось позже, Дазай не был привернженцем телесных контактов и молниеносных сближений с кем бы то ни было.

  Совсем потемнело, благо, у тебя было несколько дней выходных: казалось, сам Огай томился от скуки, перепробовав на Элис все платья Йокогамы. Раскрывать Дазаю место своего обитания было бы самоубийством, и, чтобы взять от прелестнейшего просветленного дня, все соки, ты предложила то, что обычно адресовалось тебе:

— Найдется ли у тебя место для одной хрупкой дамы?

   Дазай на секунду остановился, резко и внезапно, и тебе успело показаться, что чары раздробились о скалы его окруженного стенами сердца; но Осаму, сжав на мгновение кулаки, только воодушевленно кивнул, будто ничего не произошло.

— Но не думаю, что тебя удовлетворят мои условия.

— О, что ты...

   И с этой же фразой ступила ты на порог однокомнатной квартирки в общежитии, по лестницам которого вы смеясь и друг друга догоняя избегали столкновения с каким-нибудь моралистом Доппо, который уж точно погнал бы бедного натерпевшегося Осаму с лестницы, или провидцем Рампо, который тут же раскусил бы твою принадлежность и точно должил бы блюдящему порядок о несовместимости двух организаций Фукудзаве. Мысленно с грустью вспомнив свою комнату, бывшую в два раза больше этого пристанища, ты звякнула подпиленными зубами и с немой благодарностью присела на футон, растеленный по середине комнаты на небольшом возвышении. Но когда Осаму, не раздеваясь, направился в коридор, ты непонимающе подняла брови, даже оскорбленная тем, что он не хотел делить с тобой тесное пространство и, как виделось, даже не рассчитывал на приятное, а ты свои умения не преувеличивала, продолжение.

— Дазай? Я оскорблена, — заявила ты с резким вздохом, прижимая к сердцу левую неверную руку; Дазай с глупой улыбочкой вернулся в комнату, соединенную с кухней, спиной, вздергивая плечами в виде комментария на все свои действия за долгий, полный близости день. — Я пойму, если ты не хочешь чего-то взрослого, но чтобы не делить со мной даже футона...

  Осаму оправдательно помахал руками, отгоняя от тебя все самовыдуманные обвинения во внезапной уродливости.

— Тебе будет некомфортно.

— Мне или тебе?

   Раскусанный, Осаму уничижительно понурил голову и скинул с плеч пальто, обнажая плечи, которые, как ты не догадывалась по кратким соприкосновениям, были наивысшей степенью искусства редко привлекательного после тяжелого пути мужского тела; отгоняя с сердца все намеки на внезапную симпатию, ты приспустила платье, открывая больше обзора на поддерживаемые косточками бра груди, к которым Осаму отнесся только как к обычной части кровянистого и молочного человеческого тела. Занявши правую часть футона, ты прилегла на руку в такой выверенной позе, чтобы ни один недостаток твоего живого, налившегося и давно не детского тела не вырвался наружу, тебя смущая: какой бы ты не была богиней, даже боги имели недостатки. Дазай, выключив слабый теплый свет, наоборот, закинул ногу на ногу и уложил голову на скрещенные за головой руки, не радуясь одолевающей его бессонице, вновь и вновь приходящей с возвышением луны; постукивая пальцами по прикрытому животу, ты точно так же пялилась в полуголый деревянный потолок.

— Ω?

  Ты вопросительно мыкнула, уже понемногу смыкая накрашенные красным веки.

— Ты когда-нибудь думала о самоубийстве?

— Смотря каким способом.

   Дазай загорелся, переворачиваясь на бок и встречаясь длинным любопытным носом с твоей щекой: в нем не потухала еще любовная энергетика.

— Ну, например, с помощью прочненькой веревки!

— Больно и нудно. Да и хорошие веревки дорогие.

  Он приподнял только одну бровь, додумывая, для чего тебе когда-то могли понадобиться веревки, и тут же предложил другой способ.

— Выпустить в себя пулю?

— Во-первых, у меня нет лицензии на оружие, во-вторых, это некрасиво.

  — О, так тебя волнует эстетическая часть!

   Вы не уснули, до утра обмениваясь способами и контраргументами, почему же жизнь может внезапно оказаться прекрасной.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

— Зачем ты вообще так сделала? — задался логичным вопросом Накахара, носком туфли отбивая улетающие вбок камни, выложенные аккуратно на берегу; повиливая, ты задумчиво начинала растягивать предложения и тут же замолкала, не находя никаких причин, кроме как твоих эгоистичных помыслов разбавить будничную суета вечерними похождениями. — Сколько раз я говорил с ним не связываться? Сколько раз я говорил про то, как он поступал?

— Мм, под сотню?

— Под миллион!

   Ты увернулась от летящего в твою сторону довольно увесистого камня, какип можно было прошибить голову без особых усилий; полы накахаровского плаща развивались от нашедшего на город вихря, а шляпа его еле держалась гравитацией на растрепанной голове с аккуратным тонким хвостиком. Переставляя ноги по гравию, ты загибала под пятки каблучки, дабы не упасть при первом же неудобном случае; Накахара то бурчал что-то под самурайский нос, то выкрикивал оскорбления, отчего ты возмущенно его парировала, не боясь возразить вышестоящему по статусу. Зная, что Чую легко можно было успокоить вмешательством в разум и вливанием подозрительно хорошего отношения по отношению к твоей фигуре, ты не вмешивалась в его больную голову, наслаждаясь единственными комичными сценками в рабочем процессе.

— А это? — возбужденно спрашивал Дазай, протягивая под нос занятому Ацущи рекламный букет с цветочными композициями; потерянный, Накаджима практически на все реагировал положительно, не находя ни слов, ни возражений, видевший букеты только за стенками витрин и на прилавках пожилых дам. Осаму каждый раз покачивал головой, недовольный вариантом, и опять закидывался животом на диван, переминая между пальц страницы.

— Что с ним? — раздался голос Акико, в перерыве между исследованиями зашедшая в главный офис, отделяемый от ее кабинета кучей мелких коридоров и завитков. Дазай, не приглашенный в беседу, через плечо показал ей буклет, в котором некоторые композиции вывел особенно ярко красным маркером, украденным, конечно же, из органайзера Куникиды, отсутствовавшего по причине очень серьезной, совсем не вписывающейся в расписание болезни. И тут Осаму, играющего икрами и стопами в легкой разминке затекших конечностей, осенило: девушка! Рампо, скрывавшийся в углу на широком диванчике, нервно постукивал пальцами правой руки по костяшкам левой, расположив локти на коленях в тяжелом мыслительном процессе и наблюдении за блаженным коллегой.

— Акико, за мной! — сквозило в его голосе воодушевление и такое прекрасное решение проблемы широкого выбора; Йосано пыталась отпереться аргументами про рабочее время, приемы, помощь — но сухая мужская рука была сильнее любых скользящих женских отказов. — Знаешь, это очень тяжело...

— Что тяжело?

  — Просто невыносимо...совершенно неправильно...

  Йосано больше не видела в Дазае того самого Дазая, который жалился потратить деньги хоть бы на не совсем настоящего краба в скудной забегаловке в спальных районах: теперь у него не только откуда-то появились деньги, но и породилось желание тратить их на вещи, не совсем привычные для мужчины и не имевшие под собой ни материальной, ни практичной ценности. Акико тащили между цветочных рядов и останавливали перед практически каждым цветочком с вопросом, достаточно ли он красив, хорош, богат, но без указания, кому же предназначается букет.

— Дазай, когда ты скажешь получателя, выбор станет намного легче, — отрезала Акико все последующие варианты, остановленная перед набором из распустившихся роз и полусонных георгин; Дазай встал глыбой, и Йосано, уже привыкшая не задерживаться на композициях больше двух минут, губою встретилась с резкостью его плеча, оставляя на кремовой фактуре отблеск красной, с вкрапинками черного, помады. Как очнувшийся от длительного внутреннего транса, Осаму ответил первое неубеждающее, что пришло в светлую голову:

— Получатель — конечно же, великий Дазай Осаму! Знаешь, в моей квартире так холодно и одиноко, что я решил разбавить интерьер.

   Йосано недоверчиво поджала губы, встречаясь лицом к лицу с той энергичностью, которая загоралась только в Рампо после тонны сладкого или в Кенджи после длительной работы и встречи с милым молочным скотом; взгляд его, такой же пустынный и проницательный, поймал отголосок ее недоверия и вынудил понимающе покачать головой, чтобы губы вынесли теперь подходящие для интерьера цветы. Не определившись окончательно даже после нескольких часов походов по различным цветочным центрам, Осаму взял несколько вариантов, скрепя сердце отдавая Йосано несколько менее впечатляющих букетов, чтобы растения не перевесили бедное, но широкое в плечах тело его набекрень.

  В караоке Осаму надрывал голосовые связки, пританцовывая в такт песен о ценности жизни; в баре ты стыдливо приопускала голову, выводя его плачущее тело на улицу, где пришлось обмывать нежное, с немного проблемной кожей лицо водой из самой чистой лужи; по утрам Осаму специально перевешивался через хлипкий балкон четвертого, скрытого с карт этажа, чтобы заставить тебя поволноваться за его здоровье: когда ты устало прикрывала лицо рукой, потягивая кофе и отворачиваясь от него, Осаму жалостно присаживался на копчик, обиженно дуя губы, потому что ты даже не покричала на него; ты через силу тянула мужчину от алкогольного отдела в любом магазине, в который приходилось заходить, когда ты резко хотела мороженого, а Дазай никак не мог отказать, доставая из закромов мафиозные запасы; видя отблеск волос рыжей бестии, недовольной вашими сношениями, ты специально подворачивала ногу в аккуратном каблучке, громко вскрикивая, получая порцию внимания и назло показывая Чуе язык, как насытивший кот разъяренному шпицу; проходя мимо элитных бутиков, ты горестно вздыхала, поблескивая глазами в сторону дизайнерского платья — и кем был бы Дазай, если бы отказал госпоже своего плененного навеки ложью сердца?

   В доме Дазая, в котором ты проводила вечера, не успевши сбежать от любовника пораньше, стало немного уютнее: не только цветы, но и дополнительный футон был им приобретен, чтобы не приходилось ютиться вам на тесном отрезке спальника — правда, ты предпочла бы широкую королевскую кровать. После нескольких ночей, проведенных вместе подряд: от пресыщения его присутствием вскоре начинало сводить скулы, но ты не уходила, теперь действующая по указке Огая «разбить сердце» непутевому комитетнику: ты милыми словами и ласковым голосом заставила Дазая покупать продукты, потому что теперь не только он жил впроголодь, а и ты обязана была по утрам выходить на пекло, если желудок, что ему было свойственно, требовал пищи. Заставлять его учиться готовить ты не решилась — видела результаты обращения с лезвиями на руках, шрамы на которых иногда выскальзывали из-под развязавшихся бинтов, которые Осаму поскорее натягивал на свое белое тело. Попойные вечера постепенно сходились на нет, заменяясь чаем и кофеином: правда, ты так до конца и не поняла, зачем он пил слаборазбавленный, крепкий и почти не подслащенный кофе на ночь с учетом его бессоницы — да только и бессоница уже почти сошла на нет, заменившись хоть и коротким, но глубоким и перезгружающим организм сном, в котором вокруг него кружилась то ты, то Ода. В моменты особой близости, когда он «вкидывал» намеки на свое прошлое или настоящее, от тебя скрываемое, Осаму будто пробуждался и резко остранялся, отчего ты в панике тянула его за руки на свои колени и, прикладываясь к тонким пальцам губами, нашептывала небылицы; Дазай успокаивался, но позже тебе показалось, что в усилении зависимости была твоя ошибка.

— Я не находила у него ничего...подозрительного. Кажется, он ведет обычную жизнь детектива, — пожимала ты плечами, пока вокруг кресел носилась Элис, а тебе унизительно досталось место сбоку от кресла босса в стойке на облитых маслами ногах; Огай задумчиво водил пальцами по обивке, иногда отгоняя Элис от стола со сладостями, когда та желала захватить за щеку второй за несколько минут эклер.

— И твоя способность никак не заканчивается, да? — напрягающе растянулись его привлекательные зрелые губы, поджимая кверху кончик прямого носа; ты недоуменно пожала плечами, до того решив не задумываться над глубинными смыслами и своими возможности, списав все между вами происходящее на твою божественность над всем божественным. Принцип был таков: не трогать, пока работает. — Дазай играет, это понятно...

— Так долго?

   С момента вашей первой, случайной, но такой удачной встречи прошло несколько месяцев, и за исключением детальных случаев никакого намека на хотя бы краткую трезвость сознания в нем не было: конечно, иногда его зрачки становились слишком тягучими, движения напряженными, а слова ложились нескладно и сбивались в бессвязную речь в сильнейшем алкогольном опьянении. В остальном ты не могла заподозрить Осаму ни в чем, а если бы и были косвенные признаки, ты не смогла бы отказаться от того гонорара, который тебе выделялся по факту твоего существования.

— Может быть, я обрела счастье? — насмешливо прервала ты тишину, сама не веря ни единому слову, падавшему с начищенного языка; Огай, как будто лаская собаку, посмотрел на тебя так, что во всем читалась невозможность обретения счастья либо с Дазаем, либо с тобой — тут уже приходилось додумывать самостоятельно. В сумке звякнул личный телефон, который от рабочего ты отличала по звуку уведомлений, и ты прекрасно знала, кто мог обрадовать тебя каким-нибудь предложением: кроме Дазая никто тебе и не писал по вопросам личного характера. Мори, осведомленный о единственной фигуре, скрашивающей твое одиночество, провожал тебя побегами радужек до самых дверей, на секунду остановив ораторским тоном:

— Перемани его в Мафию.

— Любишь виски? — Ты ответила уклончиво, пьющая все, что пьется, и евшая все, что естстся. — Я особенно пристрастился к нему после смерти дорого мне друга, но он почему-то редко его брал...из-за вкуса?

  Пока Дазай разговаривал сам с собою, ты пыталась подобрать ключи к тому, что побольше он тебе открылся: ни Огай, ни Чуя не рассказывали ничего ни о дорогом друге, ни о причины ухода Осаму из Мафии — Накахара вдавался только в послеуходовые подробности, когда еще не окрепший тогда Осаму портил ему жизнь всеми возможными способами, подорвав любимую машину и пустив на воздух близстоящие транспорты элитных компаний. Отвесив игривое исподлобье бармену и вызвав в нем небольшой тремор, на который Дазай, стоящий вне конкуренции, все равно посмотрел неодобрительно, с дьявольским прищуром, ты отпила немного «фирменного» виски, не находя в нем ничего по-настоящему фирменного: но стоило довериться дазаевскому выбору и молча принимать все, что он не предложит.

— Знаешь, мне тоже приходилось кое-кого терять... — перебила ты Осаму на полуслове, переплета в замок на дубовой непокрытой столещнице ваши разные по размеру пальцы. — Каким был твой друг?

  По правде, тебе не приходилось никого терять, а уж тем более по ним скорбеть: по крайней мере, умирали всегда те, кто тебе не нравился или к кому, как к большинству, ты не испытывала особой привязанности. Но кто сказал, что немного привираний могут повредить?

   Дазай, погружаясь в воспоминания, дернул мизинцем, некогда находившимся под угрозой отрубания. Ныне мужчина представал вполне себя осознающим, что наводило на неприятные мысли о словах человека, близко знавшего Осаму на протяжении почти десяти лет.

— Как и все честные, добрые и справедливые люди. Если бы не его смерть, я бы и дальше занимался тем... Тем, в чем не было моего предназначения.

   Ты не верила ни единому слову: люди не менялись, а бывших аморалов не бывало на свете, не съеденных совестью или не раздавленных моралистами. Ради образа, и так для Дазая идеализированного, ты грустно улыбалась, пытаясь придать себе вид человека, так же ушедшего в горестные события прошедших времен; правда, актерство у тебя всегда получалось плохо и пришлось вспомнить встреченную в переулке задавленную собаками кошку, вызвавшую больше рвотных позывов, чем слезных течений. Настенные часы отбили слабую полночь, но Осаму, казалось, и не собирался покидать теплого стула за длинной барной стойкой; не привыкшая к мужскому молчанию, ты неловко сжимала и разжимала губы, следя за движениями бармена в возрасте зрелости, корпящему над бокалами и стаканами без единого следа разводов, которые протирал он только от скуки, не имея возможности закрыться раньше из-за вашего присутствия. Сложенная на руках голова Дазая то впадала в сон, то пробуждалась на краткий миг, чтобы осушить ликера, прося добавки, и поиграться с твоими пальцами и побрякушками на запястьях: тишина служила ему оплотом комфорта. Ты зажгла последнюю за сегодня сигарету и, как жест доброй воли, протянула ее Осаму, принимающему с твоих рук подачки; изрезанные в порыве истеричности губы схватились за протянутое благоволие.

— Только ты даришь мне необходимое спокойствие, беладонна.

  «Как мило...тошнотворно мило и по-детски. На что ты рассчитываешь, Дазай?»

   При таких словах от кого-либо другого ты бы сбежала: так или иначе, эмоциональная близость ни с кем не была возможна в твоем конечном случае. Теперь Мори приказал терпеть и постепенно перекидывать человека, попавшему в паучьи липучие сети, на вашу сторону: если ты могла этот случай назвать своей, а не чужой стороной.

— Я знаю, Дазай, я знаю... — приговаривала ты, проходясь пальцами между светлых, с пробойками темного, кудряшек; твой милый, столь ненавидимый и заполняющий своим присутствием твою рутину рыцарь посапывал, отдавшись на растерзание твоим потаенным мыслям. Понадеявшись на более малый вес, чем можно было бы представить, ты оставила на столе купюры, стащенные из дазаевского кошелька, и через силу потащила Дазая по лестнице наверх, строго отказавшись от любой помощи бармена: только твои руки должны были быть на его теле в особо уязвимый момент, чтобы никого более Осаму вспомнить и не посмел. Благо, он додумался наконец-то использовать свою машину, права на которые выбивал ему через суд Куникида после пьяного вождения; ты уворотливо проскакивала мимо всех полицейских постов, при остановках искрясь подкрашенными нижними ресничками.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

   Его полуобнаженное тело, большая часть которого так и оставалась обмотанной бинтами за исключением проседающего торса и узкой голой груди, насилу поднялось с футона, отбившему ему последние здоровые части длинной спины; пересилив гордость, ты набросала омлет с остатками замороженных овощей и сделала две живительные кружки кофе, обжигающего небо при первом же горячем глотке. Осаму вздыхал рвано, как будто от недостка воздуха, хотя ты настежь открыла все окна, какие только былт в доме и создала непроходимый в коридорах сквознях, чтобы ни самой не сбежать, ни допустить Осаму куда-нибудь «свинтить» с самого утра, дабы не являть момент слабости. Тихо кряхтя и вздымаясь грудью, мужчина прополз от футона до приземистого стола, подбирая под себя ноги в монашеской позе: глазами он, как волк на зайца, отслеживал твои выверенные движения, которые, по правде, были для тебя совершенно новы — бытовыми мелочами занималась прислуга и наемники, получившие дозволение жить в твоем доме, но только в поболее отдаленной его части. От Мори никаких дальнейших распоряжений ты не получила, скрываясь с телефоном в укромной ванне с маленьким окошком под потолком; даже когда Босс узнал об инциденте, он только посмеялся, вдаваясь в появляющуюся у людей его возраста и жизненного опыта ностальгию о тех былых, славных временах, когда...когда ты не дослушала, откладывая телефон на какую-то еле живую полку и остатками пудры постаравшись вбить остатки трескающегося макияжа в кожу, поправляя упавшие на нижние веки наращеннын ресницы. Тебя всегда раздражала эта особенность Мори вывести базовый разговор о поручении и указаниях на какую-то ступень философских трактатов, какие в твоей голове запоминались неохотно, отрывками: но если бы то означало близость с Боссом, ты бы слушала с лепетом, детским обожанием, подбирая в рот кончиком языка тягучие слюнки и хлопая невинными глазками.

— Ты так хозяйственна! — удивлялся Дазай, фундаментальным навыкам так, будто ты взорвала ради него сверхновую, и, растягивая зачем-то звук «а», хлопал ладонями в предобеденной молитве: ты с внутренним смехом представляла, как такой человек мог бы вообще заявиться в святилища с общарпанной табличкой желаний перед предстоящим годом.

— Я бы делала так каждый день, если бы мы....неважно.

   Пустые обещания всегда были твоим главным козырем в борьбе на прогрызание ценностей: но Дазай, либо ослепленный чувством, либо не желавший замечать очевидного в состоянии эйфорического счастья, пленившего его молодое сердце, понял намек, тут же утыкаясь железными палочками в омлет. Конечно, ты еще не намекала на что-то слишком серьезное, видя его неготовность даже к типичным ситуационным отношениям; но тянуть тебе не хотелось, а годы почитаний и ненависти за идеально выполненную работу уже зарделись румянцем на горизонте уходящей жизни. Тишина тебя напрягала больше, чем возможные приглушенные звуки жевания; от мысли, что у Дазая отбился аппетит после твоего предложения, скрутило живот и засосало в полупустом желудке в признаке зарождающейся рвоты. «Хоть бы радио включил...»

— Я подумаю, — ответил Осаму с непринужденростью человека, которого заставили вместо вспахивания поля комментировать телепередачи. Зазвонивший телефон с высветившимся именем Куникиды спас тебя от дальнейших неловких столкновений с его непробиваемой стеной самолично выстроенного многолетнего одиночества. — Ох, работа, работа! — горестно вздыхал Дазай, закидывая в рот остатки омлета: ты не думала, что твое творение может оказаться вкуснее тряпки для протирания столешницы: и натягивая на плечи приталенную рубашку. На выходе из квартиры он остановился, немного помедлил, подбежал к тебе, отчего ты уже готова была схватиться за кухонный нож, и наскоро облюбовал щеку влажными теплыми губами, отчего внутри поднялся позыв тошноты; играючи Дазай помахал рукою, скрываясь вместе с отблеском клешей. Постучав ногтями по столу и поразмыслив, его кофе ты наскоро выпила.

   Ради маленькой шалости пришлось достаточно постараться и растратить остатки материнского благословения; но, как ты надеялась, каким-нибудь позним вечером Огай сокрушительно пожалеет, что ненароком столкнулся с тобою белками глаз, поддался влиянию и таки, под возмущения взбалмошенной Элис, которую пришлось урезонить, усадил тебя на пробитые колени, не потерявшие еще упругости и стойкости в силу продолжения физических упражнений. Ты наперебой рассказывала Мори какие-то бессмыслицы о жизни, подрагивая свисающими к полу стопами, освободившимися от каблуков; проводя по торсу его углублением талии, ты прижималась все ближе и ближе, пытаясь выкроить момент для захвата не то губ, не то щек его с легкой щетиной. Не теряя хватки, Мори поддакивал, после каждой истории спрашивая, что же там делается с бедным Дазаем, попавшим под влияние столь великой сказительницы, как попросила ты его себя называть в моменте, дабы получить толику власти над самым распространненым, убогим и низким человеческим чувством.

— Мори-сан, вы все одно и одно! — покрикивала ты, надувая губы и подражая Элис: сегодня тебе захотелось играть такой тип персонажей, чтобы хоть как-то разбавить серую, тягучую дазаевскую апатию, какая распространила свои явления и на твою жизнь, и так не блещущую красками. — Он на работе, а я оставила ему в ящике прослушку. Но не думаю, что вы услышите что-то интересное... — Ты зарылась головою в сгиб его плеча, макушкой касаясь гладкого уха.

— Как же ты не верна, — иронически заметил Мори, посильнее откидываясь в кресло и упокаивая голову чуть ниже верхушки; ты пожала плечами, специально сминая руки в районе груди и жалостливо вздыхая.

— Верности во мне, как в собаке.

— Дазай ненавидит собак.

— Тогда как в кошке, — улыбнулась ты одними глазами, скрытыми под каскадами волос; Мори, обожающий твое умение подстраиваться и в то же время ненавидящий твою любовь меняться под все обстоятельства беспринципно, похлопал тебя по голове, сняв перед тем перчатку. — А Осаму хочет на мне жениться, — внесла ты в разговор новую лепту, с надеждой на похвалу вскидывая голову в направлении повелителя; его полный печали, усталости и в то же время иронии взгляд прямо вынуждал твою нижнюю челюсть сомкнуться в недоумевающем раздражении.

— Я тебе сочувствую. Любой мужчина, кто возьмет тебя в жены, обречен.

«Еще бы это говорил холостяк, который кроме своих скальпелей никого и не ласкал!» — возмущалась ты, преуменьшая любовные его по молодости похождения и щетиня стройную, сделанную с хирургической точностью челюсть, которая нередко обтекалась особой формой из-за того, что собственную форму тела поддерживать было практически нереально при всех твоих слабостях.

— С другой стороны, через брак ты не только вернешь Дазая, но и ... Ты когда-нибудь проверяла пределы своего дара?

Ты махнула головой в отрицании.

— Тогда не переусердствуй. В этой схватке либо один из вас умрет, либо сойдет с ума окончательно. — Его зрачки повело в направлении твоего насупленного носа, который он поддел по-отцовски крайней фалангой указательного пальца; ты мыкнула, обращаясь мысленно к матери-прародительнице. — И я бы очень не хотел, чтобы это оказалась моя любимая миленькая сотрудница.

Миленькой тебя было не назвать, но любой комплимент со стороны Босса, сейчас такого глупого и ведомого, ты принимала со всепоглащающим наслаждением. На твое предложение о массаже он расслабленно согласился, раскладывая кресло.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

После нескольких практически ежедневных встреч с Дазаем, когда половина твоей одежды оставалась на его полках не после близости, а в следствие бессоных ночей, когда его возбужденное желание поговорить да посмотреть на созвездия в ясной ночи перекидывалось и на тебя, ты решила поиграть в «горячо-холодно», не оставляя Осаму иного выбора, кроме как прибиться к твоей милости. Личный телефон первые несколько дней ежеминутно разрывался от сообщений с различных номеров, а в сообщениях этих были приведены все стадии горевания; к своей любовной драме Осаму подключил почти всех, начиная вызывать логичные подозрения об адекватности его состояния — единственным в игре не участвовал Рампо, пытавшийся уличить тебя в закономерной лжи: хотя ложью влияние способности и нельзя было назвать, и ты могла бы законно защищаться от любых обвинений, скидывая все на дазаевскую слабость до близости хотя бы с единой живой душой: и отгородить обезумевшего Осаму от необдуманных действий. В ответ Дазай тактично ретировался, оставляя на Эдогаве счета за обеды и разбирательства с хозяинами очередного заведения, в которое удавалось коллегу заманить: непривычно для самого себя, Рампо молчаливо все оплачивал, но занимал столик еще на какое-то время, с нахмуренными бровями сжигая роговицы. На пятый день попытки достучаться до тебя, освежающей ноги в ванночке, прекратились, и ты даже на момент испугалась, что влияние твое оказалось, что было бы немыслимо, слишком слабо; но ты стратегически оставила в его квартире одно из наиболее дешевых золотых колец с остатками своего парфюма и частичек ороговевшей кожи, чтобы Осаму, только-только натыкаясь на него, тут же визуализировал тебя.

На пятнадцатый день ты решила, что пора бы показаться: как минимум, на голову наседал неугомонный Мори, уже продумывающий для Дазая «наказание». К полуночи проскальзывая мимо рядков одинаковых домой и остерегаясь от мужчин заряженным дамским пистолетом, ты пробежалась по лестнице, сравнивая шаги ног в одних лишь чулках с птичьими завываниями; дазаевская квартира, теперь плотно запертая и не принимающая тебя с теплотою, стояла перед тобою осажденной крепостью. Ты заискивающе приударила костяшками, сжимая все внешние шумы до минимума.

Распластанное тело Осаму, окруженное бутылками, банками и старыми подушками, не пошевелило даже последним нервом неходящей ноги, обстрагированное от внешнего чужеродного ему отныне мира. Ранее, даже когда Одасаку опрометчиво бросил его на произвол судьбы после своей гибели, Осаму не ощущал настолько сильного давление, как сковывающего кости, так и разжимавшегл внутренности; даже в помутненном сознании его проскальзывали мысли о неправильно, иррациональности, невозможности появления настолько одновременно глубокой и быстрой привязанности, которая пожирала все его дела в свое теплое нутро. Он не мог думать ни о работе, о которой никогда, впрочем, особо не думал, ни о делах насущных, например о том, успеет ли он на распродажу крабьего мяса в соседнюю префектуру, ни о новых способах самоубийства, каких у него накопилось сотни: Дазай просто лежал, делая это своей рутиной и поедая себя изнутри гнусными помышлениями. Но вот появился его луч надежды, настала его пора, переменились ветра, и твоя аккуратная ангельская ножка наконец-то окропила его мир девственной кровью первого пришествия; и загжлась в Дазае не видная доселе искра, понудившая его схватить тебя и повалить в свое гнездо сразу же, как только ты с вопросами, исходящими из под толщи воды, приблизалась к самодельному убежищу от всех невзгод.

— Дазай, ты невыносим и...! — Ты кричала, выбиваясь из той хватки, какую не видела даже у самых сильных или отчаянных в последний миг бойцов Мафии; Осаму, как мощные корни сплетения вековых дубов, удерживал тебя на одном месте, поближе к хладной груди, не давая и шанса переменить положения. Ни его лица, ни его рук не было видно, и исходя из этого ты не имела возможности предугадать последущие действия неудачно выбранного компаньона: но Дазай, даже на радость, смирившийся с течением судьбы лежал, ни говоря, ни дыша, ни живя. — Я поняла свою ошибку, поняла! — От безысходности твой голос переходил в начинавшийся плач навзрыд; не страшно, но противно было тебе утеплять его постель в положении, где была ты связана по рукам и ногам и во всех отрицательных смыслах принуждена извиняться за свою оплошность, которая подарила тебе несколько свободных, а в следствие и спокойных дней.

— Не уходи больше.

Его хриплый, непривычно скрипучий голос: видимо, его ленность дошла до того состояния, что он не дотягивался даже до воды, когда закончился и выветрился алкоголь: пригвоздил тебя тяжелой энергетикой к месту, ставя в нишу побежденной.

—  Я знаю, что ты состоишь в Мафии, я знаю, что мне нужно будет уйти, я знаю все... Но чувство было моим главным врагом.

«Если бы он догадывался о действии способности, он бы сказал, да? Сказал бы?!» — выводил твой разум все возможные предположения после пика нервного срыва. Осаму водил прохладными руками по твоим волосам, покрывшимся потом, по ушам, ставшими горящими, по углублениям кожи, превратившимися в вулканы; и ничего в нем не было следствием прошлого Дазая, скрытного и отдаленного от дел мира бренного, не допускавшего к себе ни учеников, ни наставников, жившего в мире ностальгии и боли, в каком не было места для новых эмоциональных потрясений. Ты не знала, говорил он так от чистого сердца, явились ли тебе его истинные мысли, было ли в нем хоть что-то от человека прошедшего времени, лелеял ли он тебя специально, осознавал ли свое положение, прикладывал ли руку к тому, чтобы снова чувствовать; но у тебя не было времени ни думать, ни додумывать — перед тобой стояли и прямо руководили всем существом миссия, статус и чувство удовлетворения от превосходства над человечеством. Главным стало то, чтобы он пообещал — и он произнес те заветные слова, от которых кровь твоя разлилась блаженным вином.

❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦❦

— Ты выставляешь меня бесчувственной! — злостно воскричала ты стоящему за спиной Чуе, который от нахлынувших нервов в руке прокручивал ножом-бабочкой с синим обрамлением; он змеей шикнул и выставил напоказ природные отточенные клыки, пережимавшие границу нижней губы.

—;Ты заставляешь его строить из себя...непонятно кого.

— О, как будто ты заботишься о его чувствах.

Ты всегда знала, как вывести Чую на то, чтобы он не мог сдержать язык за зубами — затронуть утекшее прошлое. Накахара, несмотря на принадлежность к Мафии и невыносимый характер, пытался жить по относительным чести, совести, давно похороненным рыцарским понятиям; ты, втайне насмехаясь, никогда не лезла в его личную жизнь, не испытывая к завидному холостяку даже денежного интереса. Но сейчас, раз уж Накахара решил тобою поманипулировать и даже, что возмутительно, попытаться указывать построение жизненных перепитий, ты вполне себе готова была сражаться за сохранение своей независимости.

— Тут вообще не про чувства! Ты поступаешь, как последняя тварь и, что немало важно, натравливаешь на нас Агенство.

— Добрейшие детективы поймут, почему он решил бросить все ради любви, — пожимала ты плечами, пока премилая служанка доканчивала твою прическу и вплетала в нее последнюю невидимку, на какой должна была держаться вся конструкция; незванный гость, ворвавшийся в безмолвную обитель несогласованным визитом и начавший обрушиваться на тебя нотациями после встречи со сменившим имидж Осаму, постукивал от накопленной и невышедшей злости ногой по линолеуму ценой, дороже его жизни. Виниловая пластинка, купленная тобою на каком-то захудалом аукционе, была вновь запущена заботливой служащей рукой; Чуя, казалось, не собирался покидать комнату.

— О, госпожа моего бедного сердца! — растянулся Дазай в долгом приветствии, чуть не прибивая распахнутой дверью накахорвский лоб, нахмуренный и весь изросшийся нехарактерными возрасту морщинами. Осаму взглянул на него холоднее, чем обычно, оценил возможную ситуацию и в расстройстве надул губы — не дождавшись брака, ты уже сейчас водила к себе мужчин! Как приверженец верности и некого целомудрия, конечно, в рамках его отчасти разгульной жизни, Дазай униженно опустился на колени, подбираясь к твоим голым ляжкам, еле прикрытым краем коротенького платьица. Ты, улыбаясь, распустила пальцы в сплетение его кудрей, игриво посматривая на Накахару, оставшегося с полуоткрытым, оскаленным ртом и глазами побольше, чем размер твоего вместительного кошелька. — Чихуахуа тебя обижает? — спросил он таким тоном, будто разговаривал с недалеким ребенком; ты, подыгривая и желая хоть как-то поставить Накахару на место, потому что сейчас действие твоего дара полностью концентрировалось на том, чтобы удержать Осаму, выдавила несколько тяжелых слезинок и удрученно кивнула. Широкие плечи его напряглись, поджилки затряслись, а бывший напарник, цыкнув и потерев переносицу, тут же удалился в направлении комитетской комнаты отдыха, не желая опять вступать с тобою в безрезультатную ссору.

Подчиняющееся расстилась перед тобой, Осаму сложил руки в локтях, уткнулся животом в отполированный пол и бродячим котом смотрел, как ты одним взмахом руки отгоняешл подальше персонал, молчаливый и безъязыковый, ставший свидетелями почти душераздирающий сцены; почти, если бы у тебя была тонкая душа или ощущение чужих эмоций, как своих. Две жалкие служанки спиною вышли в двери, прикрывая замки и не поднимая голов до тех пор, пока лопатками не коснулись холодных бордовых стен, обрамляющих вход в твое штабное жилище. Лаская и сюсюкаясь по большей части от скуки, чем от глубинного чувства, ты со смешками трепала Дазая по голове, завлекала ребристой вазочкой со сладостями, как приемного сына, тянула его за невидимый поводок, как подброшенного питомца, и все в этом действе доставляло тебе наивысшее удовольствие: не только Агенство тебе проиграло, но и дазаевская гениальность и на одном уровне не стояла с твоей силой, всеобъемлющей, над всеми стоящей, практически непобедимой. Ты гордилась тем, что откинула от себя любое человеческое начало, иначе не посмела бы никогда водить людей за струны израненных сердец, каждое из которых, даже самое жестокое, познавало любовь; ты пришла к пониманию, что только сама можешь возлюбить себя больше остальных на свете — а если любить можно только себя, нет смысла в том, чтобы спасать из бездны глубинного одиночества кого-то другого. Осаму в этой бездне и находился, начиная с младенчества и доканчивая нескорой старостью — но в том сказалась его природная неспособность наслаждаться кратковременным счастьем. Может быть, в следущей жизни он нашел бы в ком-то свое убежище: в следущей, но не в этой, где судьба уготовала ему гнаться за последним остатком чувства, пускай навязанного, лживого, поверхностного, но чувства, что он, хоть и ради корысти, кому-то был нужен.

Ты, стоя твердо, со смехом крутила по невидимому кругу шестящей оберткой надкусанной тобою конфеты, но даже ради этого Осаму готов был крутиться на месте на четвереньках и приоткрывать рот, чтобы зубами поймать объедки: достаточно было твоего слова, и он, точно, мог бы делать это и голым ради пущего унижения человеческого достоинства. Мори, питавший к Дазаю какие-никакие родительские чувства, советовал тебе не поступать с ним слишком жестоко: кто знал, сильны ли твои чары и сможешь ли ты удержать Осаму подле без действия способности. Мысленно ты возмущалась: Огай ставил тебя в один ряд с каким-нибудь Акутагавой! Но только тихо кивала, нашептывая самое слабое проклятье из своего арсенала, дабы цепи на теперь разбинтованной шее не растянулись достаточно, чтобы усилием переломить их каркас.

— Босс сказал, чтобы ты пришел к нему, — заявила ты без определенной цели, когда все игры наскучили и пришлось устроиться на пуфике, спиною чувствуя перебегания мелких, размером с щепотку, шариков; мужской нос зарылся в тепло между твоих ног, будто тот грелся от пронизывающего душу холода. Осаму, задумчиво вскинув голову, готовился уже встать и по одному звуку твоего голоса помчаться к тому, кого ненавидел, не видя благодетели; но в бездумном порыве схватила ты его за костяшки, смыкая между тонкими ладонями голые руки. Его глупый, пустой взгляд вынуждал зубы друг о друга скрежетать, а невысохшие глаза слезится вновь: как слепо бывает сердце.

— Мой ангел, мой ангел! — воскричал Дазай, как молитву, приникая смоченными языком губами к твоим розоватым венкам в прощелинах запястий; ты в отвращении скривилась, приподнимая кончик носа и задвигая в ухо нижнюю челюсть. Ангелом любви называли все, тебя близко не знающие: но кто мог знать близко того, кто скрывался от убитыми собственными руками совести, ответственности, намека на порядочность? — К черту босса, если у меня есть ты.

Ты металась между приказом и тем, как кольнуло от непонимания сердце; мужские руки сжали между пальцев мягкие ткани, оставляя на них синие отпечатки внешнего воздействия; в это время внутреннее воздействие поднимало по горлу ком смешанных меж собой продуктов, табачного дыма и примеси лекарств, закинутых в дальний край тумбы, от душевных расстройств. Зачем-то Мори прописывал тебе таблетки, лечащие от неизвестной болезни: тебе казалось, что он пытается выловить из тебя каплю человечности. Игриво коснулся Дазай языком твоих раздвинутых бедер, а ты в ответ наигранно смущенно вскрикнула, опираясь задней частью торса на согнутые локти. Ушли те кратковременная печаль и какое-то личное помутнение рассудка, совершенно тебе не свойственное. Дазай желал разделить вековое одиночество, а ты искала впечатлений: и в том вы сошлись идеально кто из личной инициативы, кто по принуждению — но это не имело значения, пока его кудри гладили твою кожу, облик высшего существа, не только ангела, но в первую очередь богини, между пальцев которой крутились веретена судеб.